Великая трансформация

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени
Общая информация
Автор Карл Поланьи
Тип письменное произведение[d]
Жанр Культурная антропология
Оригинальная версия
Название The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time
Язык английский
Место издания New York
Издательство Farrar & Rinehart
Год издания 1944
Русская версия
Переводчик А. Васильев, Сергей Федоров, Александр Шурбелев
Составитель Сергей Федоров
Издательство Алетейя
Год издания 2002 год
Страниц 320
ISBN 5-89329-532-3, 84-7731-047-5, 968-16-3622-8, 968-16-7078-7, 0-8070-5643-X

Великая трансформация (англ. The Great Transformation) — историческое и экономическое исследование американского учёного венгерского происхождения Карла Поланьи. Впервые опубликованная в 1944 году, на 2019-й год книга переведена на 15 языков[1].

Исследование было посвящено политическим и социальным процессам, протекавшим в Англии в эпоху становления и развития капитализма. Поланьи утверждает, что современные рыночную экономику и национальное государство следует воспринимать и исследовать не по отдельности, но как единое явление, порождённое человечеством, и названное Поланьи обществом рынка (рыночным обществом). Поланьи утверждал, что развитие государства и современной рыночной экономики на протяжении истории шли рука об руку. Государство, рассуждал Поланьи, было необходимо для проведения и ускорения изменения социальной структуры общества, что требовалось рыночной капиталистической экономике, а капитализм, в свою очередь, нуждался в мощном государстве, чтобы сглаживать свои внутренние противоречия. Согласно Поланьи, эти процессы подразумевали разрушение устоявшегося социального порядка, существовавшего на протяжении большей части человеческой истории, и именно поэтому он делал такой акцент на грандиозности перемен.

Эмпирическая база его исследования в значительной степени полагалась на систему Спинхемленда, которую он рассматривал не только как последнюю попытку класса землевладельцев сохранить традиционную экономическую систему и социальный порядок, но и как меру оборонительного характера части общества, пытавшейся смягчить последствия одного из наиболее жестоких периодов экономического развития. Также книга отражает позицию Поланьи, что рыночное капиталистическое общество нежизнеспособно и должно быть заменено более справедливой общественной системой.

Поланьи наносит удар по ортодоксальному либеральному стереотипу о развитии капитализма, утверждая, что так называемый принцип невмешательства (фр. laissez-faire) осуществлялся планомерно, в то время как социальный протекционизм был спонтанной реакцией на общественные изменения, вызванные неограниченным свободным рынком. Он утверждает, что формирование «свободного» рынка требует разделения общества на экономическую и политическую сферы. Поланьи не отрицал, что рынок принёс неслыханный рост материального богатства, однако не стоит, на его взгляд, сводить всё только к этому. Поскольку рынок берёт землю, труд и деньги как «фиктивные предметы потребления» (фиктивные потому, что не обладают качествами, способными быть выраженными через формальную рациональность рынка), то подчиняет сущность общества своим законам. Это, говорит он, с одной стороны, результат масштабных социальных разрушений старых структур, а с другой — стихийных мер общества по своей защите. Поскольку рынок пытается выделить себя из ткани общества, социальный протекционизм является естественным ответом; это он называет «встречным движением». Поланьи не воспринимал экономику как изолированное от других общественных сфер явление, он считал, что она пребывает в неразрывной связи с другими сферами.

Содержание[править | править код]

Книга писалась во время Второй мировой войны под влиянием Великой депрессии, общего духа «революционных тридцатых» — кризиса политики свободной торговли, системы золотого стандарта и либеральной демократии; попыток фашизма, коммунизма и политики Нового курса перестроить общество[1]. Автор не считал свою работу научной монографией, хотя она имела научный базис; книга предназначалась широкой аудитории и не писалась для академических коллег или из карьерных соображений[2]. Он надеялся повлиять на дебаты о политическом устройстве послевоенного мира. Поланьи пытался понять, какие исторические силы привели к Первой мировой войне, к Великой депрессии и Новому курсу, подъему 1920-е и 1930-е годы популистских, националистических и авторитарных социальных движений — к возвышению фашизма и Второй мировой войне; глубокое понимание причин ужасных событий позволило бы предотвратить войны и варварства в будущем. Поланьи обратился к истокам современности — промышленной революции в Англии в начале XIX века: «чтобы понять германский фашизм, мы должны вернуться в рикардианскую Англию»[3][4].

Название книги, с одной стороны, отсылает к «великой трансформации европейской цивилизации» (по выражению Стиглица), переходу от традиционного общества к индустриальному; с другой стороны, намекает на социально-политическую драму, которая развертывалась в первой половине XX века после начала Первой мировой войны — Поланьи начинает книгу с констатации, что «цивилизация XIX века потерпела крушение»[5]. Первая трансформация знаменует переход от меркантилизма XVIII века к обществу рынка в XIX веке. Крах рыночного общества в начале XX века приводит к фашизму и мировой войне. Поланьи намеревался более детально исследовать вторую трансформацию, однако оба описания остались неполными[6].

В первой части книги Поланьи рассматривает либеральный порядок XIX века[5], его возвышение и последовавший крах в начале XX века[6]. Обычно эти процессы описывали через такие каузальные факторы, как экономические спады и подъемы, кредитные и валютные кризисы, борьба за колонии, сепаратистские движения, дипломатические промахи. Поланьи, не отрицая эти аспекты, предложил более глубокое объяснение, анализ главных экономических и политических институтов XIX века, «источником и порождающей моделью» которых был саморегулирующийся рынок[7]. Согласно Поланьи,

Цивилизация XIX в. основывалась на четырех институтах. Первым из них была система равновесия сил, в течение ста лет предотвращавшая сколько-нибудь длительные и разрушительные войны между великими державами; вторым — международный золотой стандарт, символизирующий совершенно уникальную организацию мировой экономики; третьим — саморегулирующийся рынок, обеспечивший неслыханный рост материального процветания, и, наконец, четвертым — либеральное государство. При одном способе классификации два из этих институтов являются экономическими, два — политическими; при классификации по другому принципу два попадают в разряд национальных, два — в разряд международных. Их взаимодействие и определило в главных чертах историю нашей цивилизации.

