Эта статья входит в число добротных статей

Бобок

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Бобок
Жанр фантастический рассказ
Автор Фёдор Достоевский
Язык оригинала русский
Дата написания 1873
Дата первой публикации 1873
Электронная версия
Логотип Викитеки Текст произведения в Викитеке

«Бобо́к» — фантастический рассказ Фёдора Достоевского, опубликованный в составе «Дневника писателя» в феврале 1873 году в газете «Гражданин»[1].

История возникновения[править | править код]

Идея рассказа возникла у Достоевского в январе 1873 года. С начала января писатель редактировал газету-журнал В. П. Мещерского «Гражданин», где печатались первые главы «Дневника писателя», работа над «Дневником» началась ещё в декабре 1872 года. 14 января в либеральной газете «Голос» (№ 14) появился отклик на первые выпуски «Дневника писателя», написанный журналистом Л. К. Панютиным (1831—1882), писавшим под псевдонимом Нил Адмирари. В заметке Панютина Достоевский был задет следующим грубым пассажем: «„Дневник писателя“ <…> напоминает известные записки, оканчивающиеся восклицанием: „А все-таки у алжирского бея на носу шишка!“ Довольно взглянуть на портрет автора „Дневника писателя“, выставленный в настоящее время в Академии художеств, чтобы почувствовать к г-ну Достоевскому ту самую „жалостливость“, над которою он так некстати глумится в своём журнале. Это портрет человека, истомлённого тяжким недугом»[1].

Достоевский устами героя «Бобка» ответил журналисту следующим образом: «Я не обижаюсь, я человек робкий; но, однако же, вот меня и сумасшедшим сделали. Списал с меня живописец портрет из случайности: „Всё-таки ты, говорит, литератор“. Я дался, он и выставил. Читаю: „Ступайте смотреть на это болезненное, близкое к помешательству лицо“. Оно пусть, но ведь как же, однако, так прямо в печати? В печати надо всё благородное; идеалов надо, а тут...» В конце рассказа портрет Достоевского упоминается ещё раз: «Снесу в „Гражданин“, там одного редактора портрет тоже выставили». Но Достоевский не ограничился упрёками на бестактность журналиста. Он решил использовать своё «сумасшествие» в качестве литературного приёма и написал рассказ от имени спившегося почти до белой горячки журналиста, страдающего галлюцинациями[2].

Сюжет рассказа[править | править код]

Портрет Ф. М. Достоевского работы Василия Перова, вызвавший насмешки Л. К. Панютина. Москва, ГТГ, 1872 года

Спившийся литератор замечает, что с ним происходит что-то странное: меняется характер, манера речи, болит голова, он начинает «видеть и слышать странные вещи. Не то чтобы голоса, а так как будто кто подле: „Бобок, бобок, бобок!“» (повествование ведётся от первого лица). В поисках развлечения он попал на похороны к дальнему родственнику. Пока в церкви шло отпевание, герой завернул в ресторанчик, где по обыкновению выпил. Затем он снова вернулся на кладбище и помог нести гроб. После похорон герой не поехал «из гордости» на поминки вместе со всеми, а остался на кладбище, сел на памятник, задумался, затем прилёг и забылся. Спустя некоторое время он начал явственно различать голоса. Сначала он не придал этому значения, а после прислушался и понял, что голоса исходили из загробного мира.

Голоса были приглушённые, «как будто рты были закрыты подушками». Герой окончательно проснулся и стал внимательно вслушиваться в разговоры. Всё следующее повествование составляют споры мертвецов друг с другом. Так продолжалось до тех пор, пока литератор не чихнул. После этого на кладбище всё смолкло, а главный действующий персонаж отправился домой в раздумьях об услышанном, решив навестить как-нибудь другое кладбище и послушать беседы других покойников.

