Великая трансформация

From Wikipedia, the free encyclopedia
Jump to navigation Jump to search
Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени
Общая информация
Автор Карл Поланьи
Тип письменное произведение[d]
Жанр Культурная антропология
Оригинальная версия
Название The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time
Язык английский
Место издания New York
Издательство Farrar & Rinehart
Год издания 1944
Русская версия
Переводчик А. Васильев, Сергей Федоров, Александр Шурбелев
Составитель Сергей Федоров
Издательство Алетейя
Год издания 2002 год
Страниц 320
ISBN 5-89329-532-3, 84-7731-047-5, 968-16-3622-8, 968-16-7078-7, 0-8070-5643-X

Великая трансформация (англ. The Great Transformation) — историческое и экономическое исследование американского учёного венгерского происхождения Карла Поланьи. Впервые опубликованная в 1944 году, на 2019-й год книга переведена на 15 языков[1].

Исследование было посвящено политическим и социальным процессам, протекавшим в Англии в эпоху становления и развития капитализма. Поланьи утверждает, что современные рыночную экономику и национальное государство следует воспринимать и исследовать не по отдельности, но как единое явление, порождённое человечеством, и названное Поланьи обществом рынка (рыночным обществом). Поланьи утверждал, что развитие государства и современной рыночной экономики на протяжении истории шли рука об руку. Государство, рассуждал Поланьи, было необходимо для проведения и ускорения изменения социальной структуры общества, что требовалось рыночной капиталистической экономике, а капитализм, в свою очередь, нуждался в мощном государстве, чтобы сглаживать свои внутренние противоречия. Согласно Поланьи, эти процессы подразумевали разрушение устоявшегося социального порядка, существовавшего на протяжении большей части человеческой истории, и именно поэтому он делал такой акцент на грандиозности перемен.

Эмпирическая база его исследования в значительной степени полагалась на систему Спинхемленда, которую он рассматривал не только как последнюю попытку класса землевладельцев сохранить традиционную экономическую систему и социальный порядок, но и как меру оборонительного характера части общества, пытавшейся смягчить последствия одного из наиболее жестоких периодов экономического развития. Также книга отражает позицию Поланьи, что рыночное капиталистическое общество нежизнеспособно и должно быть заменено более справедливой общественной системой.

Поланьи наносит удар по ортодоксальному либеральному стереотипу о развитии капитализма, утверждая, что так называемый принцип невмешательства (фр. laissez-faire) осуществлялся планомерно, в то время как социальный протекционизм был спонтанной реакцией на общественные изменения, вызванные неограниченным свободным рынком. Он утверждает, что формирование «свободного» рынка требует разделения общества на экономическую и политическую сферы. Поланьи не отрицал, что рынок принёс неслыханный рост материального богатства, однако не стоит, на его взгляд, сводить всё только к этому. Поскольку рынок берёт землю, труд и деньги как «фиктивные товары» (фиктивные потому, что не обладают качествами, способными быть выраженными через формальную рациональность рынка), то подчиняет сущность общества своим законам. Это, говорит он, с одной стороны, результат масштабных социальных разрушений старых структур, а с другой — стихийных мер общества по своей защите. Поскольку рынок пытается выделить себя из ткани общества, социальный протекционизм является естественным ответом; это он называет «встречным движением». Поланьи не воспринимал экономику как изолированное от других общественных сфер явление, он считал, что она пребывает в неразрывной связи с другими сферами.

Общая характеристика[edit | edit source]

«Великая трансформация» — это история возвышения в первой половине XIX века либерального порядка и его краха в начале XX века[2]. Обычно историческую динамику XIX века описывали через такие каузальные факторы, как экономические спады и подъемы, кредитные и валютные кризисы, борьба за колонии, сепаратистские движения, дипломатические промахи. Поланьи, не отрицая эти аспекты, предложил более глубокое объяснение, анализ главных экономических и политических институтов XIX века, «источником и порождающей моделью» которых был саморегулирующийся рынок[3]. Согласно Поланьи,

Цивилизация XIX в. основывалась на четырех институтах. Первым из них была система равновесия сил, в течение ста лет предотвращавшая сколько-нибудь длительные и разрушительные войны между великими державами; вторым — международный золотой стандарт, символизирующий совершенно уникальную организацию мировой экономики; третьим — саморегулирующийся рынок, обеспечивший неслыханный рост материального процветания, и, наконец, четвертым — либеральное государство. При одном способе классификации два из этих институтов являются экономическими, два — политическими; при классификации по другому принципу два попадают в разряд национальных, два — в разряд международных. Их взаимодействие и определило в главных чертах историю нашей цивилизации.

Как анализ последствий Промышленной революции и описание динамики рыночного общества, поланьевский шедевр принадлежит к «долгому» XIX веку (от Эпохи Просвещения до окончания Первой мировой войны) и во многом является его заключительным актом[4]. Работа относится к классической социальной теории[5], Поланьи свел воедино различные темы Дюркгейма, Вебера, Маркса и Малиновского и попытался использовать их достижения для создания альтернативы классической политической экономии[5]. С классической социальной теорией книгу объединяют, по оценке Палумбо и Скотта, «героический замысел», сочетающий широкий взгляд на сложные социальные феномены с сохранением ценностей научного позитивизма; амбициозное стремление к практическим и в то же время объективным нормативным предписаниям; богатство и гибкость языка, способствующие различным интерпретациям[4]. Как полагает Гарет Дейл, центральная тема книги — несовместимость демократии и рыночной экономики, работа затрагивала широкий спектр политических и экономических вопросов, включая капитализм, социализм, корпоративизм, планирование, массовое общество и тоталитаризм[6]. «Великую трансформацию» можно считать атакой «по трем фронтам» на социальные теории утилитаризма, восходящие к Гоббсу и Мандевилю и развивавшиеся через Смита и Милля вплоть до Мизеса и Хайека и теорий рационального выбора. Во-первых, Поланьи атаковал утилитарную теорию действия, по которой люди рационально действуют, преследуя эгоистичные цели на основе внутренних, в конечном счете биологических или психологических желаний. Во-вторых, он подверг критике утилитарную теорию институциональных изменений, согласно которой институты возникают спонтанно, когда возникает потребность у группы индивидов, аналогично договору между сторонами. В-третьих, Поланьи атаковал теорию социального порядка («теория невидимой руки»), по которой из частного интереса («частных зол») возникает «общее благо», а ресурсы эффективно распределяются на социетальном уровне с помощью саморегулирующегося рынка[7].

«Великая трансформация» оказала значительное влияние на развитие социальных наук, встала в один ряд с «Капиталом» Маркса и «Протестантской этикой» Вебера[8]. Многие считают работу наиболее серьёзной и систематической в XX веке критикой теории и практики свободного рынка[9]. Масштабное видение экономической истории в «Великой трансформации» сделало Поланьи одним из создателей теории модернизации, популярной в 1950-е годы, и одним из предшественников экономической социологии; во многом определило парадигму «моральной экономики»[10]; вдохновило Маршала Салинза, Иммануила Валлерстайна, Эдварда Томпсона, Джеймса Скотта, Дугласа Норта и многих других[11].

Контекст[edit | edit source]

Книга писалась во время Второй мировой войны под влиянием Великой депрессии, общего духа «революционных тридцатых» — кризиса политики свободной торговли, системы золотого стандарта и либеральной демократии; попыток фашизма, коммунизма и политики Нового курса перестроить общество[1]. Автор не считал свою работу научной монографией, хотя она имела научный базис; книга предназначалась широкой аудитории и не писалась для академических коллег или из карьерных соображений[12]. Он надеялся повлиять на дебаты о политическом устройстве послевоенного мира. Поланьи пытался понять, какие исторические силы привели к Первой мировой войне, к Великой депрессии и Новому курсу, подъему 1920-е и 1930-е годы популистских, националистических и авторитарных социальных движений — к возвышению фашизма и Второй мировой войне; глубокое понимание причин ужасных событий позволило бы предотвратить войны и варварства в будущем. Поланьи обратился к истокам современности — промышленной революции в Англии в начале XIX века: «чтобы понять германский фашизм, мы должны вернуться в рикардианскую Англию»[13][14].

Содержание[edit | edit source]

Название книги, с одной стороны, отсылает к «великой трансформации европейской цивилизации» (по выражению Стиглица), переходу от традиционного общества к индустриальному; с другой стороны, намекает на социально-политическую драму, которая развертывалась в первой половине XX века после начала Первой мировой войны — Поланьи начинает книгу с констатации, что «цивилизация XIX века потерпела крушение»[15]. Первая трансформация знаменует переход от меркантилизма XVIII века к обществу рынка в XIX веке. Крах рыночного общества в начале XX века приводит к фашизму и мировой войне. Поланьи намеревался более детально исследовать вторую трансформацию, однако оба описания остались неполными[2].

Источники[edit | edit source]

Поланьи заимствовал идеи из всего спектра социальных наук, которые изучают поведение человека; в своем синтезе экономической истории он использовал экономическую антропологию, историю экономики, сравнительный анализ экономических систем[16]. Главным эксплицитным источником книги являются работы Макса Вебера по экономической истории: «экономическая деятельность человека, как правило, полностью подчинена системе его социальных связей», интерес к материальным благам производен от того факта, что человек пытается обеспечить «свой социальный статус, свои социальные права, свои социальные преимущества»[4]. Веберовские темы прослеживаются и в критике марксистской классовой борьбы: классовые интересы не способны объяснять долгосрочные социальные изменения на социетальном уровне[17]. Поланьи следует Веберу в его типологии концептов рациональности, что позволяет разграничить «экономическое» и «социальное» действия (ориентированные на достижение целей с помощью практического расчёта и ценностно обусловленные). Тем не менее комментаторы указывают, что логика рассуждений Поланьи не совпадает с веберовской[18]. Как отмечают Палумбо и Скотт, Поланьи более радикально, чем Вебер, отвергает материализм, отказываясь от любого подчинения политики экономике. Поланьи конкретизирует веберовский нарратив о постепенной рационализации в модерне, трактуя его в духе ницшеанского пессимизма, с акцентом на господстве[19].