Вопреки традиционным подходам, согласно которым капитализм XIX века возник как результат постепенного расширения начиная со Средних веков местной и дальней торговли, для Поланьи переход Англии от общества меркантилизма к обществу рынка не был неизбежным и эволюционным. Хотя многочисленные рынки существовали с XVI века, для их определяющей роли не было никаких оснований. Напротив, рынки регулировались и ограничивались. В эпоху меркантилизма и местную, и дальнюю торговлю регулировали либо государство, либо горожане, которые противодействовали созданию национальных рынков . Поланьи подчеркнул значение целенаправленной политики меркантилизма — национальные рынки были созданы государственными стратегиями, которые исходили из того, что экономическое развитие было необходимо для усиления государства. Для создания рыночного общества было недостаточно национальных рынков. Согласно Поланьи, на социетальном уровне требовался более фундаментальный поворот — природа, деньги и люди должны стать «фиктивными товарами» — землей, капиталом и трудом[8]. Поланьи подчеркивал уникальность современной рыночной экономики[9][10], которая «может функционировать только в рыночном обществе» [11]. В отличие от домодерных обществ, рыночная экономика опирается на коммодификацию земли, труда и денег (в терминах Поланьи, «фиктивных товаров»). Здесь Поланьи, отмечает Дейл, проводит моральную критику классического либерализма, в котором идея труда как товара занимала важное место (Рикардо)[12].

Спинхемленд[править | править код]

Поланьи отмечает в последней четверти 18 века резкий рост бедности и, как следствие, нестабильности. Нищета (пауперизм) в деревне прямо следовала из развития мировой торговли, хотя современники не связывали эти процессы между собой. Землевладельцы испытывали страх как перед восстанием пауперов, так и перед вымиранием деревни, поскольку бедняков привлекали более высокие зарплаты на промышленных предприятиях — в сельской местности росла безработица[13][14]. Закон Спинхемленда, принятый в 1795 году на юге Англии, предусматривал выдачу беднякам денежных пособий (их размер высчитывался по шкале в соответствии с ценами на хлеб). Закон гарантировал беднякам минимальный доход в дополнение к заработку и, согласно Поланьи, вводил новое социально-экономическое право — «право на жизнь». Эта «система денежной помощи» была задумана как чрезвычайная мера, но вскоре получила распространение как в сельской местности, так и в промышленных районах[13][15].

В качестве ответа на структурные проблемы закон Спинхемленда был призван, с одной стороны, защитить интересы рабочей силы в сельской местности, а с другой стороны, предотвратить бродяжничество[13]. По оценке Поланьи, введение «права на жизнь» на протяжении последующих четырех десятков лет способствовало патернализму, поскольку укрепило политическую власть землевладельцев на местах. Система Спинхемленда успешно сдерживала формирование национального рынка труда в период наиболее интенсивного промышленного развития, поскольку замедляла отток дешёвой рабочей силы из деревни[16][13]. Хотя закон должен был предотвратить пролетаризацию бедняков, его разрушительные последствия, напротив, привели к их массовой пауперизации[17], тотальной деморализации и утрате достоинства. По словам Поланьи, Спинхемленд принес выгоду только работодателям, у которых не было стимула выплачивать достойную заработную плату, поскольку разницу взяло на себя государство. Заработная плата упала ниже прожиточного минимума, а выплаты работникам со стороны приходов, напротив, существенно выросли. У бедняков была подорвана мотивация к труду, они фактически превратились в пауперов. Как отмечают Блок и Сомерс, автор книги не идеализировал Спинхемленд, не противопоставлял его добродетели порокам рыночного капитализма, а отмечал негативные последствия[18]. Поланьи указывал на противоречие между ранней формой социального обеспечения и возникновением рынка труда как такового. Система Спинхемленда, с одной стороны, принуждала рабочих зарабатывать на жизнь продажей своего труда и, с другой стороны, давала некоторую защиту в условиях рынка. Принятые в 1799—1800 годах законы против рабочих союзов приравняли их деятельность к государственной измене. Рабочие лишились возможности коллективно отстаивать свои интересы в рамках закона и, в отличие от работодателей, в конечном счете не смогли сформировать отдельный социальный класс[19][20].

Согласно Поланьи, политическая победа английской буржуазии состоялась в 1832 году, а в 1834 году т. н. «Реформа закона о бедных» отменила пособия Спинхемленда, устранив препятствие к формированию рынка труда. Поланьи расценивал акт 1834 года как наиболее «безжалостную социальную реформу» Нового времени, проведенную с «наукообразной жестокостью». Упразднение «права на жизнь» не оставило беднякам выбора, они были вынуждены покинуть деревню и либо переселиться в работные дома (что было унизительно), либо оказаться брошенными на произвол судьбы: «если Спинхемленд означал медленное загнивание вследствие неподвижности, то теперь главной опасностью была гибель из-за незащищенности». Реформа представляла коренной институциональный поворот: английским рабочим, чтобы выжить, необходимо было продавать себя. Эта «радикальная трансформация» одномоментно превратила рабочих в фиктивный товар; по словам Поланьи, «говорить о существовании промышленного капитализма как социальной системы до этого времени мы не вправе»[21][22][23]. Как отмечают Блок и Соммерс, рассмотрение системы Спинхемленда (от учреждения до её отмены) позволяет автору показать, что рынок не развивался эволюционно и беспрерывно, а был политически сконструирован, насильственно учрежден с помощью государственного или политического вмешательства (реформа 1834 года). Этот тезис лежит в основе идеи того, что рыночное общество XIX века и его идеология являлись совершенно новыми и уникальными образованиями в человеческой истории[24].