Из разговоров трупов между собой герой узнал, что спустя несколько дней после «предварительной смерти» к мертвецам возвращается некое подобие сознания, обоняния, речи, но до этого времени тело должно «вылежаться». Наступает непродолжительное время (два-три месяца), когда человек (точнее, его останки) может в последний раз дать заключительную самооценку собственной жизнедеятельности перед тем, как окончательно уйти в небытие. В рассказе рефреном упоминается разлагающийся труп, который способен издавать лишь бессмысленные булькающие звуки «бобок, бобок, бобок». Это апофеоз деградации.

Аллюзии и подоплёка произведения[править | править код]

Выходка Панютина натолкнула писателя на мысль уподобить своего героя Поприщину — герою «Записок сумасшедшего», «Бобок» получил подзаголовок «Записки одного лица» Гоголя. Исследователи отмечают некоторую текстуальную близость двух произведений, однородность героев, стиля и жанра «Записок», «рубленный слог» монологической речи, мотивировки поступков героев Гоголя и Достоевского[2].

Псевдонимом Панютина Нил Адмирари, восходящего к изречению Квинта Горация Флакка nil admirari («ничему не удивляться»), навеяна сентенция Достоевского об удивлении:

Всему удивляться, конечно, глупо, а ничему не удивляться гораздо красивее и почему-то признано за хороший тон. Но вряд ли так в сущности. По-моему, ничему не удивляться гораздо глупее, чем всему удивляться. Да и кроме того: ничему не удивляться почти то же, что ничего и не уважать. Да глупый человек и не может уважать.

Фёдор Достоевский, Полное собрание сочинений в 30 т. Т. 21, «Бобок», стр. 44.

Кроме этого с именем Л. К. Панютина тесным образом связана сама идея «кладбищенского» произведения. В 1870 году Панютин опубликовал в «Голосе» фельетон, посвящённый гуляньям на Смоленском кладбище. Главное действующее лицо фельетона также наблюдает за поведением толпы на кладбище, анализирует «пьяные» разговоры пока ещё живых людей, а затем, утомившись, решает отдохнуть на одной из могил, предварительно попросив разрешение у покойника. Мертвец, разрешив утомлённому наблюдателю прикорнуть на его могиле, вступил с ним в разговоры, интересуясь обо всех новостях у живых, которые случились со времени его смерти. Заканчивается рассказ тем, что пьяного будит городовой[2].

Среди других литературных предшественников Достоевского в «загробной» теме можно назвать А. С. Пушкина («Когда за городом задумчив я брожу…») и В. Ф. Одоевского («Живой мертвец»).

Images.png Внешние изображения
Image-silk.png Спектакль «Бобок», реж. Г. Лифанов. Сцена 1
Image-silk.png Спектакль «Бобок», реж. Г. Лифанов. Сцена 2
Image-silk.png Спектакль «Бобок», реж. Г. Лифанов. Сцена 3
Image-silk.png Спектакль «Бобок», реж. Г. Лифанов. Сцена 4
Image-silk.png Спектакль «Бобок», реж. Г. Лифанов. Сцена 5

Комментаторы Достоевского указывают на два возможные источника возникновения слова «бобок»: Пётр Боборыкин, псевдоним Боб, переиначенный В. П. Бурениным в Пьер Бобо; писателя Болеслава Маркевича в литературных салонах также именовали Бобошка. Сладострастие покойницких разговоров, по этому же мнению, могло быть навеяно и юмористически обыграно мотивами романа Боборыкина «Жертва вечерняя» (1868), описание развратных оргий в котором было спародировано Достоевским в скабрезных разговорах мертвеца-Клиневича (персонажи Боборыкина Селадон Домбрович — прототип Д. В. Григорович, и Балдевич — прототип Б. М. Маркевич), не исключена аллюзия и к самой фамилии Маркевич. Пьер Бобо в облике тритона возникнет пять лет спустя в фельетоне Достоевского «Из дачных прогулок Кузьмы Пруткова и его друга»[2].