Укоренённость рынков[edit | edit source]

Вопреки традиционным подходам, согласно которым капитализм XIX века возник как результат постепенного расширения начиная со Средних веков обмена, местной и дальней торговли, для Поланьи переход Англии от общества меркантилизма к обществу рынка не был неизбежным и эволюционным. Хотя многочисленные рынки — определяемые как «фактические контракты между покупателями и продавцами»[20] по поводу товаров — существовали с XVI века, для их главенствующей роли не было никаких оснований. Из частных актов обмена никак не следовало возникновение местных и любых других рынков; рынкам не была присуща естественная тенденция к расширению. Большую часть человеческой истории экономика не была отдельной областью деятельности, управляемой законом спроса и предложения[21][22], место мотива прибыли в качестве цели экономической деятельности занимал «мотив пропитания»[23]. Социальные институты домодерных обществ не позволяли рациональному экономическому поведению произвести кумулятивный эффект и породить рыночное ценообразование[24].

Поланьи не отрицал существование обмена в традиционных обществах, однако даже во времена Аристотеля торговля и прибыль являлись скорее исключением, чем правилом. Рыночные силы были «укоренены» в обществе и политике, в различных социальных отношениях (которые обеспечивали условия для пропитания), вместо стремления к прибыли их функционирование определялось другими принципами поведения[25][26] и зависело от социальных ценностей. Ключевым для аргумента Поланьи, почему из торговли не следовало возникновение капитализма, является разграничение между принципами экономического поведения и социальными моделями. Принципы – взаимность (реципрокность), перераспределение, домашнее хозяйство и обмен (бартер); они соответствуют социальным моделям симметрии, центричности, автаркии и рынка. Социальная модель конкретного общества конститутивна для его хозяйственного уклада; при господстве того или иного принципа экономического поведения другие принципы сохраняются как вторичные. Например, в обществе, построенном на модели центричности, экономические процессы определяются принципом перераспределения; в этом случае обмен занимает второстепенное положение и, в частности, не обладает способностью к саморасширению, его смысл и процессы отличны от обмена в обществе, основанном на рыночной модели[24].

Поланьи, следуя работам Пиренна и Вебера, выделял три вида торговли, классифицируя рынки на внешние (дальние), внутренние (национальные) и местные [27]. Внешняя торговля не имела связи с внутренним хозяйственным укладом, дальние рынки чая или сахара (или например, «обмен английских шерстяных тканей на португальские вина»[28][27]) существовали на границах сообществ, поскольку эти товары не столько дополняли, сколько конкурировали с местными товарами. Эти рынки были построены на основе взаимных даров или взаимности, а не на принципах рыночного обмена в смысле Смита[27][29]:

Акты обмена входят здесь (embedded) обычно в основанную на взаимном доверии сложную систему человеческих связей, охватывающую обширные пространства и значительные промежутки времени, — ситуация, стирающая в сознании двусторонний характер сделки уже не может восприниматься с ясностью.

Местные, «соседские» рынки, укоренённые в местную культуру, представляли собой домашнее или натуральное крестьянское хозяйство и до 1800 года не играли значимой роли в торговле[27]. «Внутренний» рынок меркантилизма не был по-настоящему современным, хотя европейские властители XV и XVI веков, возможно, освободили торговлю от «пут городских привилегий»[30]; на данном промежуточном этапе «покупателю предлагаются на конкурентной основе сходные товары, поступившие из разных источников»[28][21]. В эпоху меркантилизма рынки регулировались и ограничивались; и местную, и дальнюю торговлю регулировали либо государство, либо горожане, которые противодействовали созданию национальных рынков. Поланьи подчеркнул значение целенаправленной политики меркантилизма — национальные рынки были созданы государственными стратегиями, согласно которым экономическое развитие было необходимо для усиления государства. Ни один из так называемых «рынков» — дальняя торговля (принцип взаимности), местный рынок домашнего хозяйства и внутренний рынок меркантилизма — не имел отношения к агрессивному саморегулирующемуся рынку, совершенному рынку спроса и предложения XIX века[25].

Историки экономики критиковали Поланьи, указывая, что рыночные общества существовали задолго до XIX века[18][31]. Так, утверждалось, что Римская и Вавилонская империи имели развитые рынки с ценообразованием; существование множества рынков в Древнем Риме не отрицается. В то же время вопрос о степени влияния рынков и рыночных цен является дискуссионным[18]. Как пишет Ходжсон, Поланьи был прав в том, что большую часть человеческой истории системы производства и распределения не управлялись рынками, особенно если принять его разграничение между «рынками» (как местами ценообразования) и торговлей (обмен как таковой не формирует цены[32]), возникшей намного раньше[33].

Спинхемленд[edit | edit source]

Для создания рыночного общества было недостаточно национальных рынков. Согласно Поланьи, на социетальном уровне требовался более фундаментальный поворот — природа, деньги и люди должны стать «фиктивными товарами» — землей, капиталом и трудом[34], которые ранее не существовали в качестве элементов экономической жизни[26]. Поланьи проводит реконструкцию экономической истории Англии, показывая, что переход от сословного общества к капиталистическому начинается с развития товарного производства[35]. Рыночное общество — продукт Промышленной революции, неизбежный результат появления фабричной системы в условиях коммерциализации. Сложные машины стоят дорого и окупаются только при больших объемах производства[36][37]. Поскольку массовое производство нуждается в гарантированных поставках сырья для машин (иначе оно становится слишком рискованным), то наилучший способ обеспечить бесперебойное поступление факторов производства — создать рынки для каждого из них. По мере усложнения промышленного производства, количество факторов увеличивалось. Главными из них являлись труд, земля и деньги; их следовало сделать доступными для продажи, то есть превратить в товары[38][39].

Уже закон о бедных 1601 года постановил, что здоровые бедняки должны трудиться, чтобы отрабатывать свое содержание в приходе (малая административная единица). Приход был обязан содержать бедняков, собирая налоги или взносы со всех собственников домов или землевладельцев, в зависимости от их доходов. Каждый приход имел свою шкалу налогов, так как порядок его функционирования существенно отличался от другого (предоставление работы, содержание богаделен, обеспечение стариков и калек и т. д.)[40][41]. Трудовая мобильность была невыгодна наиболее богатым приходам, поскольку создавала опасность их наполнения массами «профессиональных» пауперов. Поэтому с целью ограничить мобильность сельской рабочей силы в 1662 году (после Реставрации) был принят Акт об оседлости, т. н. «приходское крепостное право», позднее осуждённое Адамом Смитом. Акт об оседлости препятствовал формированию национального рынка труда, однако спрос на рабочую силу в ходе Промышленной революции привел к его отмене в 1795 году[42][43]. Поланьи отмечает в последней четверти XVIII века резкий рост бедности и, как следствие, нестабильности. Нищета (пауперизм) в деревне прямо следовала из развития мировой торговли, хотя современники не связывали эти процессы между собой. Землевладельцы испытывали страх как перед восстанием пауперов, так и перед вымиранием деревни, поскольку бедняков привлекали более высокие зарплаты на промышленных предприятиях — в сельской местности росла безработица[44][45]. Практически одновременно, в том же 1795 году был принят закон Спинхемленда, который предусматривал выплату беднякам денежных пособий (их размер высчитывался по шкале в соответствии с ценами на хлеб). Закон гарантировал беднякам минимальный доход в дополнение к заработку и, согласно Поланьи, вводил новое социально-экономическое право — «право на жизнь». Эта система денежной помощи была задумана как чрезвычайная мера, но вскоре получила распространение как в сельской местности, так и в промышленных районах[44][46].

В качестве ответа на структурные проблемы закон Спинхемленда был призван, с одной стороны, защитить интересы рабочей силы в сельской местности, а с другой стороны, предотвратить бродяжничество[44]. Как пережиток патерналистской организации труда, доставшейся в наследство от Тюдоров и Стюартов, система Спинхемленда выражала интересы сельского правящего класса — сквайров и священников, которые в тот период еще обладали определённой политической властью[42][47]. Система «права на жизнь» на протяжении четырех десятков лет способствовала патернализму, укрепляя власть землевладельцев на местах. Спинхемленд успешно сдерживал формирование национального рынка труда в период наиболее интенсивного промышленного развития, поскольку замедлял отток дешёвой рабочей силы из деревни[48][44]. Поланьи характеризовал Спинхемленд как переходный период действия «двух взаимоисключающих систем, а именно формирующейся рыночной экономики и патерналистского регулирования в сфере важнейшего фактора производства — труда»[49][50].

В долгосрочной перспективе Спинхемленд привел к экономической катастрофе; закон должен был предотвратить пролетаризацию бедняков, однако его разрушительные последствия, напротив, привели к их массовой пауперизации[51], тотальной деморализации и утрате достоинства. По словам Поланьи, Спинхемленд принес выгоду только работодателям, у которых не было стимула выплачивать достойную заработную плату, поскольку разницу взяло на себя государство. Заработная плата упала ниже прожиточного минимума, а выплаты работникам со стороны приходов, напротив, существенно выросли. У бедняков была подорвана мотивация к труду, что ухудшило качество рабочей силы; бедняки фактически превратились в пауперов. Как отмечают Блок и Сомерс, автор книги не идеализировал Спинхемленд, не противопоставлял его добродетели порокам рыночного капитализма, а отмечал негативные последствия[52]. Поланьи указывал на противоречие между ранней формой социального обеспечения и возникновением рынка труда как такового. Система Спинхемленда, с одной стороны, принуждала рабочих продавать свою рабочую силу, с другой стороны, давала некоторую защиту в условиях рынка. В отсутствие рынка труда рабочая сила была товаром, но не имела рыночной стоимости. Принятые в 1799—1800 годах законы против рабочих союзов приравняли их деятельность к государственной измене. Рабочие лишились возможности коллективно отстаивать свои интересы в рамках закона и, в отличие от работодателей, в конечном счете не смогли сформировать отдельный социальный класс[53][54][50].