«Либеральный символ веры»[править | править код]

Поланьи утверждает[24], что контекст дискуссий вокруг Спинхемленда определил основные положения либеральной экономической идеологии: «обезумевший от ужасов Спинхемленда человек бросился искать спасения в утопии рыночной экономики»[25][26]. Архитекторы рынка труда – Мальтус, Рикардо, Бентам и другие – выводили умозаключения на основе Спинхемленда, сформулировав, например, т. н. «железный закон заработной платы». Мальтус, обосновывая необходимость низкой оплаты труда, ссылался на «природные» или биологические основания; зарождающееся рыночное общество, по словам Поланьи, «основывалось на жестоких реалиях Природы… конкурентное общество было поставлено под защиту закона джунглей»[27][25]. Однако «законы» Мальтуса и Рикардо не имели никакого отношения к функционированию капиталистической системы просто потому, что в тот период она еще не возникла[25].

Для Поланьи классическая политическая экономия включала два аспекта: эвристическая схема, объясняющая механику социальных изменений и прескриптивная теория (либеральная доктрина) их направленности и темпа. С одной стороны, постулировалась естественность в развитии «общества рынка», а с другой стороны, это развитие являлось следствием природной склонности индивида к материальной выгоде, способности производить и обменивать товары. Эта склонность приводит к разделению труда и отношениям обмена, её расширение на различные социальные группы и области деятельности позволяет непреднамеренно, но эффективно разрешить вопрос социальной справедливости, общего блага. Либеральные теоретики утилитаризма скептически воспринимали добродетельное поведение или альтруистическое сотрудничество, рассматривая политику и государственное управление как посягательство на личную свободу и саморегулирующийся рынок; социальные институты должны были соответствовать описанной природной склонности[28]. Эти два аспекта политической экономии — непреднамеренные следствия и возможность «рыночного общества» — и стали предметом критики в «Великой трансформации»[29].

Поланьи стремился развенчать основы этого, с его точки зрения, идеологического нарратива: попытка полностью «разукоренить» экономику и построить рыночное общество представляла в чистом виде утопию, реализация которой привела бы лишь к негативным и даже катастрофическим последствиям. Вопреки представлениям о саморегуляции, рыночный механизм требовал постоянного вмешательства. С одной стороны, его приходилось ограждать от воздействия извне, от тех, кто пытался сохранить «свой социальный статус, свои социальные права, свои социальные преимущества»[30][29]. С другой стороны, ограничений требовало стремление к прибыли у самих капиталистов: «даже само капиталистическое предприятие надо было защищать от неограниченного воздействия рыночного механизма.»[31][29]. Рыночное общество утопично, поскольку структурно невозможно: во-первых, оно не способно обеспечивать условия собственного воспроизводства и, во-вторых, оно приводит к социальным издержкам его политической поддержки[29].

Двойное движение: укоренённость, разукоренение, контрдвижение[править | править код]

Один из самых знаменитых концептов книги — «двойное движение», обозначавшее взаимодействие между силами, которые способствуют возникновению и экспансии рыночного общества, и практически одновременной реакцией на него — «противоположным процессом», встречным или «контрдвижением». Последнее для Поланьи воплощалось не только в рабочем движении, но и в реакционных и явно антидемократических силах[3]. Еще в начале 1930-х годов Поланьи писал о «бездне» между экономической и политической сферами, которые обособились друг от друга и ведут войну между собой; эта мысль повторялась в лекциях 1940 года применительно к Европе периода после Первой мировой войны[32]. В «Великой трансформации» Поланьи следующим образом определял «двойное движение»[33]:

Его можно представить как действие в обществе двух организующих принципов, каждый из которых ставил перед собой специфические институциональные цели, опирался на определенные социальные силы и использовал характерные для него методы. Одним из них был принцип экономического либерализма, стремившийся к созданию саморегулирующегося рынка, опиравшийся на поддержку торгово-промышленных слоев и в качестве своих методов широко использовавший laissez-faire и свободную торговлю; другим — принцип социальной защиты, имевший своей целью охрану человека, природы, а также производственной организации, опиравшийся на неодинаковую поддержку тех, кого пагубное влияние рынка затрагивало самым непосредственным образом — прежде всего, но не исключительно, рабочих и землевладельцев, — и использовавший в качестве своих методов протекционистское законодательство, союзы с ограниченным членством и другие инструменты вмешательства.

Контрдвижение, согласно Поланьи, представляло многосоставной процесс, на разных стадиях которого действовали различные акторы и мотивы. Поланьи выделял три главных этапа: (1) период Спинхемленда (1795-1834), революции сельском хозяйстве, которая хронологически предшествовала индустриальной революции и рыночной экономике; главными акторами контрдвижения против коммодификации земли и сельскохозяйственного труда были землевладельцы и простолюдины; (2) переходный период, десятилетие после 1834 года, с «лишениями, вызванными реформой Закона о бедных»; (3) третья стадия (1834—1870), частью совпадавшая со второй, период собственно рыночной экономики и наибольшего (негативного) влияния конкурентного рынка труда[34][17].

Идея двойного движения привлекла широкое внимание социологов и политических теоретиков[35] и спровоцировала многочисленные дискуссии. Его можно рассматривать в контексте функционалистской социологии Дюркгейма и гегельяно-марксистской традиции[36]. Одни критики усматривали в двойном движении метафору классовой борьбы; другие, напротив, считали, что оно обозначало объединение противоборствующих социальных групп[37]. Как полагает Грегори Баум, теория двойного движения не является функционалистской или законом диалектики и не отсылает к классовой борьбе; оно скорее представляет историческую тенденцию, которую можно эмпирически увидеть[38]. Гарет Дейл видит в основе «Великой трансформации» схему Тённиса «общность и общество» — трагический и неизбежный переход от крестьянской («естественной» или «органической») общности к торговому («абстрактному» и «искусственному») обществу. Концепцию Тённиса можно было трактовать как в историческом (как хронологический переход) смысле, так и в структурном (общность и общество сосуществуют одновременно). С этой точки зрения, «укорененность» не вышла за рамки схемы Тённиса, сохранив её противоречивость — для Поланьи понятие являлось методологической аксиомой о зависимости любой экономической деятельности от социальных институтов; как и у Тённиса, в «Великой трансформации» сознательно смешивались эмпирическое историческое описание и аналитический концепт или идеальный тип[39]. Отмечается, что поланьевская концептуализация кризисов сохраняет марксистское понимание рыночного общества. С этой точки зрения, Поланьи акцентировал не цикличность или колебания, а скорее финальную точку, «конец истории», в котором повторное встраивание рынка в общество произойдет вследствие внутренних противоречий рыночного общества, его неизбежного краха. Вопреки направленности своего анализа Поланьи считал повторное укоренение (или встраивание) конечным пунктом двойного движения. Впоследствии выяснилось, что этот процесс носит циклический характер и скорее является «великим колебанием маятника» (в терминах Дейла), чем «великой трансформацией»[40]. Дейл резюмирует логику книги[41]:

У – Р – У, где У и Р обозначают, соответственно, укоренённое и разукоренённое общество. Новая форма общества, У, представляет конец истории, в котором рыночные элементы, появившиеся, чтобы доминировать в XIX веке, были интегрированы в регулируемый синтез (или были сняты в нём).