Кроме этого рассказ насыщен злободневными полемическими суждениями о журнальных оппонентах Достоевского — социологах А. И. Стронине, Н. К. Михайловском и П. Л. Лаврове: «Не люблю, когда при одном лишь общем образовании суются у нас разрешать специальности; а у нас это сплошь. Штатские лица любят судить о предметах военных и даже фельдмаршальских, а люди с инженерным образованием судят больше о философии и политической экономии». Весьма ироничными выглядят могильные споры о врачах: бывшие пациенты горько сетуют на то, что обратились к Шульцу, а не к Экку или Боткину.

В рассказе присутствует свой кладбищенский философ с «говорящим» именем Платон Николаевич, отдельными чертами напоминающий Н. Н. Страхова, — «наш доморощенный здешний философ, естественник и магистр». Однако мысли философа Платона Николаевича ближе к идеям о загробной жизни Сведенборга, нежели к рационалистической философии Страхова. В то же время подчёркнутый каламбур слов дух и душа, одушевление отчётливо навеян рассуждениями Страхова из книги «Мир как целое». Достоевский комически обыгрывает сюжет могильного воодушевления Клиневича, которое по сути состоит в зловонии, исходящем от этого духовно разложившегося персонажа — «Вонь будто бы из души». Из последующего текста становится ясно, что мертвецы слышат запах этого трупа, представляющий собой метафизический смрад, в отличие от естественного запаха разлагающегося человеческого тела, который мертвецы не могут слышать[1].

Очевидна перекличка с платоническими идеями о бессмертии души человека: согласно Платону, если «душа разлучается с телом, осквернённая и замаранная, ибо всегда была в связи с телом, угождала ему и любила его, зачарованная телом, его страстями и наслаждениями», то её удел, в таком случае, скитаться среди могил и в качестве возмездия за дурной образ жизни в прошлом вновь попасть «в оковы тела» ослов, ястребов, коршунов и тому подобных существ. Души мертвецов рассказа «Бобок» принадлежат именно к этой категории людей, избыточно плотской, сугубо материальной. Даже те немногие дни, отпущенные им сверх земной жизни, чтобы дать отчёт самим себе о свершённых ими земных делах, — «это, так сказать, последнее милосердие», — они посвящают «разврату последних упований», «особому сладострастью», безудержному суесловию[1].

В рассказе присутствуют аллюзии к произведениям самого Достоевского: князь Валковский, персонаж «Униженных и оскорблённых», литературный предшественник циника Клиневича, имел своим прототипом фельдмаршала П. М. Волконского, приближённого Николая I и поверенного в его любовных делах. Фигурируют Волоконские и в «Бобке». Среди персонажей рассказа одну из ключевых ролей играет надворный советник Лебезятников, знакомый читателям по роману «Преступление и наказание». Его функция обозначена «значащей» фамилией. Смысловой фамилией Первоедов наделён персонаж-генерал[2].

Псевдоним главного героя «одно лицо» восходит к В. П. Буренину, хотя в то же время «одно лицо» — собирательный образ петербургского журналиста. Ещё одним предшественником Клиневича исследователи Достоевского указывают литератора Кинаревича из физиологического очерка И. И. Панаева «Литературная тля» (1843). Этот очерк Панаева и его же очерк «Петербургский фельетонист» (1841) во многом послужили основой рассказа «Бобок». Рассуждениям о зловонии сопутствуют аллюзии к Ф. И. Тютчеву и его мысли: «Не плоть, а дух растлился в наши дни». Очевидны и аллюзии из Гоголя, поскольку души всех персонажей омертвели ещё при их земной жизни[2].

В целом рассказ «Бобок» характеризуется исследователями как современная российская аналогия к периоду поздней Римской империи[1].

