Ефремов, Иван Антонович

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Ефремов; Ефремов, Иван.
Иван Антонович Ефремов
В 1925 году
В 1925 году
Дата рождения 10 (23) апреля 1908[1][2]
Место рождения
Дата смерти 5 октября 1972(1972-10-05)
Место смерти Москва, СССР
Гражданство (подданство)
Род деятельности
Жанр роман, научная литература, рассказ и научная фантастика
Язык произведений русский
Премии
Сталинская премия — 1952
Награды
Орден Трудового Красного Знамени — 1945 Орден Трудового Красного Знамени — 1968 Орден «Знак Почёта» SU Medal For Valiant Labour in the Great Patriotic War 1941-1945 ribbon.svg
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе
Логотип Викицитатника Цитаты в Викицитатнике
Систематик живой природы
Исследователь, описавший ряд зоологических таксонов. Названия этих таксонов (для указания авторства) сопровождают обозначением «Efremov».

Ива́н Анто́нович Ефре́мов (10 [23] апреля 1908 года[a], дер. Вырица, Царскосельский уезд, Санкт-Петербургская губерния, Российская империя — 5 октября 1972 года, Москва, СССР) — советский писатель, фантаст, учёный-палеонтолог, основатель тафономии[3], философ-космист и гуманист, общественный мыслитель. Доктор биологических наук (1941), профессор (1943)[3][4], с 1929 по 1959 год научный сотрудник Палеонтологического института, с 1937 года заведующий лабораторией низших позвоночных. Лауреат Сталинской премии второй степени (1952, за монографию «Тафономия и геологическая летопись»).

В своих книгах показал как прошлое, так и возможное коммунистическое будущее человечества. Квинтэссенцией социально-философских размышлений писателя стали роман-утопия «Туманность Андромеды» (1957) и антиутопия «Час Быка» (1968)[4].

Биография[править | править код]

Происхождение и ранние годы[править | править код]

Ефремов принадлежал к первому поколению советской интеллигенции, поколению двадцатых годов, наряду с Королёвым, Курчатовым, Александровым, Шолоховым, Твардовским, Герасимовым и другими ― родившимися в 1900-е годы выходцами из средних слоёв, которые стали духовными лидерами в своих областях деятельности. Их становление было отмечено влиянием Серебряного века, катаклизмами революции и Гражданской войны и относительной свободой в период нэпа. Принадлежность к поколению двадцатых годов была важна и для самого Ефремова[5][6].

Согласно метрической книге церкви посёлка Суйда Гатчинского района Ленинградской области, И. А. Ефремов родился 10 (23) апреля 1908 год[7], сам Ефремов в автобиографиях указывал, что родился в деревне Вырица Царскосельского уезда 9 (22) апреля 1907, эта же дата использовалась и в его официальной биографии[8][9][10]. В автобиографии от 1967 года он писал, что как и многие в те годы, в 1920-е годы прибавил себе возраст[11].

И. А. Ефремов с матерью, братом и сестрой, 1914

Отец, Антип Харитонович Ефремов, происходил из заволжских крестьян-староверов. Отслужив в Семёновском полку и проработав помощником казначея хозяйственного комитета Покровской общины, он начал своё дело в Вырице[12][13]. Антип был арендатором Вырицкого лесопильного завода, на котором, по данным на 1914 год, работали 17 человек. Земля, на которой стоял завод, была в собственности семьи князей Витгенштейнов. Впоследствии Антип Ефремов создал собственное производство, занял видное положение среди местных земских деятелей и благотворителей и сменил имя на Антон, возможно, в связи с вхождением в петербургские деловые круги. Антип женился поздно, поставив крестьянке Варваре Александровне условие, что брак будет заключён после рождения наследника. Поэтому Иван родился вне брака, став законным сыном по решению суда 18 декабря 1910 года[14][15]. Ивану, сыну богатого предпринимателя, пришлось после 1917 года сменить отчество с Антиповича на Антоновича (видимо, в начале 1930-х годов[12]). В романе Ефремова «Лезвие бритвы» в числе действующих лиц значится некий князь Витгенштейн, имя которого было хорошо известно писателю с детских лет.

Ефремовы жили в просторном доме в Вырице, сестра Надежда родилась годом ранее Ивана, а брат Василий ― в том же 1908 году[16]. О своём детстве Ефремов говорить не любил, хотя оно вряд ли было трудным или несчастным[15]. Он вспоминал, что «…семья-то была самая что ни на есть обыкновенно мещанская, с жестоким деспотизмом отца, как то принято у староверов, внутренне глубочайше некультурная»[15]. Его способности проявились достаточно рано: в четыре года он научился читать, в шесть — познакомился с творчеством Жюля Верна и полюбил книги о землепроходцах, мореплавателях и учёных. У отца была библиотека, и Иван стал первым её читателем. Большое впечатление произвели «Двадцать тысяч льё под водой»; в библиотеках Бердянска и Херсона вслед за книгами Жюля Верна были прочитаны Хаггард, Уэллс, Конан Дойл, Рони-старший, Мелвилл, Джек Лондон, Конрад[17][18][19][20]. Помимо чтения книг, другим детским увлечением Ефремов называл пристрастие к тяжёлым вещам — к свинцовым часовым гирям, медным ступкам и утюгам, а также к минералам, особенно кристаллам[15].