Различные перспективы: история и антропология[править | править код]

Концептуальная рамка исторического анализа «Великой трансформации» — приверженность холизму в духе с «тотальной истории» Марка Блока; автор рассматривал структурные и культурные связи между всеми элементами социального целого, отказываясь отдавать приоритет тому или иному аспекту. Поланьи отрицал подход к человеческим целям как к материальным или духовным устремлениям, а акцентировал социальную обусловленность поведения[42]. Поланьи ссылался на антропологические исследования Маргарет Мид, отмечавшей «факторы культурного порядка»: члены племени, для которых рыба является священным объектом, а не пищей, скорее умрут от голода на берегу реки, чем станут её ловить[42][43].

«Великая трансформация» размывала границы между экономикой и этикой, автор выступил и как антрополог, и как историк, и как активист[44]; как пишет Уотсон, атака Поланьи на экономику как глубоко структурированную систему мысли более убедительна с антропологической точки зрения, чем с исторической[45]. В книге Поланьи-историк превалирует над Поланьи-антропологом[46]; этот исторический взгляд упрощенно гомогенизировал экономическую теорию, подчеркивая её значение для воплощения мечты поздневикторианской эпохи о «контролируемой, регулируемой и управляемой единственно лишь рынками» форме человеческого существования[47]. Как полагает Уотсон, аналитические ограничения в книге, которые не позволили вывести антропологию на первый план, объясняются влиянием марксовой истории экономических идей[48].

«Великая трансформация» как моральная критика[править | править код]

Современный исследователь Тим Роган помещает «Великую трансформацию» в традицию моральной критики капитализма и утилитаризма (т.н. «моральная экономика»), наряду с работами христианского социалиста Ричарда Тоуни («Религия и подъем капитализма, 1926) и марксиста Эдварда Томпсона («Становление английского рабочего класса», 1963). Этих авторов объединяла общая задача — развенчать ортодоксию утилитаризма и описать и артикулировать формы солидарности (которые отсутствовали в социальной теории) на основе альтернативной эссенцалистской концепции человеческой природы, внеэкономического человека; так возникла парадигма моральной экономики. Поланьи, как и Тоуни до него и Томпсон вслед за ним, пытался отстоять идею неизмеримой ценности личности за рамками утилитарного расчета[49]. Осмысляя проблему социальной солидарности в эпоху индустриальной революции, Поланьи следовал терминологии Тоуни («традиция», «обычай» и др.)[50]. Как полагает Роган, в поисках замены теологических предпосылок концепции личности Тоуни на секулярные Поланьи первоначально обратился к антропологии раннего Маркса. При написании книги он, однако, отказался от марксистских оснований и нашёл альтернативу у Адама Смита, которого интерпретировал в духе антиутилитаризма и гуманизма; в своей интерпретации Поланьи отделил Смита от последующей традиции XIX века. По Рогану, в «Великой трансформации» автор посчитал излишним выработку концепции человеческой природы, его социалистический гуманизм акцентировал «веру в историю»[51].

Моральная критика рассматривается и как слабое место работы. Утверждается, что Поланьи не смог осуществить заявленный институциональный анализ — книга является моральной критикой капитализма и коммодификации, сравнимой с критикой утилитаризма Кантом[52]. Последствия этой критики получили различные трактовки. По одной из точек зрения, Поланьи воплощает наиболее популярную в ХХ веке традицию социализма — руссоистскую (Мосс, Батай, Томпсон и др.), в которой капитализм в духе Руссо является злом, а не историческим явлением, как у Маркса; из тезиса о неестественности рыночного общества следует возврат к домодерным формам социальности[53]. Эта логика подвергалась резкой критике — Г. Дейл характеризовал Поланьи как «левого романтика»[54], По утверждению историка экономики Грегори Кларка, «популярность Поланьи отражает триумф тоски и романтизма над наукой в таких дисциплинах, как социология. «Великая трансформация» в конечном счете больше говорит о профессуре, чем об изучаемых обществах»[55]. Политический философ Уильям Бут указывал на нерелевантность романтизма «моральной экономики» как подхода, сетующего об «утраченном мире» — в реальности домодерные общества и экономики основывались на иерархии и статусе, а подлинная «великая трансформация» привела к возникновению общества с некоторым равенством и автономией; с этой точки зрения, поланьевская схема исказила нормативный и институциональный характер модерна и модерной экономики[56]; анализ Поланьи применим только для выявления недостатков рыночного общества, для ограничения попыток их универсализации, распространения модели гомо экономикус — материальной выгоды, расчета, атомизации или эгоизма[57].

Сторонники Поланьи, напротив, утверждали, что он не идеализировал традиционное общество, а пытался выработать концепцию социального устройства для примирения технического развития и человеческих нужд, свободы и социальной справедливости, рынка и демократии[58]. Как заключает Роган, к концу XX века теоретические основы моральной экономики — возможной альтернативы утилитаризму — либо устарели (христианство, марксизм), либо были дискредитированы атаками на эссенциализм со стороны скептического антигуманизма[59].