Согласно Поланьи, политическая победа английской буржуазии состоялась в 1832 году; эта победа была ускорена повсеместной нищетой, в которой общественное мнение обвиняло Спинхемленд[36]. В 1834 году «Реформа закона о бедных» отменила пособия Спинхемленда, устранив препятствие к формированию рынка труда. Поланьи расценивал акт 1834 года как наиболее «безжалостную социальную реформу» Нового времени, проведенную с «наукообразной жестокостью». Упразднение «права на жизнь» не оставило беднякам выбора, они были вынуждены покинуть деревню и либо переселиться в работные дома (что было унизительно), либо оказаться брошенными на произвол судьбы: «если Спинхемленд означал медленное загнивание вследствие неподвижности, то теперь главной опасностью была гибель из-за незащищенности». Реформа представляла коренной институциональный поворот: английским рабочим, чтобы выжить, необходимо было продавать себя. Эта «радикальная трансформация» одномоментно превратила рабочих в фиктивный товар; по словам Поланьи, «говорить о существовании промышленного капитализма как социальной системы до этого времени мы не вправе»[55][56][57].

Как отмечает Блайт, на пути к обществу рынка стояли традиционные или «встроенные» институты (закон Спинхемленда, приходские власти и др.) — «средневековый мусор», по выражению Маркса, — призванные обеспечить население пропитанием и предотвратить нищету. Они мешали развитию товарного производства и, следовательно, капитализма. Эти институты государственной защиты следовало отменить; государство должно было стать творцом нового институционального порядка, основанного на «улучшении» и индивидуализме, а не на «условиях жизни» и коллективизме[35]. Как отмечают Блок и Сомерс, рассмотрение системы Спинхемленда позволяет автору показать, что рынок не развивался эволюционно и беспрерывно, а был политически сконструирован, насильственно учрежден с помощью государственного или политического вмешательства (реформа 1834 года). Этот тезис помогает Поланьи обосновать идею того, что рыночное общество XIX века и его идеология являлись совершенно новыми и уникальными образованиями в человеческой истории[58]. Как полагал Хечтер, учёный, настаивая на историческом подходе, смог опровергнуть бессодержательный тезис о «естественном» возникновении капитализма. Однако Поланьи, предложив оригинальное объяснение институциональных изменений, не основывался на собственных теоретических предпосылках, прибегнув к объяснению ad hoc; в качестве аргумента против эволюционных концепций Поланьи опирался на классовую борьбу, возникновение саморегулирующегося рынка определялось соперничеством между организованными группами. Эта логика не противоречила логике утилитаристов и даже не слишком от неё отличалась[59]. Поланьи не выделяет решающие факторы Промышленной революции, в рамках его концепции нельзя объяснить изобретение сложных промышленных технологий, как и то, зачем вообще потребовался переход от нерыночного общества к рыночной экономике, если взаимность и перераспределение обеспечивали социальную солидарность. Хечтер заключал, что трудно избежать вывода, что переход к саморегулирующемуся рынку произошёл вследствие недостатков или противоречий дорыночных обществ[60].

Вопреки поланьевскому тезису о широком распространении и катастрофических последствиях системы Спинхемленда, её применение, по всей вероятности, было крайне ограниченным и в общем случае не приводило к снижению заработной платы. Поланьи не учитывал намного более раннее развитие в Англии наемного труда[61], который историки обнаруживают даже в XIII веке[62]. Тем не менее, отмечает Ходжсон, исторические неточности в данном случае вторичны по сравнению с тем, что трансформация (сходный переворот был замечен Вебером) в человеческих отношениях действительно произошла, в виде перехода от мотива «пропитания» к мотиву «прибыли»; конкретная датировка трансформации не столь важна[33]. В защиту Поланьи от критики в исторических неточностях и упрощённой систематизации, Палумбо и Скотт пишут, что его работа хотя и содержала органические метафоры и системные категории, и так была слишком детальной и амбициозной для социальной истории; автор ставил своей задачей рационально объяснить изменения, а не задокументировать их[63].

Возникновение «либерального символа веры»[edit | edit source]

Поланьи настаивал, что контекст дискуссий вокруг Спинхемленда определил основные положения либеральной экономической идеологии — формирование классической политэкономии было во многом связано с попыткой объяснить нищету этого периода[64] — и, шире, повлиял на всё духовное наследие цивилизации XIX века, включая воззрения Бентама, Бёрка, Мальтуса, Годвина, Рикардо, Маркса, Оуэна, Милля, Дарвина и Спенсера[65]. По словам Поланьи, «обезумевший от ужасов Спинхемленда человек бросился искать спасения в утопии рыночной экономики»[66][67]. Реконструируя возникновение общества рынка в Англии 1830-х годов, Поланьи вывел на первый план рыночную идеологию или рыночное мышление: вопреки Марксу и антимарксистам, эпоху модерна создали идеи, а не социальные классы или технические изобретения[68]. Чарльз Киндлбергер писал[68]:

Смысл книги в том, что социальные потрясения XIX века вызвала не индустриализация как таковая, а сконструированная Рикардо, Марксом и Джеймсом Миллем идея того, что рынок будет главенствовать.

Переходной фигурой был Адам Смит, который поместил рынок в центр экономической жизни и создал миф о природной склонности человека к торговле и обмену[69]. Антропология Смита описывала мир, в котором капитализм возможен: разделение труда вытекает из внутренней потребности людей к содействию и сотрудничеству, что в свою очередь произрастает из взаимозависимости, поскольку люди нуждаются друг в друге для удовлетворения своих потребностей[70][71]. Как пишет Блайт, вопрос состоит в том, почему взаимозависимость приводит к сотрудничеству и изобретению рыночного общества, а не к воровству и грабежу? На взгляд Поланьи, в этом состояла «великая уловка» либеральных идеологий — смитовская природная склонность к обмену полностью апокрифична, поскольку «обменивающегося дикаря» никогда не существовало[72][73]. Смит не придерживался эгоистичного индивидуализма Гоббса или Мандевиля и не считал, что общество должно управляться экономическими интересами, рассматривая человека как моральное и социальное существо. Он не был пророком нового порядка, однако подготовил почву для расширения на социальную жизнь концепции атомарного человека, движимого собственными экономическими интересами[69]. Поланьи указывает, что экономика отделилась от философии и других социальных наук благодаря натурализму: рынок был искусственно выделен в онтологическую область (в науке, а не в экономической деятельности), а образцом для мейнстримовых теорий послужил детерминизм естественных наук. Источником стала популяционная биология в версии Таунсенда («Диссертация о законодательстве о бедных», 1786), затем идеи об идентичности законов природы и рынка распространились через Мальтуса вплоть до Дарвина[74].

Подлинными архитекторами новой системы стали Мальтус и Рикардо. Они выводили умозаключения на основе Спинхемленда, сформулировав, например, «железный закон заработной платы». Мальтус, обосновывая необходимость низкой оплаты труда, ссылался на «природные» или биологические основания; зарождающееся рыночное общество, по словам Поланьи, «основывалось на жестоких реалиях Природы… конкурентное общество было поставлено под защиту закона джунглей»[75][76]. Социальный натурализм» Мальтуса и Рикардо стал важным допущением мейнстримовой экономики[77]. Однако «законы» Мальтуса и Рикардо, согласно Поланьи, не имели никакого отношения к функционированию капиталистической системы просто потому, что в первой четверти XIX века она еще не возникла: они исследовали «капитализм без рынка труда»[49][78]. Только в 1830-е годы, с отменой Спинхемленда, экономический либерализм, по выражению Поланьи, «загорелся энтузиазмом крестоносного движения, a laissez-faire стал символом воинствующей веры»[58][79]. Превратившись в «организующий принцип» экономики, либеральный порядок начал перестраивать общество по своему образу и подобию[80].

Саморегулирующаяся рыночная система, согласно Поланьи, существовала с 1830-х годов до 1914 года[81]. Поланьи выделял три основных принципа или догмы: труд находит цену на рынке (рынок труда); товары свободно и беспрепятственно перемещаются между странами (свободная торговля); создание денег подчиняется автоматическому механизму (золотой стандарт). Три принципа составляли одно целое, поскольку реализация любого из них оставалась бесполезной без реализации двух других[80][82]. Быстро растущие отрасли промышленности нуждались в институтах, которые бы обеспечивали низкие цены — конкурентном рынке труда и свободной торговле (Британия – главный пример Поланьи)[81][80]. Свобода торговли позволяла странам специализироваться на производстве тех товаров, в продаже которых страна имела конкурентные преимущества. Эти процессы вели к тесным связям в мировой экономике (и согласно классической политической экономии повышало продуктивность и благосостояние). Конкурентоспособность британской промышленности, например, зависела от поставок зерна из заморских территорий; платой за экономическую эффективность являлась отмена протекционистских мер в отношении внутренних производителей. Для функционирования свободной торговли в мировом масштабе требовалась автоматическая система обмена, которая бы позволяла государствам с разными валютами покупать и продавать товары друг у друга. Эту задачу выполнял золотой стандарт. При благоприятном торговом балансе механизм работал без сбоев, однако если объемы импорта превышали экспорт, то золотой стандарт нёс в себе угрозу «катастрофической дефляции»[83][80][84].

В рыночном капитализме не было ничего «естественного»: «простое невмешательство в естественный ход вещей никогда бы не смогло породить свободные рынки»[85][80]. Принцип laissez-faire был реализован с помощью государственного вмешательства. Поланьи отмечает реформу 1834 года и связанные бентамистские реформы 1830-х и 1840-х годов в Англии, реформы после Французской революции (введение буржуазных форм собственности во Франции и других европейских странах). На 1830-е и 1840-е годы пришелся пик законодательных инициатив, колоссально выросли административные функции государства, как и сам бюрократический аппарат; экономический либерализм превратился в глазах утилитаристов в социальный проект, laissez-faire стал самоцелью[86][80]. Как отмечает Дейл, в анализе Поланьи переход к рыночному капитализму маркирует существенное изменение в возможностях и стратегиях государства: становление мощного и централизованного государства, нацеленного на социальную инженерию для нужд капитала. В ходе этого процесса место запретительных функций занимают формирование норм и способов поведения для рабочей силы и бедняков[80].