Летом 1914 года Ефремов-старший отправил семью в Бердянск (врачи рекомендовали Василию южный климат), где Иван поступил в гимназию[21][22]. В 1917 году родители развелись, а в конце 1918 года мать с детьми перебралась в Херсон к родственнице (возможно, внебрачной дочери Антипа). В 1919 году она вышла замуж за красного командира и уехала с ним, когда Красная армия летом ушла с Украины. Дети остались у родственницы, которая в конце года умерла от сыпного тифа. Этот период стал одним из наиболее драматичных в жизни Ефремова, ему пришлось испытать на себе политический хаос Гражданской войны; трое детей оказались брошенными на произвол судьбы, зимой 1920 года им приходилось продавать вещи, чтобы выжить в условиях полной нищеты, голода и болезней. При бомбардировке Очакова Иван был контужен и с этого времени начал немного заикаться. Он прибился к автороте 6-й армии РККА, располагавшейся по соседству, помогал на автобазе. В автороте он освоил устройство автомобиля и вождение. Вместе с ротой «сыном полка» дошёл до Перекопа, а после расформирования роты был демобилизован в конце 1921 года. Узнав, что отец забрал брата и сестру из Херсона в Петроград, уехал вслед за ними с твёрдым намерением учиться[23][24][25].

Образование и научная карьера[править | править код]

О школьном периоде жизни Ефремова известно мало. Писатель избегал вспоминать родителей, отношения с которыми, по всей видимости, характеризовались отчуждённостью, и охотно говорил об учителе математики В. А. Давыдове, академиках Борисяке и Сушкине. В очерке «Путь в науку» (1964) Ефремов писал, что «остался без родителей в возрасте двенадцати лет»[26]. По предложению Давыдова учился экстерном (два класса за один год), окончил школу за два с половиной года, зимой 1924 года. Учёбу пришлось совмещать с заработком на жизнь: Ефремов работал грузчиком (разгружал дрова с вагонов и выгружал с барж), пильщиком дров, помощником шофёра, шофёром. Последнюю работу, пришлось, однако, оставить, чтобы сдать выпускные экзамены[27][28]. «Революция была также и моим освобождением от мещанства», — говорил он позже[29].

Юноша увлёкся наукой о вымерших животных, ещё в школе читал книги «Вымершие животные» Р. Ланкастера и «Превращения животного мира» Ш. Депере и другие. Он обращался к профессору Горного института Н. Н. Яковлеву (в 1922 году), президенту Русского палеонтологического общества и к академику А. А. Борисяку. Судьбоносным стало знакомство в начале 1923 года с академиком П. П. Сушкиным — на Ивана произвела впечатление статья учёного о северодвинской пермской фауне. Однако вакансии в Геологическом музее, где Сушкин заведовал галереей, не было. В 1923 году Ефремов сдал экзамены на штурмана каботажного плавания при Петроградских мореходных классах и, после окончания школы, весной 1924 года по протекции капитана Д. А. Лухманова, уехал на Дальний Восток. Будущий палеонтолог плавал матросом на судне у берегов Сахалина и по Охотскому морю[30][31]. Он вспоминал о тех временах, что только «врождённая сила и боксёрское умение» помогли ему отстоять «своё достоинство» в «компании со всякой шпаной»[32]. По рекомендации Сушкина в 1924 году Ефремов поступил на биологическое отделение физико-математического факультета ЛГУ, сначала — вольнослушателем, а через год — студентом[33][34]. Ефремов оказался в неоднозначной ситуации: восприятие им распространённого в студенчестве социального утопизма сочеталось с государственным давлением ввиду его «непролетарского происхождения». На третьем курсе (1926) он оставил учёбу, возможно, из-за того, что не получил стипендию, поскольку не был рабфаковцем и коммунистом; другим обстоятельством могли быть частые студенчесткие чистки, которые не способствовали нормальной атмосфере в университете[5].

В 1925 году освободилось место препаратора у Сушкина в Геологическом музее, и Ефремов стал научно-техническим сотрудником Академии наук. В том же году он успел отплавать на Каспии командиром гидрографического катера[35][36]. По свидетельствам очевидцев, до некоторой степени Сушкин был воспитателем юного Ефремова[37]. Его способности были сразу оценены: академик В. Л. Комаров в рекомендательном письме для одной из первых командировок Ефремова писал: «Молодой человек — настоящий тип начинающего учёного»[38]. С середины 1920-х годов его жизнь проходит в палеонтологических и геологических экспедициях, приносящих многочисленные ценные находки и открытия. Маршруты экспедиций пролегали по Поволжью (Большое Богдо), северу Европейской части СССР, Уралу и Средней Азии, затем — в малоисследованных областях Восточной Сибири, Якутии и Дальнего Востока[39][40]. По подсчётам самого Ефремова, всего он руководил 26 экспедициями из 31 (17 палеонтологических и 14 геологических), в которых участвовал[41].