Написание и издание[править | править код]

Первоначально Поланьи планировал две части работы; в качестве возможных названий второго тома рассматривались «Генеральный план простого человека», «Свобода от экономики» и «Усмиренные империи». Первая часть должна была называться «Либеральная утопия: истоки катаклизма», однако от этого варианта автор отказался ввиду двусмысленности термина «либеральный» в США[60]. Первые наброски относятся к 1937 году[61]. Основные тезисы разрабатывались в конце 1930-х годов, когда автор находился в Англии[62], их обдумывание завершилось к 1939 году; в 1940 году Поланьи сообщил своему другу Джейкобу Маршаку: «первостепенная задача сегодня — ясно и отчетливо, то есть рационально, описать систему регулируемого рынка в пластичном обществе: в обществе, которое может достичь самоорганизации политическими средствами»[63]. К написанию Поланьи приступил 1941 году после переезда в США (в 1940 году он получил место в Беннингтонском колледже)[64].

Книга была издана в Нью-Йорке в 1944 году, лондонское издание 1945 года включало расширенную версию последней главы[63]. Первое британское издание по выбору автора называлось «Истоки нашего времени»[2]. В 1944 и 1945 годах было продано всего 1700 экземпляров — книга не стала бестселлером[65].

Общие оценки[править | править код]

Работа относится к классической социальной теории[66], с которой её объединяют, по оценке Палумбо и Скотта, «героический замысел», сочетающий широкий взгляд на сложные социальные феномены с сохранением ценностей научного позитивизма; амбициозное стремление к практическим и в то же время объективным нормативным предписаниям; богатство и гибкость языка, способствующие различным интерпретациям[67]. Многие считают «Великую трансформацию» наиболее серьёзной и систематической в XX веке критикой теории и практики свободного рынка[68]. Как полагает Гарет Дейл, центральная тема книги — несовместимость демократии и рыночной экономики, работа также затрагивала широкий спектр политических и экономических вопросов, включая капитализм, социализм, корпоративизм, планирование, массовое общество и тоталитаризм[69]. Поланьи свел воедино различные темы Дюркгейма, Вебера, Маркса и Малиновского, попытавшись осуществить синтез классической социальной теории и предложить альтернативу классической политической экономии[70].

Идейные связи[править | править код]

В качестве исторического диагноза своего времени книгу можно ставить в ряд с такими работами, как «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт, «Государство масс» Эмиля Ледерера, «Диалектика Просвещения» Адорно и Хоркхаймера, «Свобода и порядок» Эдуарда Хеймана. Несмотря на различия, все эти авторы исходили из исторической перспективы, развивали методологию социальных наук и переопределяли отношение между экономикой и политикой; акцентируя цивилизационный разрыв 1930-х годов (приход фашизма), обнаруживали истоки фашизма в XIX веке[71]. Поланьевский анализ можно сравнивать с другими подходами межвоенного периода — от марксизма (Беньямин, Адорно, Фромм) и гегельянства (Кожев) до социального христианства (Парсонс, Тоуни, Маннгейм), — в которых подчёркивались патологии либерального капитализма, а рыночный индивидуализм считался источником социальной атомизации и подчинения социальных ценностей экономике[72]. Описание краха либеральной цивилизации напоминало «Диалектику Просвещения»[1]; как и представители Франкфуртской школы, Поланьи, критикуя Просвещение, не отвергал его полностью[73]. Дейл считает книгу характерным образцом многочисленной литературы, появившейся во время Великой депрессии, включая классические работы Карла Маннгейма, Шумпетера и Питера Друкера; в отличие от других работ, «Великая трансформация» называет причинами кризиса «рыночный утопизм»[5].

Главным эксплицитным источником книги являются работы Макса Вебера по экономической истории: «экономическая деятельность человека, как правило, полностью подчинена системе его социальных связей», интерес к материальным благам производен от того факта, что человек пытается обеспечить «свой социальный статус, свои социальные права, свои социальные преимущества»[67]. Веберовские темы прослеживаются и в критике марксистской классовой борьбы: классовые интересы не способны объяснять долгосрочные социальные изменения на социетальном уровне. Как отмечают Палумбо и Скотт, Поланьи более радикально, чем Вебер, отвергает материалистический подход, отказываясь от любого подчинения политики экономике. Веберовский нарратив рационализации трактуется Поланьи в духе ницшеанского пессимизма, с акцентом на господстве; этот взгляд предвосхищает работы критической теории и позднейшие исследования правительственности Фуко[74]. Отмечается близость «Великой трансформации» к работам Дюркгейма и его школы, несмотря отсутствие ссылок. Дюркгейм, как и Поланьи обращавшийся к органическим и системным метафорам, указывал на моральный кризис и разрушение домодерных норм и ценностей, привнесенные рыночной экономикой (концепция аномии). Социолог пытался уменьшить негативные последствия социальных изменений с помощью нормативных предписаний. Дюркгеймовская аномия близка «культурному вакууму», который для Поланьи следовал из экспансии раннего капитализма и который имел большее значение, чем проблема «эксплуатации»[75].

Вопрос о влиянии Маркса является дискуссионным[76]; одни авторы подчеркивали автономность работы от марксизма, другие отмечали переклички с его идеями. Блок и Сомерс полагают, что в 1930-е годы наброски будущей книги сближались с гегельянским марксизмом, прежде всего в версии Лукача в «Истории и классовом сознании». Когда Поланьи приступил к непосредственному написанию книги, он отошёл от марксизма[62][77]. В тексте автор не использовал марксистские термины «производительные силы» и «правящие классы», упоминая «капитализм» при ссылках на других авторов и предпочитая собственный термин «рыночное общество»[78]. Отмечается, что «разрыв» с марксизмом означал отказ от «экономического» Маркса в версии Второго интернационала[79]. Как пишут Скотт и Палумбо, Поланьи порывает с неомаркистской политической экономией, поскольку в его видении государство не является инструментом для воспроизводства производственных отношений; оно, напротив, активно формирует «рыночного субъекта» и играет главную роль в создании «рыночного общества»[80].