Как отмечал Хечтер, поланьевская атака на теорию невидимой руки социального порядка, отстаиваемую сторонниками laissez-faire, следовала социологии XIX века и не была полностью оригинальной; в отличие от родоначальников социологии, его критика была эмпирической и основывалась на конкретной исторической динамике. Поланьи обнаружил ахиллесову пяту в теории невидимой руки экономического либерализма: сторонники laissez-faire не могут объяснить сравнительно позднее развитие рыночных институтов, краткость периода саморегулирующегося рынка и отказ от него в XX веке с увеличением роли государства[87]. Однако, как отмечают комментаторы, он не смог подорвать утилитаризм и laissez-faire, поскольку исходил из неверной посылки, что второе следует из первого. Поланьи, рассуждая (как Дюркгейм и Парсонс), что, если основанная на биологизме теория невидимой руки неверна, то и утилитаризм нужно отбросить; на самом деле теория невидимой руки, особенно в современных версиях, построена на иных (социологических) основаниях и несовместима с утилитаризмом[88][89]. Тем не менее критику Поланьи можно интерпретировать как отказ от редукции человеческих мотивов к максимизации полезности[89]. Как отмечает Мировски, выявленные Поланьи связи между биологией того времени и классической политической экономией в настоящее время считаются общепринятыми, однако учёный упустил более очевидную связь: корни неоклассической теории стоимости в классической физике середины XIX века, истоки математики оптимизации и полезности маржиналистов, провозгласивших создание первой настоящей «науки» о поведении человека, в понятии потенциальной энергии[74].

Коммодификация и рыночное общество[edit | edit source]

Капитализм, согласно Поланьи, был искусственно сконструирован политическими средствами, через целенаправленную коммодификацию земли, труда и денег (капитала) – «фиктивных товаров»[22], составляющих основу рыночной экономики. В домодерных обществах труд был «укоренён» в «естественные» социальные связи, его коммодификация позволяла возникнуть рыночным институтам и обезличенным отношениям обмена[90][91]. Человек и природа не произведены для продажи, но эта иллюзия составляла основу либерального общества, что привело к фатальным последствиям[92]. Коммодификация земли, труда и денег приводит к ограниченности ресурсов, что заставляет индивидов, чтобы выжить, действовать согласно рыночным правилам, основанным на формальной рациональности. Так мотив пропитания заменяется на мотивы голода и прибыли, конституируется обособленный от других социальных отношений экономический процесс; институт «рынка» начинает управлять материальным производством и воспроизводством общества[93]. Отчуждаемыми факторами производства становятся земля, в прошлом — передаваемое по наследству имущество элитных слоев, — и деньги, которые ранее являлись единицей обмена и средством сбережения в периоды кризисов. Если земля и капитал как объекты не могут иметь своего мнения о собственной цене, то труд очевидно располагает таким мнением; в этот момент выявляется фиктивность труда как товара[94]. Согласно Дейлу, Поланьи, с одной стороны, проводит моральную критику классического либерализма, в котором идея труда как товара занимала важное место (Рикардо); с другой стороны, учёный переводит концепт «фиктивных товаров» из моральной области в историческую[95]. Поланьи использует теорию фиктивных товаров, чтобы показать несостоятельность классической политической экономии и её наследников-неоклассиков: видение саморегулирующегося рынка основывается на фикции, поэтому оно описывает то, чего на самом деле не существует[96].

Проблема капитализма для Поланьи, пишет Лачер, не в рынке как таковом, а в расхождении между социальной моделью общества и принципом экономического поведения. Рыночная модель требует намного более монопольной роли обмена как принципа интеграции экономических процессов, чем в других социальных моделях. Функционирование саморегулирующегося рынка (рыночного механизма) не должно ограничиваться каким-либо внешним вмешательством[23], «общество должно быть устроено таким образом, чтобы обеспечивать функционирование этой системы согласно ее собственным законам» и превращается в «придаток рынка» [97][98]. Поэтому современная рыночная экономика уникальна[99][100] и «может функционировать только в рыночном обществе»[101], в котором производство и распределение организованы на основе принципов эффективности и ограниченности ресурсов. Поддерживать хрупкий рыночный механизм может только либеральная форма регулирования; поскольку материальное производство контролируется рынком, то любое вмешательство угрожает не только хрупкому рыночному равновесию, но и всему материальному производству и обществу, которые зависят от рынка; любые ограничения прибыли собственников негативно отражаются на социальной жизни[102]. Рыночные отношения требуют приобретения любых возможных товаров по минимальной цене, что подразумевает антагонистический или соревновательный элемент между сторонами; для Поланьи отношения конкуренции исключают интеграцию общества или социальную солидарность[103]. Экономический интерес не терпит ограничений, поскольку общество воспроизводится через рынок, то оно зависит, с одной стороны, от способности собственников удовлетворять cвои желания и потребности и, с другой стороны, от умения наемных работников зарабатывать на жизнь[93]. Для политической экономии и неоклассиков мотив прибыли (как и ограниченность ресурсов) был аксиоматическим, выведен из природы человека или структурной конкуренции. Поланьи, напротив, анализировал причины и условия возникновения специфически экономического интереса[93].

Тезис о том, что только при капитализме экономика становится базисом общества, по выражению Линдси, «незаметно, но существенно» отдаляет Поланьи от традиционного марксизма, согласно которому к краху капиталистической экономики приведут её внутренние противоречия (отношения труда и капитала). На взгляд Поланьи, эта система вполне может быть экономически эффективной, «неизбежное» крушение рыночного общества проистекает из того факта, что логика коммодификации отрицает человеческое достоинство: она способна «лишить личность естественных человеческих свойств»[104], грозит «уничтожением естественной среде существования человека»[105] и является «бедствием для бизнеса»[106][107].

Как писал Хечтер, главное достижение Поланьи состояло в том, что он применил социологическую перспективу к капиталистическим обществам и попытался показать, что неустойчивость рыночных обществ заложена в их институциональном устройстве. Хотя похожий анализ был у Маркса и Шумпетера, основания Поланьи были иными, его анализ был более социологическим, чем у Шумпетера с его акцентом на индивиде и, в отличие от марксового, в большей степени относился к процессам обмена, а не к производству[108]. Как писал Лачер, ключевая проблематика «Великой трансформации» затрагивала не противоречие внутри экономики, как у Маркса или Кейнса, а социальное и культурное противоречие между разукоренённым рынком и условиями возможности общества и социальных отношений между людьми[98]. Как полагает Макклоски, гнев Поланьи, как и гнев Маркса, был направлен на отчуждение, с их точки зрения присущее рынку труда. Возмущение Поланьи тем, что рынок вторгся в природный мир (землю) предвосхитило идеи по защите окружающей среды и стало дополнительной причиной популярности Поланьи в конце XX века[68].

Двойное движение: разукоренение и контрдвижение[edit | edit source]

Рыночное общество утопично, поскольку структурно невозможно: во-первых, оно не способно обеспечивать условия собственного воспроизводства и, во-вторых, оно приводит к социальным издержкам его политической поддержки[109]. Рыночная система, с одной стороны, порождает экономические кризисы, которые, отражаясь в обществе, создают напряженность в политических институтах[102]; с другой стороны, сами экономические кризисы являются следствием социокультурных кризисов, социального и культурного опустошения, причинённого рынком[110]. Согласно Поланьи, попытка полностью «разукоренить» экономику и построить рыночное общество представляла в чистом виде утопию, реализация которой привела бы лишь к негативным и даже катастрофическим последствиям. Вопреки представлениям о саморегуляции, рыночный механизм требовал постоянного вмешательства. С одной стороны, его приходилось ограждать от воздействия извне, от тех, кто пытался сохранить «свой социальный статус, свои социальные права, свои социальные преимущества»[111][109]. С другой стороны, «даже само капиталистическое предприятие надо было защищать от неограниченного воздействия рыночного механизма», ограничивать стремление к прибыли у самих капиталистов[112][109].

Европейские народы фактически вели борьбу с рыночной логикой начиная с конца XVIII века, пытаясь ограничить рыночный механизм через государственные меры; движение по самозащите общества противостояло идеологии laissez-faire, социальной и культурной деградации, вызванной коммодификацией[113]. На взгляд Поланьи, первым культурное противоречие в капитализме заметил Роберт Оуэн, который предвидел возможность «огромных и долговременных бедствий» в результате воздействия «разрушительных сил»[114]. Оуэн первым понял необходимость социетальной защиты: рыночные силы следует нейтрализовать с помощью законодательства и регулирования[113]. Эти процессы Поланьи обозначает термином «двойное движение» — взаимодействие между силами, которые способствуют возникновению и экспансии рыночного общества, и практически одновременной реакцией на него — «противоположным процессом», встречным или «контрдвижением». Последнее для Поланьи воплощалось не только в рабочем движении, но и в реакционных и явно антидемократических силах[13]. Поланьи так определял «двойное движение»[115]:

Его можно представить как действие в обществе двух организующих принципов, каждый из которых ставил перед собой специфические институциональные цели, опирался на определенные социальные силы и использовал характерные для него методы. Одним из них был принцип экономического либерализма, стремившийся к созданию саморегулирующегося рынка, опиравшийся на поддержку торгово-промышленных слоев и в качестве своих методов широко использовавший laissez-faire и свободную торговлю; другим — принцип социальной защиты, имевший своей целью охрану человека, природы, а также производственной организации, опиравшийся на неодинаковую поддержку тех, кого пагубное влияние рынка затрагивало самым непосредственным образом — прежде всего, но не исключительно, рабочих и землевладельцев, — и использовавший в качестве своих методов протекционистское законодательство, союзы с ограниченным членством и другие инструменты вмешательства.

Контрдвижение, согласно Поланьи, представляло многосоставной процесс, на разных стадиях которого действовали различные акторы и мотивы. Поланьи выделял три главных этапа: (1) период Спинхемленда (1795-1834), революции сельском хозяйстве, которая хронологически предшествовала индустриальной революции и рыночной экономике; главными акторами контрдвижения против коммодификации земли и сельскохозяйственного труда были землевладельцы и простые люди; (2) переходный период, десятилетие после 1834 года, с «лишениями, вызванными реформой Закона о бедных»; (3) третья стадия (1834—1870), частью совпадавшая со второй, период собственно рыночной экономики и наибольшего (негативного) влияния конкурентного рынка труда[116][51]. Поланьи надеялся на коренной сдвиг в капиталистических институтах вследствие двойного движения — возникновение государств всеобщего благосостояния, регулирующих движение капитала и масштабы рынков[117].