Первой экспедицией стала разработка в 1926 году в районе Прикаспия (гора Богдо близ озера Баскунчак) местонахождений земноводных в известняках нижнего триаса (тёмноспондильные амфибии, прежде всего лабиринтодонты)[42][43][44]; её результаты учёный отразил в первой научной статье, опубликованной в 1928 году, в тот же год исследования Богдо продолжились[45]. По настоянию Сушкина 1927―1928 годах состоялись экспедиции в район рек Шарженга и Ветлуга, притоков Юги и Волги, откуда молодой палеонтолог привёз множество черепов лабиринтодонтов (стегоцефалов) триаса[37][46]. Раскопки близ Шарженги стали успехом Ефремова: маршрут экспедиции превысил 600 км, в первый сезон было обнаружено почти сто костей, а общее количество находок приближалось к тысяче[47]. В ходе раскопок в Волго-Двинском бассейне в 1927-1930 годах он обнаружил лабиринтодонтов и мелких рептилий (архозавров и других), ранее неизвестной фауны амфибий раннего триаса[42]. Первого открытого на Шарженге и наиболее распространённого лабиринтодонта Ефремов сначала назвал в честь Сушкина — Bentosuchus suchkini[46][48]. В 1929—1930 годах Ефремов дважды исследовал медистые песчаники (пермский период) в Каргалинских медных рудниках в Оренбуржье, изучал «динозавровый горизонт» северных предгорий Тянь-Шаня (1929) и пермские и триасовые ископаемые в Приуралье и на Севере европейской части СССР (Урало-Двинская экспедиция 1930 года)[49][48].

Его карьера как учёного и организатора науки продвигалась быстро[39]. В 1929 году Ефремов стал научным сотрудником II разряда[50]. С 1930 года — научный сотрудник I разряда, с 1935 года — учёный специалист, с 1937 года — заведующий отделом низших позвоночных в Палеонтологическом институте [39][51]. Первая половина 1930-х годов оказалась насыщенной: в Ленинграде с 1929 по 1935 год он совмещал геологические полевые исследования с полной нагрузкой в Академии наук (хотя никогда не преподавал, поскольку не мог долго говорить)[52][40]. В 1932―1935 годах прошёл курс геологоразведочного факультета Ленинградского горного института и стал горным инженером[53]. Диплом с отличием он получил в 1937 году[54]. В 1935 году по совокупности научных работ была присвоена степень кандидата биологических наук, по разделу «Палеонтология»[55] без официальной защиты[56]. В 1930 году академик Борисяк организовал отдельный Палеозоологический институт, который в 1935 году переехал в Москву[39].

С начала 1930-х годов Ефремов проводил геологические экспедиции в поисках нефти, угля, золота, руды и других полезных ископаемых. Помимо Урала, исследования проводились в малоизученных регионах ― Сихотэ-Алине, Амуро-Амгуньском междуречье, центральных районах горной Якутии и Восточной Сибири, включая Верхне-Чарскую котловину[57]. В 1931 году Ефремов ― начальник отряда Нижне-Амурской экспедиции, исследует долину реки Горин, район озера Эворон[40]. В 1932 году его отряд в тяжёлых погодных условиях прошёл 600 км по рекам Нюкже, Верхней Ларбе и Аммуначе, осуществил геологическую съёмку, обследовал долину реки Геткан до Тынды (Олёкмо-Тындинская экспедиция) [58]. Одной из сложнейших в жизни Ефремова можно считать Верхне-Чарскую экспедицию 1934―1935 годов, в которой проводились, в частности, поиски нефти. Отряд прошёл по реке Олёкма, обследовал долины реки Токко и Чары; температура нередко доходила до минус сорока градусов. Протяжённость маршрутов превысила 2700 км, результатами стали находки угля, меди и железа[58]. Результаты картографирования и топографической съёмки позднее использовались при создании Большого советского атласа мира[59]. Некоторые эпизоды его экспедиционной жизни позже вошли в рассказы «Алмазная труба», «Тень минувшего», «Голец Подлунный» и другие. Как писал Чудинов, в пути Ефремов всегда был спокоен, как будто уже знал местность, что биограф связывал с чувством единства с природой. По словам самого Ефремова, «важнейшая сторона воспитания — это развитие острого восприятия природы. Притупление внимания к природе равносильно остановке развития человека, так как разучаясь наблюдать, человек теряет способность обобщать»[60].

На момент переезда в Москву в 1935 году он был уже опытным геологом, за плечами которого были сложнейшие экспедиции, автором семнадцати публикаций и отчетов[61]. С 1935 года начались раскопки крупных ископаемых у села Ишеево (современный Башкортостан), которые велись ежегодно до 1939 года — последнего полевого сезона Ефремова[62]. В Ишеево была открыта разнообразная фауна наземных позвоночных перми. Одновременно учёный продолжал поездки в Приуралье, осматривал Каргалинские рудники и медные рудники Башкирии. Ефремов спускался в старые шахты, часто рискуя жизнью; он надеялся на новые находки в уже исследованных местонахождениях, попутно изучая условия сохранности остатков. Исследования рудников были малоудачными с точки зрения первой задачи, но плодотворными для анализа условий захоронения[48][63]. Экспедиции Ефремова позднее породили различные легенды: так, он, якобы, искал золото в тайге, руководя группой рабочих-уголовников с помощью маузера, и успешно доставил и найденное золото, и уголовников[64].