От марксизма «Великую трансформацию» отдаляет антиматериализм[70]. В «Великой трансформации», по Уотсону, присутствуют по меньшей мере два Маркса — «моральный» (ранний) и «формальный» («Капитал»). Поланьи-антрополог вопреки «формальному» Марксу конкретизировал абстрактные размышления раннего Маркса об отчуждении — влиянии капиталистической экономики на автономию личности — в моральной концепции фиктивных товаров[81]. Поланьи писал: «распоряжаясь «рабочей силой» человека, рыночная система в то же самое время распоряжается неотделимым от этого ярлыка существом, именуемым «человек», существом, которое обладает телом, душой и нравственным сознанием»[82].

Большая часть работы, как пишет Уотсон, выстроена вокруг абстрактного (марксового) понятия экономики, хотя в последних главах была выдвинута концепция «всегда укорененной рыночной экономики» (по выражению Блока[83]); поланьевская реконструкция истории идей сближается с марксовой проекцией рикардианской традиции на дорикардианскую экономику, особенно в отношении Смита. С этой точки зрения, Поланьи был ограничен рикардианской рамкой, от которой зависел и Маркс[84]. Поланьи приписывал Смиту видение гомо экономикуса, в своей трактовке «Богатства народов» не учитывая антропологию, хотя для Смита, как и для Поланьи, человек не сводился к экономической мотивации, а рыночные отношения требовали определенной модели социального воспроизводства. Поланьи следовал редукции Марксом смитовской меновой стоимости к идее саморегулирующегося рынка[85]. Как отмечает Уотсон, эти недостатки не влияют на амбициозный замысел книги – работа с рикардианской концепцией экономики (Рикардо изобрел саму идею абстрактной формы рынка), опосредованной Марксом, помогла автору осмыслить изменения, приведшие ко Второй мировой войне[86].

Ряд авторов отмечают[46][87][88], что Поланьи в конечном счёте не смог выстроить концепцию «укорененной» экономики; как полагают Блок и Сомерс, автор лишь наметил её в книге, дальнейшее развитие увело бы его слишком далеко от начальной точки[83]. Одной из причин неудачи называется зависимость от неоклассического понимания рынка[89][90]. Хотя Поланьи относят к теоретикам (социологам, антропологам и экономистам-гетеродоксам), которые подчеркивают социальное конструирование рынка, он сохранил элементы неоклассической концепции. Разоблачая в «Великой трансформации» утопию саморегулирующегося рынка, Поланьи противопоставлял рынок политике; он разделял с неоклассиками, а также с такими авторами, как фон Мизес, представление, что протекционизм подрывает функционирование рынка[91]. Хотя его эпистемология сближалась с реализмом и была нацелена против позитивизма (принципы классической механики) неоклассиков, Поланьи видел в рынке отдельную сущность, асоциальную машину для распределения товаров и услуг, в которой отсутствуют социальные институты и господствуют денежные отношения и инструментальная рациональность. Понятие саморегулирующегося рынка, управляемого собственными законами (позднее опровергнутое рядом исследований), не противоречило мейнстримовой неоклассической теории. Поланьи следовал маржиналистской теории стоимости и равновесию спроса и предложения неоклассиков. С этой точки зрения, его подход оказался слишком «экономоцентричным», не способным выявить социальную природу рынка[87][92].

Рецепция[править | править код]

Ранняя рецепция[править | править код]

Работа не получила большой известности сразу после публикации, среди исключений — положительный отзыв Джона Дьюи[1], который расценил «Великую трансформацию» как «лучшую к настоящему моменту интерпретацию общих тенденций в истории XIX и XX веков, которую я видел». Для Дьюи книга внесла значительный вклад в дебаты о роли демократии в послевоенном мире[93]. Современники считали, что книга была написана в поддержку Нового курса[2]. Обсуждение было кратким и завершилось к концу 1940-х годов, Эдуард Хейман в 1947 году c сожалением писал об «оставленной без внимания работе»[65]. После неудачной публикации Поланьи сосредоточился на историко-антропологических исследованиях, чтобы подтвердить гипотезу о разукоренении[94] и прояснить противоречия, которые содержала концептуальная схема в «Великой трансформации»[95].

Профессиональные экономисты быстро забраковали скепсис автора по отношению к свободному рынку. Обозреватель The Economic Review негативно оценил книгу как попросту «социологическую» и «полную туманных обобщений». Автор статьи в Journal of Political Economy указывал на «произвольное использование терминов и преувеличенные интерпретации событий». Историки выявили «довольно длинный и детальный перечень искажений фактов» (по выражению эксперта из The American Historical Review) и открыто проигнорировали концептуальные исторические построения автора. Модель Поланьи произвела такое негативное впечатление на рецензента из The Journal of Modern History, что историк заметил: «хотя [Поланьи] свободно опирается на «историю», чтобы объяснить истоки и показать последствия,… используемый [им] в развитии своего тезиса метод — это скорее метод академического социолога, а не историка». Современный историк Ира Кацнельсон, обобщая академическую рецепцию «Великой трансформации» и «Истоков тоталитаризма» Арендт, пишет, что эти работы были крайне прохладно восприняты «внутри мейнстримовых дисциплин и на протяжении многих лет часто отвергались как не систематические, противоречивые и эмпирически несостоятельные»[65].

Дальнейшие дискуссии[править | править код]

Как пишут Блок и Сомерс, сложные и оригинальные взгляды Поланьи на различные экономические системы, представления о моральной социал-демократии и гражданском обществе не вписывались в контекст 1950-х и 1960-х годов, в условиях политической поляризации Холодной войны; вплоть до конца 1970-х годов подход Поланьи не имел большого влияния на мейнстрим социальных наук[96]. Отношение послевоенных социальных теоретиков к его книге всегда было неоднозначным[70].

В 1960-е годы антропологи вели жаркие дебаты о возможности замены «формального» определения экономики поланьевским институциональным или «субстантивным» подходом. Более устойчивый и широкий интерес со стороны социологов и социальных учёных начинается с конца 1970-х и начала 1980-х годов и совпадает с неолиберальным поворотом в США и Великобритании[97].