Если в период после Второй мировой войны идея двойного движения осталась незамеченной[118], то в конце XX – начале XXI она привлекла широкое внимание социологов и политических теоретиков[119], использовалась, в частности, как концептуальная рамка для анализа институциональных изменений[90][118]. В 1982 году американский политолог Джон Раджи ввел понятие «укоренённый либерализм» для обозначения послевоенного европейского устройства, кейнсианского или социал-демократического государства всеобщего благосостояния. Экономические и политические процессы, последовавшие за крахом в 1970-е годы этой модели, прежде всего процессы глобализации, часто трактуются как возрождение описанного Поланьи саморегулирующегося рынка XIX века[118][120].

Двойное движение можно рассматривать в контексте функционализма Дюркгейма и гегельяно-марксистской традиции[121]. Одни критики усматривали в двойном движении метафору классовой борьбы; другие, напротив, считали, что оно обозначало объединение противоборствующих социальных групп[122]. Как пишут Блок и Сомерс, контрдвижение — не столько экономический, сколько культурный или социальный процесс, в котором социальные классы играют значимую роль, однако в качестве культурных институтов, а не экономических[123]. Как полагал Грегори Баум, теория двойного движения не является функционалистской или законом диалектики и не отсылает к классовой борьбе; оно скорее представляет историческую тенденцию, которую можно эмпирически увидеть[124]. Марк Блайт отмечал убедительность эвристического подхода Поланьи, однако относил двойное движение к статическим объяснениям институциональных изменений (схема «институциональное равновесие – разрыв – новое равновесие», в которой сравниваются ранние и поздние состояния институтов в статичном виде). Поланьи видел в двойном движении действия социальных агентов, которые, руководствуясь структурно заданными интересами, реагируют на cамоочевидные кризисы. Согласно Блайту, поланьевской концепции институциональных сдвигов присущи слабости статических моделей — логика post hoc ergo propter hoc и непроясненность каузальных связей; Поланьи не учитывал фактор неопределенности и влияние экономических идей[125].

Отмечается, что Поланьи акцентировал не цикличность или колебания, а финальную точку, «конец истории», в котором повторное встраивание рынка в общество произойдет вследствие внутренних противоречий рыночного общества, его неизбежного краха. Иными словами, двойное движение виделось как односторонний процесс, который завершался конечным пунктом — повторным укоренением или встраиванием. Эта идея противоречила направленности собственного анализа Поланьи и парадоксально сближалась с раскритикованными им либеральными авторами, считавшими рыночное общество «концом истории» (возможно, поланьевская концептуализация кризисов оставалась под влиянием марксизма). Впоследствии выяснилось, что процесс носит циклический характер и скорее является «великим колебанием маятника» (в терминах Дейла), а не «великой трансформацией»[126][127]. Дейл резюмирует логику книги[128]:

У – Р – У, где У и Р обозначают, соответственно, укоренённое и разукоренённое общество. Новая форма общества, У, представляет конец истории, в котором рыночные элементы, появившиеся, чтобы доминировать в XIX веке, были интегрированы в регулируемый синтез (или были сняты в нём).

Различные перспективы: история и антропология[edit | edit source]

Концептуальная рамка исторического анализа «Великой трансформации» — приверженность холизму в духе с «тотальной истории» Марка Блока; автор рассматривал структурные и культурные связи между всеми элементами социального целого, отказываясь отдавать приоритет тому или иному аспекту. Поланьи отрицал подход к человеческим целям и интересам как к материальным или духовным устремлениям, считая поведение социально обусловленным[129]. Поланьи ссылался на антропологические исследования Маргарет Мид, отмечавшей «факторы культурного порядка»: члены племени, для которых рыба является священным объектом, а не пищей, скорее умрут от голода на берегу реки, чем станут её ловить[129][130].

«Великая трансформация» размывала границы между экономикой и этикой, автор выступил и как антрополог, и как историк, и как активист[131]; как пишет Уотсон, атака Поланьи на экономику как глубоко структурированную систему мысли более убедительна с антропологической точки зрения, чем с исторической[132]. В книге Поланьи-историк превалирует над Поланьи-антропологом[133]; этот исторический взгляд упрощенно гомогенизировал экономическую теорию, подчеркивая её значение для воплощения мечты поздневикторианской эпохи о «контролируемой, регулируемой и управляемой единственно лишь рынками» форме человеческого существования[134]. Как полагает Уотсон, аналитические ограничения в книге, которые не позволили вывести антропологию на первый план, объясняются влиянием марксовой истории экономических идей[135].

Критика книги разворачивалась по следующим пунктам. Во-первых, по распространённому мнению, Поланьи преувеличил уникальность рыночного общества, не учёл повсеместного присутствия рынков в различные периоды истории; неверно трактуя мотивацию рыночных агентов, он недооценил значение экономических стимулов в традиционных обществах, в которых внерыночный обмен зачастую основывался на чисто экономических мотивах[26][136]. Во-вторых, возникновение рыночного общества не было обусловлено навязыванием идей laissez-faire со стороны элит. В-третьих, поланьевская экономическая история была ошибочной, даже если его история идей была верной[26].

Ряд авторов отмечают[133][137][138], что Поланьи в конечном счёте не смог выстроить концепцию «укорененной» экономики; как полагают Блок и Сомерс, автор лишь наметил её в книге, дальнейшее развитие увело бы его слишком далеко от начальной точки[139]. Одной из причин неудачи называется зависимость от неоклассического понимания рынка[140][141]. Хотя Поланьи относят к теоретикам (социологам, антропологам и экономистам-гетеродоксам), которые подчеркивают социальное конструирование рынка, он сохранил элементы неоклассической концепции. Разоблачая в «Великой трансформации» утопию саморегулирующегося рынка, Поланьи противопоставлял рынок политике; он разделял с неоклассиками, а также с такими авторами, как фон Мизес, представление, что протекционизм подрывает функционирование рынка[142][143]. Хотя его эпистемология сближалась с реализмом и была нацелена против позитивизма (принципы классической механики) неоклассиков, Поланьи видел в рынке отдельную сущность, асоциальную машину для распределения товаров и услуг, в которой отсутствуют социальные институты и господствуют денежные отношения и инструментальная рациональность. Понятие саморегулирующегося рынка, управляемого собственными законами (позднее опровергнутое рядом исследований), не противоречило мейнстримовой неоклассической теории. Поланьи следовал маржиналистской теории стоимости и равновесию спроса и предложения неоклассиков. С этой точки зрения, его подход оказался слишком «экономоцентричным», не способным выявить социальную природу рынка[137][144].

«Великая трансформация» как моральная критика[edit | edit source]

Современный исследователь Тим Роган помещает «Великую трансформацию» в традицию моральной критики капитализма и утилитаризма наряду с работами таких «моральных экономистов», как христианский социалист Ричард Тоуни («Религия и подъем капитализма, 1926) и марксист Эдвард Томпсон («Становление английского рабочего класса», 1963). Этих авторов объединяла общая задача — развенчать ортодоксию утилитаризма и описать и артикулировать формы солидарности (которые отсутствовали в социальной теории) на основе альтернативной эссенцалистской концепции человеческой природы, внеэкономического человека; так возникла парадигма моральной экономики. Поланьи, как и Тоуни до него и Томпсон вслед за ним, пытался отстоять идею неизмеримой ценности личности за рамками утилитарного расчета[145]. Осмысляя проблему социальной солидарности в эпоху индустриальной революции, Поланьи следовал терминологии Тоуни («традиция», «обычай» и др.)[146]. Как полагает Роган, в поисках замены теологических предпосылок концепции личности Тоуни на секулярные Поланьи первоначально обратился к антропологии раннего Маркса. При написании книги он, однако, отказался от марксистских оснований и нашёл альтернативу у Адама Смита, которого интерпретировал в духе антиутилитаризма и гуманизма; в своей интерпретации Поланьи отделил Смита от последующей традиции XIX века. По Рогану, в «Великой трансформации» автор посчитал излишним выработку концепции человеческой природы, его социалистический гуманизм акцентировал «веру в историю»[147].

Как заключает Роган, к концу XX века теоретические основы моральной экономики — возможной альтернативы утилитаризму — либо устарели (христианство, марксизм), либо были дискредитированы атаками на эссенциализм со стороны скептического антигуманизма[148]. Взгляды Поланьи и идеи моральной экономики сравнимы с позициями коммунитаристов, которые, атакуя «процедурную республику» либерализма, отрицают фрагментацию человеческой жизни на онтологическом уровне. Как и Поланьи, современный коммунитаризм постулирует онтологическую и нормативную цельность жизни личности и предлагает подчинить экономическую деятельность более глобальному нарративу[149].

Моральная критика рассматривается и как слабое место работы. Утверждается, что Поланьи не смог осуществить заявленный институциональный анализ — книга является моральной критикой капитализма и коммодификации, сравнимой с критикой утилитаризма Кантом[150]. Последствия этой критики получили различные трактовки. По одной из точек зрения, Поланьи воплощает наиболее популярную в ХХ веке традицию социализма — руссоистскую (Мосс, Батай, Томпсон и др.), в которой капитализм в духе Руссо является злом, а не историческим явлением, как у Маркса; из тезиса о неестественности рыночного общества следует возврат к домодерным формам социальности[151]. Эта логика подвергалась резкой критике — Г. Дейл характеризовал Поланьи как «левого романтика»[152], По утверждению историка экономики Грегори Кларка, «популярность Поланьи отражает триумф тоски и романтизма над наукой в таких дисциплинах, как социология. «Великая трансформация» в конечном счете больше говорит о профессуре, чем об изучаемых обществах»[153]. Политический философ Уильям Бут указывал на нерелевантность романтизма «моральной экономики» как подхода, сетующего об «утраченном мире» — в реальности домодерные общества и экономики основывались на иерархии и статусе, а подлинная «великая трансформация» привела к возникновению общества с некоторым равенством и автономией. С этой точки зрения, схема Поланьи исказила нормативный и институциональный характер модерна и модерной экономики[154], а его нормативные предписания, постулировавшие априорное понятие «блага», были антидемократическими, аристотелевскими и аристократическими[10]. Анализ Поланьи применим только для выявления недостатков рыночного общества, для ограничения попыток их универсализации, распространения модели гомо экономикус — материальной выгоды, расчета, атомизации или эгоизма[155].