При подготовке к XVII Международному геологическому конгрессу в Москве (1937) обнаружилась нехватка помещений для перевезённых из Ленинграда коллекций, и Ефремов стал инициатором письма нескольких учёных к Сталину с просьбой решить эту проблему[65][66]. Как отмечает В. В. Комиссаров, неизвестно, дошло ли письмо до адресата, однако, как правило, «вождь» получал подобные письма[67]; помещения были выделены. На конгрессе учёный прочитал доклад о наземных позвоночных перми и нижнего триаса[66]. В том году Ефремов вполне мог быть арестован, когда среди множества[К 1] учёных был репрессирован его бывший тесть Н. Свитальский[К 2][68][70], а в начале 1938 года арестовали руководителя его первой экспедиции М. В. Баярунаса[71]. Учёный сжёг большую часть дневников и писем[72][71]; опасения были небеспочвенными, поскольку Ефремов, помимо прочего, переписывался с немецким палеонтологом Ф. фон Хюне[72]. Экспедиции в 1930-е годы проходили в Сибири и на Дальнем Востоке, поэтому Ефремов, несомненно, знал о лагерях и спецпоселениях[73]. Осуждение в «Лезвии бритвы» средневековой «охоты на ведьм» и упоминание об ужасах пыток, повторённое в «Часе быка»[К 3], можно считать отсылкой к сталинским репрессиям. Хотя Ефремов чаще всего избегал политических оценок, в конце жизни в одном из писем он назвал сталинское время «контрреволюционным», периодом «тирании»[74].

В марте 1941 года за работу «Фауна наземных позвоночных средних зон перми СССР» была присвоена учёная степень доктора биологических наук; диссертация в основном затрагивала мезенскую фауну пресмыкающихся и описывала дейноцефала-улемозавра из Ишеево[75][76], ВАК присвоила звание профессора в 1943 году[76]. В начале войны занимался эвакуацией коллекции Палеонтологического института[75]. В конце 1941 ― начале 1942 года — консультант экспедиции «особого назначения» в Свердловске, Оренбурге и Приуралье. Весной 1942 года Свердловске перенёс тяжёлую форму лихорадки тифозного типа, получив тяжёлую болезнь сердца. Болезнь надолго приковала Ефремова к постели. Находился в эвакуации в Алма-Ате, а в 1943 году — во Фрунзе[77]. В эвакуации много занимался организационной работой, одновременно пытаясь работать над монографией по тафономии[78]. Во Фрунзе Палеонтологический институт разместили в здании Киргизского пединститута; как пишут биографы, кабинет учёного располагался в тамбуре, где он заканчивал рукопись «Тафономии». В Алма-Ате приступ болезни повторился. Из эвакуации вернулся в конце 1943 года[79][80].

К 1944 году относятся обобщающая статья об остатках динозавров в Средней Азии и материал по стратиграфии верхнепермских отложений в европейской части СССР; эта работа активно использовалась для геологической съёмки[81]. Летом 1945 года Ефремов – руководитель экспозиции, приуроченной к юбилею Академии наук[82][83]. В 1945 году И. А. Ефремов совместно В. А. Обручевым воссоздал научно-популярный журнал «Вокруг света», закрывшийся в начале войны, и до 1949 года возглавлял его редколлегию; оба учёных влияли на тематику издания ― в публикациях преобладали палеонтология, геология, археология[84]. В 1946 году вышла небольшая монография по батрахозаврам («лягушкоящерам»), после которой интересы учёного сместились от земноводных к тероморфам (зверообразным пресмыкающимся)[85].

Входил в редколлегию научно-фантастического журнала «Искатель»[86].

Как отмечает исследователь В. В. Комиссаров, Ефремов не получил систематического образования и фундаментальной подготовки, однако сумел достичь значительных результатов и общественного статуса благодаря упорству, труду, способностям организатора и лояльности к властям. Его карьера в науке представляла собой путь типичного «выдвиженца», в котором сервилизм уравновешивался такими чертами, как честность, открытость, принципиальность, вера в своё дело, высокая требовательность к себе и другим[87]. В этой связи приводится цитата Ефремова[88][89]: «Начальник — тот, кто в трудные моменты не только наравне, а впереди всех. Первое плечо под застрявшую машину — начальника, первый в ледяную воду — начальник, первая лодка через порог — начальника, потому-то он и начальник, что ум, мужество, сила, здоровье позволяют быть впереди. А если не позволяют — нечего и браться». ​Ефремов считал главным в науке труд, что соответствовало его собственным качествам – исключительным усердию и работоспособности[90]. Как полагает Комиссаров, выходец из разночинцев Ефремов в социальном и профессиональном плане воплощал образ советского интеллигента, который, пройдя через тяготы Гражданской войны, сумел реализовать себя как учёный[91].