По распространённому мнению, Поланьи преувеличил чисто экономический характер рыночного обмена и вместе с тем недооценил значение последнего в традиционных обществах[98]. Предметом дебатов была позиция Поланьи в социал-демократическом спектре, его отношение к социализму. Одни авторы рассматривали «Великую трансформацию» как либеральный трактат, другие — как коммунистический манифест[37].

Современные дебаты[править | править код]

В начале XXI века к Поланьи обращались такие известные критики современной экономической политики, как Джозеф Стиглиц, Джордж Сорос, Джон Грей и Марк Блит[68]. Идеи Поланьи так и не получили популярность, сопоставимую с рецепцией взглядов Кейнса, Фридмана и Хайека, хотя, по мнению Стиглица (2001), при чтении «Великой трансформации» «часто создается впечатление, что Поланьи прямо говорит о современных для нас вопросах»[99]. Экономист Брэдфорд Делонг настаивает, что «”Великая трансформация”, несомненно, является отправной точкой, с которой следует начинать размышления о «неолиберализме» и его глобальном распространении»[55].

К настоящему времени идеи книги находят отклик у социологов, исследователей политической экономии и политических учёных; в меньшей степени — у историков, хотя, как отмечает Маркус Гразер, «Великая трансформация» представила если не модель «глобальной истории», то объяснение экономической истории с учётом глобальных факторов[100]. Выделяются пять основных направлений развития идей в начале XXI века. Во-первых, исследователи, обращаясь прежде всего к идее «двойного движения», пытаются понять, происходит ли в настоящее время другая великая трансформация капитализма[101]. Во-вторых, концепты Поланьи применяются в исследованиях по экосоциологии (новые понятия труда и образа жизни). В-третьих, рассматриваются противоречия экономического прогресса или «улучшений» и социокультурных условий жизни («жилища») с точки зрения эмансипации. В-четвертых, обсуждается «субстантивное» понимание экономики. Наконец, поланьевская идея «свободы в сложном обществе», размышления о выживании человечества в условиях «индустриальной цивилизации» и «машинного века» связываются с дебатами о неолиберализме, распространении цифровых технологий и планетарных границах[102].

Издания[править | править код]

Книга «Великая Трансформация» впервые была опубликована в США в 1944 году, затем в Англии в 1945 году, в 1957 году получила мягкую обложку:

  • Polanyi K. The Great Transformation. Foreword by Robert M. MacIver. — New York: Farrar & Rinehart, 1944
  • Polanyi K. The Great Transformation. Foreword by Robert M. MacIver. — Boston: Beacon Press, 1957 — ISBN 9780807056790.
  • Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time, 2nd ed. Foreword by Joseph E. Stiglitz — Boston: Beacon Press, 2001 — ISBN 9780807056431.

В 2002 году в Санкт-Петербурге был издан первый русский перевод книги Карла Поланьи «Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени» / Пер. с англ. А. Васильева и А. Шурбелева, под общ. ред. С.Е. Федорова. — СПб.: Алетейя, 2002. 320 с. — ISBN 5-89329-532-3

Критика[править | править код]

Рецензии на книгу «Великая Трансформация»:

Примечания[править | править код]

  1. 1 2 3 4 Aulenbacher et al., 2019, p. 105.
  2. 1 2 3 Gräser, 2019, p. 131.
  3. 1 2 Block, Somers, 2017, p. 380.
  4. Block, Somers, 2014, pp. 2,48.
  5. 1 2 3 Dale, 2010, p. 46.
  6. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 48.
  7. Dale, 2010, p. 47.
  8. Block, Somers, 2014, p. 49.
  9. Lie, 1991, p. 221.
  10. Palumbo, Scott, 2017, p. 24.
  11. Lindsay, 2015, p. 381.
  12. Dale, 2010, p. 49.
  13. 1 2 3 4 Block, Somers, 2014, p. 50.
  14. Поланьи, 2002, с. 104—105.
  15. Поланьи, 2002, с. 93.
  16. Поланьи, 2002, с. 92—93.
  17. 1 2 Поланьи, 2002, с. 97.
  18. Block, Somers, 2014, pp. 50—52.
  19. Поланьи, 2002, с. 95—96.
  20. Block, Somers, 2014, p. 51.
  21. Поланьи, 2002, с. 97—98.
  22. Block, Somers, 2014, pp. 51—52.
  23. Baum, 1996, p. 8.
  24. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 52.
  25. 1 2 3 Dale, 2010, p. 58.
  26. Поланьи, 2002, с. 118.
  27. Поланьи, 2002, с. 142.
  28. Palumbo, Scott, 2017, pp. 14—15.
  29. 1 2 3 4 Palumbo, Scott, 2017, p. 15.
  30. Поланьи, 2002, с. 58.
  31. Поланьи, 2002, с. 213.
  32. Mirowski, 2018.
  33. Baum, 1996, p. 11.
  34. Palumbo, Scott, 2017, p. 22.
  35. Palumbo, Scott, 2017, p. 21.
  36. Baum, 1996, p. 6.
  37. 1 2 Dale, 2016, p. 4.
  38. Baum, 1996, pp. 11, 15.
  39. Dale, 2016, pp. 26—29.
  40. Palumbo, Scott, 2017, pp. 6, 14.
  41. Palumbo, Scott, 2017, p. 6.
  42. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 58.
  43. Поланьи, 2002, с. 177.
  44. Watson, 2014, p. 604.
  45. Watson, 2014, pp. 606—607.
  46. 1 2 Watson, 2014, p. 615.
  47. Watson, 2014, p. 6054.
  48. Watson, 2014, p. 621.
  49. Rogan, 2017, pp. 7, 9.
  50. Rogan, 2017, p. 4.
  51. Rogan, 2017, pp. 11, 55—57, 76, 79, 86—90.
  52. Lie, 1991, pp. 220, 223, 225—226.
  53. Dale, 2016, p. 35.
  54. Dale, 2016, p. 8.
  55. 1 2 Mirowski, 2018, p. 895.
  56. Booth, 1994, pp. 660—662.
  57. Booth, 1994, p. 657.
  58. Block, Somers, 2014, p. 47.
  59. Rogan, 2017, p. 9.
  60. Dale, 2010, p. 45.
  61. Rogan, 2017, p. 76.
  62. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 73.
  63. 1 2 Dale, 2016, p. 95.
  64. Block, Somers, 2014, pp. 47, 73.
  65. 1 2 3 Gräser, 2019, p. 138.
  66. Palumbo, Scott, 2074, p. 13.
  67. 1 2 Palumbo, Scott, 2017, p. 18.
  68. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 2.
  69. Dale, 2016, p. 11.
  70. 1 2 3 Palumbo, Scott, 2017, p. 13.
  71. Gräser, 2019, p. 132.
  72. Dale, 2016, pp. 99—100.
  73. Baum, 1996, p. 41.
  74. Palumbo, Scott, 2017, pp. 18—19.
  75. Palumbo, Scott, 2017, pp. 19—20.
  76. Watson, 2014, p. 606.
  77. Dale, 2016, pp. 33—34.
  78. Block, Somers, 2014, p. 78.
  79. Watson, 2014, pp. 608—609.
  80. Palumbo, Scott, 2017, pp. 5—6.
  81. Watson, 2014, pp. 608—609, 613—614.
  82. Watson, 2014, p. 613.
  83. 1 2 Block, Somers, 2014, pp. 73—74.
  84. Watson, 2014, pp. 603—606, 608.
  85. Watson, 2014, pp. 610—614, 616.
  86. Watson, 2014, pp. 608, 621—622.
  87. 1 2 Lie, 1991, pp. 222—223.
  88. Lacher, 1999, p. 325.
  89. Lie, 1991, pp. 219—220.
  90. Gemici, 2015, pp. 126, 138.
  91. Dale, 2016, pp. 7—8.
  92. Gemici, 2015, pp. 126, 136—138.
  93. Gräser, 2019, p. 137.
  94. Palumbo, Scott, 2017, p. 8.
  95. Mirowski, 2018, pp. 894—897.
  96. Block, Somers, 2014, p. 6.
  97. Block, Somers, 2017, p. 379.
  98. Lie, 1991, pp. 225—226.
  99. Block, Somers, 2014, p. 4.
  100. Gräser, 2019, pp. 129—130.
  101. Aulenbacher et al., 2019, p. 106.
  102. Aulenbacher et al., 2019, p. 107.