Всё уходит в тело, всё бросается в телесный разврат и, чтоб пополнить недостающие высшие впечатления, раздражает свои нервы, своё тело всем, что только способно возбудить чувствительность. Самые чудовищные уклонения, самые ненормальные явления становятся мало-помалу обыкновенными.

Фёдор Достоевский, «Ответ „Русскому вестнику“», Полное собрание сочинений, т. XIX, стр. 135—136.

Отзывы критиков[править | править код]

Современники не оценили «кладбищенского» юмора писателя. Критика отозвалась о произведении как о бессодержательном и патологическом наброске, тем самым поддержав скандальное мнение Льва Панютина о «ненормальности» Достоевского. Журнал «Дело» в своём «Журнальном обозрении» отозвался таким образом: «…г-н Достоевский повествует, как на кладбище он подслушал разговоры погребённых уже покойников, как эти разлагающиеся трупы сплетничают, изъясняются в любви и т. д. Положим, что все это фантастические рассказы, но самый уже выбор таких сюжетов производит на читателя болезненное впечатление и заставляет подозревать, что у автора что-то неладно в верхнем этаже» (1873, № 12. С. 102; см. также: «Искра», 1873, 14 марта № 12 — стихотворный фельетон Д. Д. Минаева «Кому на Руси жить хорошо»)[1].

В XX столетии произведение было заново прочитано, и «гротескно-сатирический шедевр писателя был оценён по достоинству»[1]. Андрей Белый, Л. П. Гроссман, К. В. Мочульский, В. В. Вересаев интерпретировали произведение в символическом аспекте. М. М. Бахтин в книге «Проблемы поэтики Достоевского» для характеристики жанрового своеобразия «Бобка» вводит новое понятие «мениппея», — разновидность серьёзно-смехового жанра, которая восходит к Лукиану, Варрону, Сенеке, Петронию. По указанию Бахтина, жанр разговоров в царстве мёртвых был развит в русской литературе XVIII века[1]. Достоевский придал этому жанру новые силы: «Вряд ли мы ошибёмся, если скажем, что „Бобок“ по своей глубине и смелости — одна из величайших мениппей во всей мировой литературе», — пишет М. М. Бахтин[3].

Постановки[править | править код]

Экранизации[править | править код]

  • 2013, ООО "Кинокомпания "Рассвет", Москва. Короткометражный мультипликационный фильм "Бобок". Режиссер-постановщик Андрей Золотухин[8]

Примечания[править | править код]

  1. 1 2 3 4 5 6 7 8 Достоевский Ф. М. Бобок. — Полное собрание сочинений в 30 томах. — Л.: Наука, 1980. — Т. 21. — С. 41-54. — 551 с. — 55 000 экз.
  2. 1 2 3 4 5 6 Туниманов В. А. Примечания к рассказу «Бобок». Федор Михайлович Достоевский. Сайт «Поэты и писатели». Дата обращения 20 апреля 2012. Архивировано 18 сентября 2012 года.
  3. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского. — М.: Художественная литература, 1972. Архивная копия от 28 июля 2014 на Wayback Machine
  4. 1 2 Александринский театр.. Валерий Владимирович Фокин. Дата обращения 19 июля 2014.
  5. Театр кукол. Екатеринбург (недоступная ссылка). Бобок. «Екатеринбургский Театр Кукол» (2009—2014). Дата обращения 19 июля 2014. Архивировано 28 июля 2014 года.
  6. Грошева, Илона Школа жизни.ру. Радиотеатр Дмитрия Креминского. Что слышно?. ООО «Медио» (11.01.2009). Дата обращения 8 января 2015.
  7. Роман Демидов; Вера Лунёва. Прямая речь: Ежеквартальный журнал. «Вино из одуванчиков» позвало в Авиньон (08.2013). Дата обращения 19 июля 2014.
  8. Марина Охримовская. #24кадравсекунду: Андрей Золотухин. Клуб Крылья / Schwingen.net (9 марта 2018).

Литература[править | править код]

Ссылки[править | править код]