Монгольские экспедиции[править | править код]

Вершина исследовательской деятельности Ефремова ― руководство в 1946, 1948 и 1949 годах тремя палеонтологическими экспедициями в Монголию, которые во многом благодаря его усилиям стали наиболее результативными отечественными экспедициями первой половины ХХ века[92], хотя технически они были слабо оснащены и малочисленны[93]. О перспективах региона было известно ещё в 1920-е годы, после американской экспедиции Р. Ч. Эндрюса [94], исследования обсуждались в Академии наук еще до войны[95][96][38]. В 1945 году Ефремов и Ю. А. Орлов, занявший должность директора ПИН после смерти Борисяка, начали продвигать идею экспедиции по государственным инстанциям; учёные обращались как к научной аргументации, так и понятной чиновникам идеологической риторике, ссылаясь на возможные «открытия мирового значения», которые повысят авторитет советской науки. Основная организационная нагрузка легла на Ефремова, которому пришлось пройти всю бюрократическую цепочку (включавшую Академию наук и различные государственные ведомства вплоть до ЦК), чтобы добиться утверждения экспедиций, их финансирования и снаряжения. Проекту был дан зеленый свет: Ефремов стал руководителем экспедиции, Орлов – научным консультантом; в составе работали такие учёные, как Громов, Кирпичников, Флеров, Эглон, Лукьянова и др.[97][98]

Ефремов хорошо знал о раскопках американских учёных, но не во всем соглашался с их выводами и хотел проверить гипотезу тафономии[99][100], считая, что «Центральная Азия в меловой период была заболоченной низменностью с множеством воды и богатейшей растительностью»[101]. Экспедиция стартовала только в августе 1946 года; Ефремов принял важное решение, которое определило её успех: он рискнул провести раскопки не по запланированному маршруту (в более изученной и доступной Средней и Восточной Гоби, где ожидал «верный успех средней руки»), а в неизведанном регионе Южной Гоби. Учёный рассчитывал на серьезные находки уже в первом полевом сезоне; определяя возможные местонахождения, он следовал положениям собственной тафономии. За сентябрь и октябрь было пройдено 4700 км, преимущественно по южным районам Гоби, при неблагоприятном климате, без воды и по бездорожью; на начальника экспедиции легла колоссальная нагрузка по решению различных вопросов, особенно частых поломок машин и контроля за расходом горючего[102][103][104]. Хотя экспедиция планировалась как предварительная и разведывательная[105], она добилась крупного успеха[106]: вес материалов составил 70 тонн[107], в основном ― окаменелости позднего мела[105]. Помимо уже известных местонахождений меловых динозавров Ширэгин-Гашун и Баин-Дзак, были обнаружены новые: в Южной Гоби – Нэмэгэту, Улан-Ош, Олгой Улан-Цав, Алтан-Ула(«Могила Дракона» [108]); в Восточной Гоби – Баин-Ширэ, Хамарин-Хурал и другие. Наиболее ценной находкой стало гигантское местонахождение динозавров в котловине Нэмэгэту[109][106], в 400 км к западу от Далан-Дзадагада[110][К 4].

Из-за обработки большого количества материалов следующую экспедицию пришлось перенести на 1948 год (с этой просьбой Ефремов обращался лично к С. И. Вавилову, прося его о содействии в ряде вопросов). Ефремов столкнулся с еще большим количеством административно-бюрократических барьеров и межведомственной несогласованностью - в частной переписке он жаловался на «чудовищный бюрократизм», «абсолютное чиновничье бездушие» и «гнусную бумажную волокиту»; подготовка третьей экспедиции оказалась проще ввиду уже очевидного влияния работ на международный престиж советской палеонтологии[111][107][112]. За два сезона (1948 и 1949), прежде всего в ходе масштабных раскопок в Нэмэгэту, исследователи достигли выдающихся результатов. Среди найденных и вывезенных мезо-кайнозойских находок – десять полных скелетов динозавров, включая два скелета крупных травоядных зауролофов, их черепа и блоки с отпечатками кожи, четыре скелета тарбозавров, части скелетов зауропод и гадрозавров; крупные наземные карнозавры и анкилозавры, ранее неизвестные в Евразии; многочисленные ископаемые деревья, остатки гигантских черепах, крокодилов, рыб, а также млекопитающих палеогена и др.[113][114][115][116]. Было привезено 120 тонн палеонтологических коллекций[117], а общий пройденный маршрут составил 27 тысяч км, в основном по малоизученной Южной Гоби[118].

1950-е годы и уход из науки[править | править код]

Несмотря на успех монгольских экспедиций, Политбюро ЦК не стало их продлевать[К 5][119][117]. В годы экспедиций Ефремову удалось написать ряд статей; в 1950 году вышел фундаментальный труд «Тафономия и геологическая летопись», который два года спустя получил Сталинскую премию второй степени[120]. В 1953 году Ефремов исполнял обязанности директора и осенью выдвигался в члены-корреспонденты, но неудачно[121], что, по всей вероятности, воспринял болезненно[122]. В 1954 году прочитал доклад на Всесоюзном палеонтологическом совещании о стратиграфических схемах, вышли научно-популярная статья «Что такое тафономия?» и обзор результатов монгольских экспедиций[123]. В начале 1950-х годов ещё одно его предложение по Монголии не поддержали в ПИН, поскольку институт и так был заполнен коллекциями, которые негде было хранить[120]; учёный, тем не менее, мечтал о раскопках в Индии, Бирме, Афганистане[123]. Он продолжил работу над монгольской тематикой и пермской фауной; подготовил ряд экспедиций на территории СССР. В 1957 добился раскопок около Очёра (Пермская область), что привело к трём плодотворным сезонам[124]. В 1958 году Ефремов совершил месячную поездку в Китай, участвовал в подготовке китайской экспедиции во Внутреннюю Монголию, но не смог её возглавить по состоянию здоровья[125][126]. Его последняя научная статья ― «Космос и палеонтология».