Сторонники Поланьи, напротив, утверждали, что он не идеализировал традиционное общество, а пытался выработать концепцию социального устройства для примирения технического развития и человеческих нужд, свободы и социальной справедливости, рынка и демократии[156]; считали, что «Великая трансформация» несомненно имела демократический и эгалитарный посыл[10].

Написание и издание[edit | edit source]

Первоначально Поланьи планировал две части работы; в качестве возможных названий второго тома рассматривались «Генеральный план простого человека», «Свобода от экономики» и «Усмиренные империи». Первая часть должна была называться «Либеральная утопия: истоки катаклизма», однако от этого варианта автор отказался ввиду двусмысленности термина «либеральный» в США[157]. Еще в начале 1930-х годов Поланьи писал о «бездне» между экономической и политической сферами, которые обособились друг от друга и ведут войну между собой; эта мысль повторялась в лекциях 1940 года применительно к Европе периода после Первой мировой войны[74].

Первые наброски относятся к 1937 году[158]. Основные тезисы разрабатывались в конце 1930-х годов, когда автор находился в Англии[159], их обдумывание завершилось к 1939 году; в 1940 году Поланьи сообщил своему другу Джейкобу Маршаку: «первостепенная задача сегодня — ясно и отчетливо, то есть рационально, описать систему регулируемого рынка в пластичном обществе: в обществе, которое может достичь самоорганизации политическими средствами»[160]. Согласно письмам Поланьи, он наметил план книги вскоре после переезда в США в августе 1940 года, приступив к написанию в начале 1941 года. После успешных лекций о «веке трансформации» в Беннингтонском колледже учёный обратился за грантовой поддержкой в фонд Рокфеллера и представил первый книжный проект в феврале 1941 года. В февральском письме своей жене Илоне Поланьи сообщил о прорыве в систематизации идей — незавершенные теории о капитализме и великой трансформации встали на свои места. К сентябрю законченные очертания приобрели основные главы[161][162].

Книга была издана в Нью-Йорке в 1944 году, лондонское издание 1945 года включало расширенную версию последней главы[160]. Первое британское издание по выбору автора называлось «Истоки нашего времени»[12]. В 1944 и 1945 годах было продано всего 1700 экземпляров — книга не стала бестселлером[163].

Идейные связи[edit | edit source]

В качестве исторического диагноза своего времени книгу можно ставить в ряд с такими работами, как «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт, «Государство масс» Эмиля Ледерера, «Диалектика Просвещения» Адорно и Хоркхаймера, «Свобода и порядок» Эдуарда Хеймана. Несмотря на различия, все эти авторы исходили из исторической перспективы, развивали методологию социальных наук и переопределяли отношение между экономикой и политикой; акцентируя цивилизационный разрыв 1930-х годов (приход фашизма), обнаруживали истоки фашизма в XIX веке[164]. Поланьевский анализ можно сравнивать с другими подходами межвоенного периода — от марксизма (Беньямин, Адорно, Фромм) и гегельянства (Кожев) до социального христианства (Парсонс, Тоуни, Маннгейм), — в которых подчёркивались патологии либерального капитализма, а рыночный индивидуализм считался источником социальной атомизации и подчинения социальных ценностей экономике[165]. Описание краха либеральной цивилизации напоминало «Диалектику Просвещения»[1]; как и представители Франкфуртской школы, Поланьи, критикуя Просвещение, не отвергал его полностью[166]. Взгляд Поланьи предвосхитил работы критической теории и позднейшие исследования правительственности Фуко[19]. Дейл считает книгу характерным образцом многочисленной литературы, появившейся во время Великой депрессии, включая классические работы Карла Маннгейма, Шумпетера и Питера Друкера; в отличие от других работ, «Великая трансформация» называет причинами кризиса «рыночный утопизм»[15].

Отмечается близость «Великой трансформации» к работам Дюркгейма и его школы, несмотря отсутствие ссылок. Дюркгейм, как и Поланьи обращавшийся к органическим и системным метафорам, указывал на моральный кризис и разрушение домодерных норм и ценностей, привнесенные рыночной экономикой (концепция аномии). Социолог пытался уменьшить негативные последствия социальных изменений с помощью нормативных предписаний. Дюркгеймовская аномия близка «культурному вакууму», который для Поланьи следовал из экспансии раннего капитализма и который имел большее значение, чем проблема «эксплуатации»[167][168].

Критики указывали на близость или зависимость поланьевской концепции от схемы Тённиса «общность и общество», из которой следует критика рыночного общества как «экономизированного», как победы общества над общностью, атомизации и личного интереса над человеческими связями, укорененными в институтах родства и религии[169][170]. Гарет Дейл видит в Великой трансформации» описание трагического и неизбежного перехода от крестьянской («естественной» или «органической») общности к торговому («абстрактному» и «искусственному») обществу. Концепцию Тённиса можно было трактовать как в историческом (как хронологический переход) смысле, так и в структурном (общность и общество сосуществуют одновременно). С этой точки зрения, «укорененность» не вышла за рамки схемы Тённиса, сохранив её противоречивость — для Поланьи понятие являлось методологической аксиомой о зависимости любой экономической деятельности от социальных институтов; как и у Тённиса, в «Великой трансформации» сознательно смешивались эмпирическое историческое описание и аналитический концепт или идеальный тип[171].

Вопрос о влиянии Маркса является дискуссионным[172]; одни авторы подчеркивали автономность работы от марксизма, другие отмечали переклички с его идеями. Блок и Сомерс полагают, что в 1930-е годы наброски будущей книги сближались с гегельянским марксизмом, прежде всего в версии Лукача в «Истории и классовом сознании». Когда Поланьи приступил к непосредственному написанию книги, он отошёл от марксизма[159][173]. В тексте автор не использовал марксистские термины «производительные силы» и «правящие классы», упоминая «капитализм» при ссылках на других авторов и предпочитая собственный термин «рыночное общество»[174]. Поланьи использовал марксистскую терминологию (рабочий класс и буржуазия), однако не редуцировал классы к экономическим интересам, а рассматривал их как социальные конструкты. Как пишут Блок и Сомерс, в книге место социальных классов занимают три социальные субстанции – земля, деньги, труд[175]. Отмечается, что «разрыв» с марксизмом означал отказ от «экономического» Маркса в версии Второго интернационала[176]. Как пишут Скотт и Палумбо, Поланьи порывает с неомаркистской политической экономией, поскольку в его видении государство не является инструментом для воспроизводства производственных отношений; оно, напротив, активно формирует «рыночного субъекта» и играет главную роль в создании «рыночного общества»[177].

От марксизма «Великую трансформацию» отдаляет антиматериализм[5]. В «Великой трансформации», по Уотсону, присутствуют по меньшей мере два Маркса — «моральный» (ранний) и «формальный» («Капитал»). Поланьи-антрополог вопреки «формальному» Марксу конкретизировал абстрактные размышления раннего Маркса об отчуждении — влиянии капиталистической экономики на автономию личности — в моральной концепции фиктивных товаров[178]. Поланьи писал: «распоряжаясь «рабочей силой» человека, рыночная система в то же самое время распоряжается неотделимым от этого ярлыка существом, именуемым «человек», существом, которое обладает телом, душой и нравственным сознанием»[179][180].

Большая часть работы, как пишет Уотсон, выстроена вокруг абстрактного (марксового) понятия экономики, хотя в последних главах была выдвинута концепция «всегда укорененной рыночной экономики» (по выражению Блока[139]); поланьевская реконструкция истории идей сближается с марксовой проекцией рикардианской традиции на дорикардианскую экономику, особенно в отношении Смита. С этой точки зрения, Поланьи был ограничен рикардианской рамкой, от которой зависел и Маркс[181]. Поланьи приписывал Смиту видение гомо экономикуса, в своей трактовке «Богатства народов» не учитывая антропологию, хотя для Смита, как и для Поланьи, человек не сводился к экономической мотивации, а рыночные отношения требовали определенной модели социального воспроизводства. Поланьи следовал редукции Марксом смитовской меновой стоимости к идее саморегулирующегося рынка[182]. Как отмечает Уотсон, эти недостатки не влияют на амбициозный замысел книги – работа с рикардианской концепцией экономики (Рикардо изобрел саму идею абстрактной формы рынка), опосредованной Марксом, помогла автору осмыслить изменения, приведшие ко Второй мировой войне[183].

Рецепция[edit | edit source]

Ранняя рецепция[edit | edit source]

Работа не получила большой известности сразу после публикации, среди исключений — положительный отзыв Джона Дьюи[1], который расценил «Великую трансформацию» как «лучшую к настоящему моменту интерпретацию общих тенденций в истории XIX и XX веков, которую я видел». Для Дьюи книга внесла значительный вклад в дебаты о роли демократии в послевоенном мире[184]. Современники считали, что книга была написана в поддержку Нового курса[12]. Обсуждение было кратким и завершилось к концу 1940-х годов, Эдуард Хейман в 1947 году c сожалением писал об «оставленной без внимания работе»[163]. После неудачной публикации Поланьи сосредоточился на историко-антропологических исследованиях, чтобы подтвердить гипотезу о разукоренении[185] и прояснить противоречия, которые содержала концептуальная схема в «Великой трансформации»[186].

Профессиональные экономисты быстро забраковали скепсис автора по отношению к свободному рынку. Обозреватель The Economic Review негативно оценил книгу как попросту «социологическую» и «полную туманных обобщений». Автор статьи в Journal of Political Economy указывал на «произвольное использование терминов и преувеличенные интерпретации событий». Историки выявили «довольно длинный и детальный перечень искажений фактов» (по выражению эксперта из The American Historical Review) и открыто проигнорировали концептуальные исторические построения автора. Модель Поланьи произвела такое негативное впечатление на рецензента из The Journal of Modern History, что историк заметил: «хотя [Поланьи] свободно опирается на «историю», чтобы объяснить истоки и показать последствия,… используемый [им] в развитии своего тезиса метод — это скорее метод академического социолога, а не историка». Современный историк Ира Кацнельсон, обобщая академическую рецепцию «Великой трансформации» и «Истоков тоталитаризма» Арендт, пишет, что эти работы были крайне прохладно восприняты «внутри мейнстримовых дисциплин и на протяжении многих лет часто отвергались как не систематические, противоречивые и эмпирически несостоятельные»[163].