Литература[править | править код]

  • Поланьи, Карл. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени / Пер. с англ. А. Васильева и А. Шурбелева, под общ. ред. С. Е. Федорова.. — СПб: Алетейя, 2002. — ISBN 5-89329-532-3.
  • Aulenbacher, Brigitte. Bärnthaler, Richard. Novy, Andreas. Karl Polanyi, The Great Transformation, and Contemporary Capitalism // Österreichische Zeitschrift für Soziologie. — Springer, 2019. — Vol. 44, № 2. — P. 105–113.
  • Baum, Gregory. Karl Polanyi on ethics and economics. — Montreal & Kingston: McGill-Queen's University Press, 1996. — ISBN 0-7735-1395-7.
  • Block, Fred. Somers, Margaret R. Karl Polanyi in an Age of Uncertainty // Contemporary Sociology. — 2017. — Vol. 46, № 4. — P. 379–392.
  • Block, Fred. Somers, Margaret R. The Power of Market Fundamentalism: Karl Polanyi's Critique. — Cambridge, MA; L.: Harvard University Press, 2014. — ISBN 978-0674970885.
  • Booth, William James. On the Idea of the Moral Economy // The American Political Science Review. — 1994. — Vol. 88, № 3. — P. 653–657.
  • Dale, Gareth. Karl Polanyi: The Limits of the Market. — Malden, MA: Polity Press, 2010. — ISBN 978-0-7456-4071-6.
  • Dale, Gareth. Reconstructing Karl Polanyi. — L.: Pluto Press, 2016. — ISBN 978-1-7837-1791-0.
  • Dale, Gareth. Karl Polanyi's The Great Transformation: perverse effects, protectionism and Gemeinschaft // Economy and Society. — Taylor & Francis, 2008. — Vol. 37, № 4. — P. 495–524.
  • Gemici, Kurtuluş. The Neoclassical Origins of Polanyi’s Self-Regulating Market // Sociological Theory. — SAGE, 2015. — Vol. 33, № 2. — P. 125–147.
  • Granovetter, Mark. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. — University of Chicago Press, 1985. — Vol. 91, № 3. — P. 481–510.
  • Gräser, Marcus. Historicizing Karl Polanyi // Österreichische Zeitschrift für Soziologie. — Springer, 2019. — Vol. 44, № 2. — P. 129–141.
  • Lacher, Hannes. The Politics of the Market: Re-reading Karl Polanyi // Global Society. — University of Kent, 1999. — Vol. 13, № 3. — P. 313—326.
  • Levien, Michael. Reconstructing Polanyi? Review essay on «Reconstructing Polanyi: Excavation and Critique» by Gareth Dale // Development and Change. — 2018. — Vol. 49, № 4. — P. 1115–1126.
  • Lie, John. Embedding Polanyi's Market Society // Sociological Perspectives. — SAGE, 1991. — Vol. 34, № 2. — P. 219–235.
  • Lindsay, Peter. Polanyi, Hayek, and the Impossibility of Libertarian Ideal Theory // Polity. — Palgrave Macmillan, 2015. — Vol. 47, № 3. — P. 376–396.
  • Mirowski, Philip. Polanyi vs Hayek? // Globalizations. — Taylor & Francis, 2018. — Vol. 15, № 7. — P. 894—910.
  • Palumbo, Antonino. Scott, Alan. Remaking Market Society: A Critique of Social Theory and Political Economy in Neoliberal Times. — N. Y.: Routledge, 2017. — ISBN 9780203796375.
  • Rogan, Tim. R.H. Tawney, Karl Polanyi, E.P. Thompson, and the critique of capitalism. — Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017. — ISBN 97806911730090.
  • Watson, Matthew. The great transformation and progressive possibilities: the political limits of Polanyi’s Marxian history of economic ideas // Economy and Society. — Taylor & Francis, 2014. — Vol. 43, № 43. — P. 603—625.