«Гобийская одиссея» укрепила научный авторитет Ефремова, однако фактически способствовала уходу из профессии[127][128]: административная деятельность отдалила его от науки; ему пришлось заново адаптироваться к текущей работе в ПИН. Если в экспедициях он самостоятельно принимал решения, то в институте зависел от начальства, что негативно отразилось на его самочувствии и настроении[129]. Физические нагрузки и климатические адаптации сказались на его здоровье[128][130][122]; в Гоби он работал с невралгией правой руки и болями в области сердца[131]. С начала 1950-х годов он начал болеть, а к середине 1950-х годов проблемы с сердцем обострились, и в 1955 году Ефремов получил временную инвалидность (которую впоследствии продлевал), что исключало формальную занятость[132][122]. В 1956 году учёный вернулся в институт, но полноценно уже не работал и официально ушел из ПИН в 1959 году[122][133]. Уходу сопутствовали разногласия с руководством: Ефремов упрекал Орлова в нерешительности в вопросах реорганизации института, его развития и расширения[122]. В 1962 году он последний раз попытался вернуться в ПИН, но там не было подходящей вакансии; Ефремов в личном письме гневно обвинил Орлова в намеренных действиях против него[134][135]. Историк науки Т. И. Юсупова заключает, что независимость и открытость Ефремова («настойчивое упрямство», по его собственному признанию) не слишком сочетались с приспособлением к новым обстоятельствам и с поведенческой гибкостью, и привели к конфликту с руководством ПИН. Ефремов не смог принять формального отношения и апелляции к трудовому законодательству[136].

Литературное творчество[править | править код]

Ранние произведения. «Великая Дуга»[править | править код]

Ефремов пробовал писать ещё в юности, однако бросил начатый в середине 1920-х годов роман об Атлантиде[56]; в 1930-е годы он безуспешно пытался записывать воспоминания геолога[137]. После тяжёлой болезни во время эвакуации в 1942-1943 годах был задуман и написан цикл из семи рассказов ― историях о необычных путешествиях и приключениях, которые рассказывают моряки, геологи, лётчики, инженеры. «Рассказы о необыкновенном» публиковались в «Новом мире», «Технике ― молодёжи», военных журналах; первый сборник «Пять румбов» (1944) включал пять рассказов, а всего за два года (1944―1945) было опубликовано более десятка рассказов[К 6]. Публикации имели успех у читателя[139][140][141]; положительно отозвался о «правдоподобности необычного» А. Толстой, который пригласил к себе молодого писателя. Ефремова несколько неожиданно приняли в Союз писателей СССР[142][143].

Первые рассказы содержали некоторые оригинальные идеи, но в целом не выделялись из общего массива приключенческой литературы и находились в мейнстриме идеологии. Эти произведения объединены в «геологический» и «историко-географический» циклы[144]. Тем не менее, как отмечал Геллер, «рассказы о необыкновенном» характеризовалось новизной; они возродили короткую форму (в отличие от объёмных текстов фантастики 1930-х годов), их достоверность и искренность следовали из личного опыта автора, убедительность и точность обеспечивал простой язык из профессиональных терминов. Люди сталкиваются с природой, преодолевают трудности и получают награду в виде чудесной находки (ртутное озеро, залежи алмазов, встреча с легендарным чудовищем и т. д.). Природа обладает собственной ценностью и является главным персонажем ранних рассказов; по выражению Брандиса и Дмитревского, «вне природы герой Ефремова не играет». Хотя у Ефремова много науки, его «романтика познания» природы в духе географической прозы происходит из жажды познания, а не для утилитарных целей[145][146]. Структура нарратива и действия героя определяются природой, пейзажем; человек смертен, а природа вечна, её неотъемлемой частью является прошлое, природа ― условие для существования личности. В отличие от традиционного романа приключений и жанра соцреализма, герои писателя в одиночку сталкиваются с природой, чтобы проявить свои качества. В то же время человек встречается не столько с природой, сколько с самим собой, через природу он познаёт себя и собственную историю, ощущает связь времен[147]. Сюжеты не подразумевали глубокого описания характеров, внутреннего мира героев – все они, как и художественные приёмы, однотипны и представляют одного героя – человека мысли и действия, отражают alter ego автора[148][149].