Дальнейшие дискуссии[edit | edit source]

Как пишут Блок и Сомерс, сложные и оригинальные взгляды Поланьи на различные экономические системы, представления о моральной социал-демократии и гражданском обществе не вписывались в контекст 1950-х и 1960-х годов, в условиях политической поляризации Холодной войны; вплоть до конца 1970-х годов подход Поланьи не имел большого влияния на мейнстрим социальных наук[187]. Отношение послевоенных социальных теоретиков к его книге всегда было неоднозначным[5].

В 1960-е годы антропологи вели жаркие дебаты о возможности замены «формального» определения экономики поланьевским институциональным или «субстантивным» подходом. Более устойчивый и широкий интерес со стороны социологов и социальных учёных начинается с конца 1970-х и начала 1980-х годов и совпадает с неолиберальным поворотом в США и Великобритании[188].

Предметом дебатов была позиция Поланьи в социал-демократическом спектре, его отношение к социализму. Одни авторы рассматривали «Великую трансформацию» как либеральный трактат, другие — как коммунистический манифест[122].

Современные дебаты[edit | edit source]

В начале XXI века к Поланьи обращались такие известные критики современной экономической политики, как Джозеф Стиглиц, Джордж Сорос, Джон Грей и Марк Блайт[9]. Идеи Поланьи так и не получили популярность, сопоставимую с рецепцией взглядов Кейнса, Фридмана и Хайека, хотя, по мнению Стиглица (2001), при чтении «Великой трансформации» «часто создается впечатление, что Поланьи прямо говорит о современных для нас вопросах»[189]. Экономист Брэдфорд Делонг настаивает, что «”Великая трансформация”, несомненно, является отправной точкой, с которой следует начинать размышления о «неолиберализме» и его глобальном распространении»[153].

К настоящему времени идеи книги находят отклик у социологов, исследователей политической экономии и политических учёных; в меньшей степени — у историков, хотя, как отмечает Маркус Гразер, «Великая трансформация» представила если не модель «глобальной истории», то объяснение экономической истории с учётом глобальных факторов[190]. Выделяются пять основных направлений развития идей в начале XXI века. Во-первых, исследователи, обращаясь прежде всего к идее «двойного движения», пытаются понять, происходит ли в настоящее время другая великая трансформация капитализма[191]. Во-вторых, концепты Поланьи применяются в исследованиях по экосоциологии (новые понятия труда и образа жизни). В-третьих, рассматриваются противоречия экономического прогресса или «улучшений» и социокультурных условий жизни («жилища») с точки зрения эмансипации. В-четвертых, обсуждается «субстантивное» понимание экономики. Наконец, поланьевская идея «свободы в сложном обществе», размышления о выживании человечества в условиях «индустриальной цивилизации» и «машинного века» связываются с дебатами о неолиберализме, распространении цифровых технологий и планетарных границах[192].

Издания[edit | edit source]

Книга «Великая Трансформация» впервые была опубликована в США в 1944 году, затем в Англии в 1945 году, в 1957 году получила мягкую обложку:

  • Polanyi K. The Great Transformation. Foreword by Robert M. MacIver. — New York: Farrar & Rinehart, 1944
  • Polanyi K. The Great Transformation. Foreword by Robert M. MacIver. — Boston: Beacon Press, 1957 — ISBN 9780807056790.
  • Polanyi K. The Great Transformation: The Political and Economic Origins of Our Time, 2nd ed. Foreword by Joseph E. Stiglitz — Boston: Beacon Press, 2001 — ISBN 9780807056431.

В 2002 году в Санкт-Петербурге был издан первый русский перевод книги Карла Поланьи «Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени» / Пер. с англ. А. Васильева и А. Шурбелева, под общ. ред. С.Е. Федорова. — СПб.: Алетейя, 2002. 320 с. — ISBN 5-89329-532-3

Критика[edit | edit source]

Рецензии на книгу «Великая Трансформация»:

Примечания[edit | edit source]

  1. 1 2 3 4 Aulenbacher et al., 2019, p. 105.
  2. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 48.
  3. Dale, 2010, p. 47.
  4. 1 2 3 Palumbo, Scott, 2017, p. 18.
  5. 1 2 3 4 Palumbo, Scott, 2017, p. 13.
  6. Dale, 2016, p. 11.
  7. Hechter, 1981, pp. 399—402.
  8. Hejeebu, McCloskey, 1999, pp. 285—286.
  9. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 2.
  10. 1 2 3 Akturk, 2006, p. 100.
  11. Hejeebu, McCloskey, 1999, pp. 287—288.
  12. 1 2 3 Gräser, 2019, p. 131.
  13. 1 2 Block, Somers, 2017, p. 380.
  14. Block, Somers, 2014, pp. 2,48.
  15. 1 2 Dale, 2010, p. 46.
  16. Hejeebu, McCloskey, 1999, p. 287.
  17. Palumbo, Scott, 2017, pp. 18—19.
  18. 1 2 3 Hodgson, 2017, p. 6.
  19. 1 2 Palumbo, Scott, 2017, p. 19.
  20. Поланьи, 2002, с. 86.
  21. 1 2 Hejeebu, McCloskey, 1999, pp. 290—291.
  22. 1 2 Blyth, 2004, pp. 118—119.
  23. 1 2 Поланьи, 2002, с. 53.
  24. 1 2 Lacher, 1999, p. 317.
  25. 1 2 Hejeebu, McCloskey, 1999, p. 291.
  26. 1 2 3 4 Blyth, 2004, p. 118.
  27. 1 2 3 4 Hejeebu, McCloskey, 1999, p. 290.
  28. 1 2 Поланьи, 2002, с. 73.
  29. Поланьи, 2002, с. 74.
  30. Поланьи, 2002, с. 79.
  31. Hejeebu, McCloskey, 1999, pp. 300—304.
  32. Поланьи, 2002, с. 69.
  33. 1 2 Hodgson, 2017, p. 7.
  34. Block, Somers, 2014, p. 49.
  35. 1 2 Blyth, 2004, p. 119.
  36. 1 2 Hechter, 1981, p. 423.
  37. Поланьи, 2002, с. 53, 89.
  38. Hechter, 1981, pp. 423—424.
  39. Поланьи, 2002, с. 89—90.
  40. Hechter, 1981, pp. 421—422.
  41. Поланьи, 2002, с. 102—103.
  42. 1 2 Hechter, 1981, p. 422.
  43. Поланьи, 2002, с. 103—104.
  44. 1 2 3 4 Block, Somers, 2014, p. 50.
  45. Поланьи, 2002, с. 104—105.
  46. Поланьи, 2002, с. 93.
  47. Поланьи, 2002, с. 109.
  48. Поланьи, 2002, с. 92—93.
  49. 1 2 Поланьи, 2002, с. 141.
  50. 1 2 Dale, 2010, p. 55.
  51. 1 2 Поланьи, 2002, с. 97.
  52. Block, Somers, 2014, pp. 50—52.
  53. Поланьи, 2002, с. 95—96.
  54. Block, Somers, 2014, p. 51.
  55. Поланьи, 2002, с. 97—98.
  56. Block, Somers, 2014, pp. 51—52.
  57. Baum, 1996, p. 8.
  58. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 52.
  59. Hechter, 1981, p. 423, 425.
  60. Hechter, 1981, pp. 424—425.
  61. Hodgson, 2017, pp. 6—7.
  62. Hejeebu, McCloskey, 1999, p. 293.
  63. Palumbo, Scott, 2017, pp. 23—24.
  64. Block, Somers, 2014, pp. 52, 117.
  65. Поланьи, 2002, с. 99.
  66. Dale, 2010, p. 58.
  67. Поланьи, 2002, с. 118.
  68. 1 2 3 Hejeebu, McCloskey, 1999, p. 292.
  69. 1 2 Dale, 2010, p. 53.
  70. Blyth, 2004, p. 124.
  71. Смит, 1962, с. 27—28.
  72. Поланьи, 2002, с. 56.
  73. Blyth, 2004, pp. 123—124.
  74. 1 2 3 Mirowski, 2018.
  75. Поланьи, 2002, с. 142.
  76. Dale, 2010, pp. 53—54, 58.
  77. Block, Somers, 2014, p. 117.
  78. Dale, 2010, pp. 55, 58.
  79. Поланьи, 2002, с. 154.
  80. 1 2 3 4 5 6 7 Dale, 2010, p. 59.
  81. 1 2 Hechter, 1981, p. 415.
  82. Поланьи, 2002, с. 152, 155—156.
  83. Поланьи, 2002, с. 155—156.
  84. Hechter, 1981, pp. 417—418.
  85. Поланьи, 2002, с. 156.
  86. Поланьи, 2002, с. 155—157, 201.
  87. Hechter, 1981, pp. 414—415, 425.
  88. Hechter, 1981, pp. 401—402, 425—426, 429.
  89. 1 2 Hodgson, 2017, p. 20.
  90. 1 2 Blyth, 2002, p. 3.
  91. Dale, 2010, p. 49.
  92. Dale, 2010, p. 50.
  93. 1 2 3 Lacher, 1999, p. 316.
  94. Blyth, 2004, pp. 119—120.
  95. Dale, 2010, pp. 49—50.
  96. Block, Somers, 2014, pp. 31—32.
  97. Поланьи, 2002, с. 70.
  98. 1 2 Lacher, 1999, p. 315.
  99. Lie, 1991, p. 221.
  100. Palumbo, Scott, 2017, p. 24.
  101. Lindsay, 2015, p. 381.
  102. 1 2 Lacher, 1999, p. 318.
  103. Hechter, 1981, pp. 411—412.
  104. Поланьи, 2002, с. 257.
  105. Поланьи, 2002, с. 54.
  106. Поланьи, 2002, с. 88.
  107. Lindsay, 2015, p. 382.
  108. Hechter, 1981, pp. 404—405.
  109. 1 2 3 Palumbo, Scott, 2017, p. 15.
  110. Lacher, 1999, pp. 318—319.
  111. Поланьи, 2002, с. 58.
  112. Поланьи, 2002, с. 213.
  113. 1 2 Lacher, 1999, p. 319.
  114. Поланьи, 2002, с. 146.
  115. Baum, 1996, p. 11.
  116. Palumbo, Scott, 2017, p. 22.
  117. Blyth, 2002, p. 4.
  118. 1 2 3 Holmes, 2012, p. 476.
  119. Palumbo, Scott, 2017, p. 21.
  120. Lacher, 1999, p. 313.
  121. Baum, 1996, p. 6.
  122. 1 2 Dale, 2016, p. 4.
  123. Block, Somers, 2014, p. 63.
  124. Baum, 1996, pp. 11, 15.
  125. Blyth, 2002, pp. 7—10.
  126. Palumbo, Scott, 2017, pp. 6, 14.
  127. Blyth, 2002, pp. 3—4.
  128. Palumbo, Scott, 2017, p. 6.
  129. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 58.
  130. Поланьи, 2002, с. 177.
  131. Watson, 2014, p. 604.
  132. Watson, 2014, pp. 606—607.
  133. 1 2 Watson, 2014, p. 615.
  134. Watson, 2014, p. 6054.
  135. Watson, 2014, p. 621.
  136. Lie, 1991, pp. 225—226.
  137. 1 2 Lie, 1991, pp. 222—223.
  138. Lacher, 1999, p. 325.
  139. 1 2 Block, Somers, 2014, pp. 73—74.
  140. Lie, 1991, pp. 219—220.
  141. Gemici, 2015, pp. 126, 138.
  142. Dale, 2016, pp. 7—8.
  143. Block, Somers, 2014, p. 83.
  144. Gemici, 2015, pp. 126, 136—138.
  145. Rogan, 2017, pp. 7, 9.
  146. Rogan, 2017, p. 4.
  147. Rogan, 2017, pp. 11, 55—57, 76, 79, 86—90.
  148. Rogan, 2017, p. 9.
  149. Akturk, 2006, p. 113—114.
  150. Lie, 1991, pp. 220, 223, 225—226.
  151. Dale, 2016, p. 35.
  152. Dale, 2016, p. 8.
  153. 1 2 Mirowski, 2018, p. 895.
  154. Booth, 1994, pp. 660—662.
  155. Booth, 1994, p. 657.
  156. Block, Somers, 2014, p. 47.
  157. Dale, 2010, p. 45.
  158. Rogan, 2017, p. 76.
  159. 1 2 Block, Somers, 2014, p. 73.
  160. 1 2 Dale, 2016, p. 95.
  161. Block, Somers, 2014, pp. 47, 73.
  162. Lacher, 2019, p. 678.
  163. 1 2 3 Gräser, 2019, p. 138.
  164. Gräser, 2019, p. 132.
  165. Dale, 2016, pp. 99—100.
  166. Baum, 1996, p. 41.
  167. Palumbo, Scott, 2017, pp. 19—20.
  168. Akturk, 2006, p. 108.
  169. Booth, 1994, pp. 653, 657.
  170. Akturk, 2006, pp. 102, 108.
  171. Dale, 2016, pp. 26—29.
  172. Watson, 2014, p. 606.
  173. Dale, 2016, pp. 33—34.
  174. Block, Somers, 2014, p. 78.
  175. Block, Somers, 2014, p. 62.
  176. Watson, 2014, pp. 608—609.
  177. Palumbo, Scott, 2017, pp. 5—6.
  178. Watson, 2014, pp. 608—609, 613—614.
  179. Watson, 2014, p. 613.
  180. Поланьи, 2002, с. 87.
  181. Watson, 2014, pp. 603—606, 608.
  182. Watson, 2014, pp. 610—614, 616.
  183. Watson, 2014, pp. 608, 621—622.
  184. Gräser, 2019, p. 137.
  185. Palumbo, Scott, 2017, p. 8.
  186. Mirowski, 2018, pp. 894—897.
  187. Block, Somers, 2014, p. 6.
  188. Block, Somers, 2017, p. 379.
  189. Block, Somers, 2014, p. 4.
  190. Gräser, 2019, pp. 129—130.
  191. Aulenbacher et al., 2019, p. 106.
  192. Aulenbacher et al., 2019, p. 107.

Литература[edit | edit source]

  • Поланьи, Карл. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени / Пер. с англ. А. Васильева и А. Шурбелева, под общ. ред. С. Е. Федорова.. — СПб: Алетейя, 2002. — ISBN 5-89329-532-3.
  • Смит, Адам. Исследование о природе и причинах богатства народов / вступ. ст. и науч. комм. В.С. Афанасьева. — М: Издательство социально-экономической литературы, 1962.
  • Akturk, Sener. Between Aristotle and the Welfare State: The Establishment, Enforcement, and Transformation of the Moral Economy in Karl Polanyi's "The Great Transformation" // Theoria: A Journal of Social and Political Theory. — Berghahn Books, 2006. — № 109. — P. 100–122.
  • Aulenbacher, Brigitte. Bärnthaler, Richard. Novy, Andreas. Karl Polanyi, The Great Transformation, and Contemporary Capitalism // Österreichische Zeitschrift für Soziologie. — Springer, 2019. — Vol. 44, № 2. — P. 105–113.
  • Baum, Gregory. Karl Polanyi on ethics and economics. — Montreal & Kingston: McGill-Queen's University Press, 1996. — ISBN 0-7735-1395-7.
  • Beckert, Jens. The great transformation of embeddedness: Karl Polanyi and the new economic sociology / K. Hart and Ch. Hann (eds.).. — Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2009. — P. 38–55. — ISBN 978-0-511-54074-5.
  • Block, Fred. Somers, Margaret R. Karl Polanyi in an Age of Uncertainty // Contemporary Sociology. — 2017. — Vol. 46, № 4. — P. 379–392.
  • Block, Fred. Somers, Margaret R. The Power of Market Fundamentalism: Karl Polanyi's Critique. — Cambridge, MA; L.: Harvard University Press, 2014. — ISBN 978-0674970885.
  • Blyth, Mark. Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century. — N. Y., etc.: Cambridge University Press, 2002. — ISBN 9780521811767.
  • Blyth, Mark. The great transformation in understanding Polanyi: Reply to Hejeebu and Mccloskey // Critical Review: A Journal of Politics and Society. — 2004. — Vol. 16, № 1. — P. 117—133.
  • Booth, William James. On the Idea of the Moral Economy // The American Political Science Review. — 1994. — Vol. 88, № 3. — P. 653–657.
  • Dale, Gareth. Karl Polanyi: The Limits of the Market. — Malden, MA: Polity Press, 2010. — ISBN 978-0-7456-4071-6.
  • Dale, Gareth. Reconstructing Karl Polanyi. — L.: Pluto Press, 2016. — ISBN 978-1-7837-1791-0.
  • Dale, Gareth. Karl Polanyi's The Great Transformation: perverse effects, protectionism and Gemeinschaft // Economy and Society. — Taylor & Francis, 2008. — Vol. 37, № 4. — P. 495–524.
  • Gemici, Kurtuluş. The Neoclassical Origins of Polanyi’s Self-Regulating Market // Sociological Theory. — SAGE, 2015. — Vol. 33, № 2. — P. 125–147.
  • Granovetter, Mark. Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. — University of Chicago Press, 1985. — Vol. 91, № 3. — P. 481–510.
  • Gräser, Marcus. Historicizing Karl Polanyi // Österreichische Zeitschrift für Soziologie. — Springer, 2019. — Vol. 44, № 2. — P. 129–141.
  • Hann, Chris. Hart, Keith. Introduction: Learning from Polanyi // Market and Society: The Great Transformation Today / K. Hart and Ch. Hann (eds.). — Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2009. — P. 1–16. — ISBN 978-0-511-54074-5.
  • Hechter, Michael. Karl Polanyi's Social Theory: A Critique // Politics & Society. — 1981. — Vol. 10, № 4. — P. 399—429.
  • Hejeebu, Santhi. McCloskey, Deirdre. The reproving of Karl Polanyi // Critical Review: A Journal of Politics and Society. — 1999. — Vol. 13, № 3—4. — P. 285–314.
  • Hejeebu, Santhi. McCloskey, Deirdre. Polanyi and the history of capitalism: Rejoinder to Blyth // Critical Review: A Journal of Politics and Society. — 2004. — Vol. 16, № 1. — P. 135—142.
  • Hodgson, Geoffrey M. Karl Polanyi on economy and society: a critical analysis of core concepts // Review of Social Economy. — 2017. — Vol. 75, № 1. — P. 1—25.
  • Holmes, Christopher. Problems and opportunities in Polanyian analysis today (review article) // Economy and Society. — 2012. — Vol. 41, № 3. — P. 468—484.
  • Lacher, Hannes. The Politics of the Market: Re-reading Karl Polanyi // Global Society. — University of Kent, 1999. — Vol. 13, № 3. — P. 313—326.
  • Lacher, Hannes. Karl Polanyi, the “always-embedded market economy,” and the re-writing of The Great Transformation // Theory and Society. — 2019. — Vol. 48, № 5. — P. 671—707.
  • Levien, Michael. Reconstructing Polanyi? Review essay on «Reconstructing Polanyi: Excavation and Critique» by Gareth Dale // Development and Change. — 2018. — Vol. 49, № 4. — P. 1115–1126.
  • Lie, John. Embedding Polanyi's Market Society // Sociological Perspectives. — SAGE, 1991. — Vol. 34, № 2. — P. 219–235.
  • Lindsay, Peter. Polanyi, Hayek, and the Impossibility of Libertarian Ideal Theory // Polity. — Palgrave Macmillan, 2015. — Vol. 47, № 3. — P. 376–396.
  • Mirowski, Philip. Polanyi vs Hayek? // Globalizations. — Taylor & Francis, 2018. — Vol. 15, № 7. — P. 894—910.
  • Palumbo, Antonino. Scott, Alan. Remaking Market Society: A Critique of Social Theory and Political Economy in Neoliberal Times. — N. Y.: Routledge, 2017. — ISBN 9780203796375.
  • Rogan, Tim. R.H. Tawney, Karl Polanyi, E.P. Thompson, and the critique of capitalism. — Princeton, NJ: Princeton University Press, 2017. — ISBN 97806911730090.
  • Watson, Matthew. The great transformation and progressive possibilities: the political limits of Polanyi’s Marxian history of economic ideas // Economy and Society. — Taylor & Francis, 2014. — Vol. 43, № 43. — P. 603—625.