Историческая дилогия «Великая Дуга» (написана в 1945―1946 годах[150]) содержит элементы фантастики, вымысел преобладает над фактами, хотя подчиняется исторической достоверности: писатель расширяет традиционные представления о неизменности границ древних цивилизаций, разделённых большими расстояниями, и показывает, казалось, невозможные контакты между ними [151]. «Путешествие Баурджеда», опубликованное в 1953 году, рассказывает о путешествии египтян периода Древнего царства в сказочную страну Пунт (побережье Аденского залива) и южнее, к реке Замбези[152]. Изданная в 1949 году повесть «На краю Ойкумены» посвящена приключениям молодого греческого скульптора, Пандиона (XI—X века до н. э.), который оказывается в рабстве у фараона; чтобы вернуться на родину, он с группой бывших рабов пересекает всю Африку с востока на запад[152]. «Путешествие Баурджеда» рассматривается критиками в том числе как антитоталитарное произведение, как политическая аллегория эпохи сталинизма[153][154][155]. Автор показывает конфликт человека и государства, первая повесть утверждает неизбежность антагонизма между личностью и властной тиранией; в центре второй повести — столкновение художника и власти, искусства и деспотического государства[156]. Как отмечает Геллер, Ефремов следует лучшим русским писателям: он отстаивает право художника на независимость и свободу, для него неприемлемы лицемерие и трусость, прислуживание власти ― Пандион отказывается работать по заказу египтян; долг художника ― раскрытие жизненной правды, протест против тирании[153]. Ефремов противопоставляет две исторические тенденции: открытую и жизнелюбивую Элладу замкнутому и косному Египту, который страдает от деспотии[157][158]. Образ «Великой Дуги» ― земного океана, связывающего народы, ― олицетворяет их братство и борьбу за свободу[159].

В повести «Звёздные корабли», достаточно шаблонной по сюжету (посещение Земли пришельцами во времена динозавров) и слабой в художественном плане, у Ефремова появляется идея связи Земли и космоса, будущего объединения разных миров[160]. Повесть была написана в 1946―1947 годах и вышла в журнале «Знание — сила» (1947)[161]. Литературные успехи Ефремова привлекли внимание руководства ПИН: весной 1952 года партбюро собиралось провести заседание по личному делу беспартийного Ефремова, который тратил рабочее время на написание художественных произведений. Обсуждение не состоялось, поскольку учёный получил Сталинскую премию[162][138].

«Туманность Андромеды»[править | править код]

Над своим самым известным произведением (первоначальное название – «Великое Кольцо») Ефремов работал чуть больше года, замысел «звёздной повести» относится к 1954―1955 годам[163], основная часть писалась весной и летом 1956 года на съёмной даче под Звенигородом. Сокращённый вариант был напечатан в «Технике ― молодёжи» в 1957 году[164], годом позже вышло отдельное издание. Сам Ефремов отправной точкой «Туманности Андромеды» называл роман Уэллса «Люди как боги»[165][166], утверждая, что частью полемизировал с картиной «затухания» человечества в «Машине времени»[166]; он также признавал влияние Фурье («из классических утопистов мне наиболее приятен Фурье»)[167][168]. При публикации Ефремов отказывался от исправлений[169]; несмотря на настойчивые рекомендации, писатель не включил в роман памятник Ленину[170] ― он не был шестидесятником, и важная для дискурса «оттепели» дихотомия «хороший» Ленин ― «плохой» Сталин не была для него значимой[171].

Автор детально живописует коммунистическое общество, роман сочетает футурологию, научно-техническую фантастику, космические приключения, затрагивает взаимоотношения, проблемы и мысли людей будущего[172][173]. Действие «Туманности Андромеды» разворачивается в XXX веке[К 7] ― в Эру Великого Кольца, всепланетной коммунистической цивилизации, когда общество переживает расцвет культуры, науки и техники. Человечество давно преобразовало Землю (по ней «можно всюду пройти босым, нигде не повредив ног»), вышло в космос и, освоив Солнечную систему, уже много столетий поддерживает связь с десятками других обитаемых миров галактики, хотя без непосредственного контакта из-за огромных расстояний. Великое Кольцо позволяет обмениваться информацией[175][173], хотя не имеет цели, за исключением приятного общения[176]. В центре романа ― два важных события, которые приближают победу человека над пространством и временем. Физики Земли, пытаясь найти переход в нуль-пространство, проводят опасный эксперимент, который оканчивается трагедией, гибелью четырёх человек; однако ясно, что в долгосрочной перспективе успех неизбежен. В другой сюжетной линии земляне впервые обнаруживают на одной из планет доказательства существовании жизни за пределами Млечного пути, а Земля получает сообщение от разумной цивилизации из Туманности Андромеды. В торжественно-героическом финале романа в далёкий космос отправляется экспедиция, которая уже не сможет вернуться[177][173].

Идею Великого Кольца — братства всех разумных существ — писатель считал своим главным достижением[178]. Человек эры Кольца – духовно и физически совершенен, высокообразован, способен на щедрые дары, не испытывает сострадания и жалости (как проявления слабости), а бескорыстно помогает более слабым; он ― свободолюбивый путешественник, не любящий города. Сообщество сверхлюдей будущего представлено как гармоничная и единая семья, в которой их могущество «безвредно»[179]. Как отмечал Геллер, «Туманность Андромеды», как любая утопия, является в первую очередь социальной критикой: Ефремов имплицитно противопоставляет своё общество основанному на насилии обществу XX века и обращается к далёкому прошлому, к Элладе и Индии, связывая миф и коммунистическое будущее. Персонажи романа описаны как боги, герои древности, чьи качества утрачены в современную эпоху; героев нет в настоящем, но они могут возродиться в далёком будущем[180].

Главной потребностью человека стал многообразный творческий труд. Человечество говорит на одном языке[181], оно возникло в результате длительного процесса ассимиляции и слияния антропологических типов, разных рас и народов и евгенической селекции[К 8], которая, впрочем, не предполагала физического устранения дефективных людей[183][184][К 9]. Развитие медицины увеличило продолжительность жизни до двухсот лет, исчезла старость[186]. Численность населения стабилизирована ― каждая женщина обязана родить двоих детей. Полностью автоматизированы заводы и энергостанции, планета связана единой энергетической и транспортной системой и разделена на природно-климатические зоны. Люди проживают в умеренных широтах с мягким климатом, другие регионы (тропики) являются сырьевыми и производственными, место жарких пустынь занимают цветущие сады, растоплены льды на полюсах (своеобразное контролируемое «глобальное потепление») [187][186]. Против этой модели Г. Гуревич уже в 1967 году сформулировал контраргументы: рост и усложнение потребностей бесконечны, как и обогащение духовной жизни; вместо роста численности населения может возрасти продолжительность жизни, что приведёт к росту производства; последнее, в свою очередь, приведёт к росту познания[176].

В мире будущего Ефремова нет государств, государственных границ и социальных различий; эта модель противопоставлялась вселенной империй и королевств «Звёздных королей» Э. Гамильтона[167][188]. Ефремов описывает историю человечества устами своей героини Веды Конг: Эра Разобщённого Мира (до XX века) сменилась Веком Расщепления, когда планетарный раскол и открытие атомной энергии поставили человечество на край гибели; новое общество формировалось в последующую Эру Мирового Воссоединения[189]. Модель общества в Эру Кольца носит антиавторитарный и неиерархический (Ефремов использует нейрофизиологические аналогии), в некотором смысле анархистский характер[190], без центра и на основе горизонтальных связей[191]. В обществе отсутствуют принуждение и насилие (даже в виде уговоров), его отличают высокий уровень доверия и уважения, самодисциплина и ответственность[184][192]. Управление осуществляется через общественно-консультативные структуры сетевого типа (Академия Горя и Радости, Академия Стохастики и Предсказания Будущего, Академия Пределов Знания и др.), хотя Совет Экономики всё же занимает центральное место, имеются аналоги контролирующих и судебных органов (Совет Чести и Права)[193][184]. Отсутствие в обществе Ефремова социальных или статусно-ролевых конфликтов, по мнению Комиссарова, отражает общую проблему описания коммунистического будущего в советской фантастике[194].

Институт семьи отсутствует, его место занимает свободная любовь – временные отношения на основе взаимной симпатии. Помимо деконструкции семьи, раскритикованной в советской печати[195], Ефремов описывает коллективное воспитание детей (с годичного возраста), что трактуется им как рациональная «победа над слепым материнским инстинктом». В ходе обучения лучшие учителя раскрывают врожденные качества учеников, помогают им преодолевать эгоизм и обуздывать желания; в возрасте семнадцати лет сдается экзамен на зрелость – «подвиги Геркулеса»[196]. Если матери хотят сами воспитывать детей, то отправляются на остров Матерей (Ява). Коллективная система воспитания является одной из наиболее спорных идей у Ефремова[197] и, по-видимому, связана с его жизненным опытом, ранним разрывом с родителями[198][199], хотя «школа третьего цикла» ближе к английской public school, чем к советскому интернату[200]; общественное воспитание ― частый элемент утопий[198].

«Туманность Андромеды» сочетала политические, социальные и научно-популярные аспекты дискурса ранней «оттепели»[201][202]. Cовет Звёздоплавания оправдывает «аварийщика» Мвена Маса, который ответственен за катастрофический эксперимент, и назначает ему мягкое наказание — эпизод явно отражает переход от репрессий к перевоспитанию и общественному порицанию[203]. Мир будущего начинается с сооружения всепланетной Спиральной Дороги, которая соединяет страны и континенты — это описание, помимо очевидной аналогии с индустриальным развитием раннего капитализма, имеет сходство с проектами середины 1950 годов, в которых исполинские атомные поезда с большой скоростью неслись по широким рельсам[204]. Образ карьериста, доносчика и провокатора сталинской эпохи воплощает астроном Пур Хисс, который ссорится, ругается и обвиняет товарищей – в будущем Ефремова такие люди не могут преуспеть[205].

Роман стал самой известной и детальной коммунистической утопией, которая имела переклички с «построением коммунизма» в программе КПСС 1961 года[206] и средствами научной фантастики выразила дух времени ― «оттепель»[154]. Ефремов сохранял элементы советского дискурса, но не занимался прославлением советской модели: он скорее попытался представить альтернативу ― описать «коммунизм с человеческим лицом» в условиях преодоления сталинизма[207][208], сконструировать из фрагментов прошлого и настоящего мировоззрение послесталинского времени, «склеить рассыпавшуюся картину мира»[209][210]. Геллер писал[211][212]:

Популярность романа, особенно среди молодёжи, была очень большой. И огромно – до сих пор – её влияние на весь жанр НФ... В одной книге Ефремов нарушил сразу все запреты: запрет на постановку серьёзных вопросов и на социальную критику, на возвращение к прошлому и на взгляд в будущее, на экстраполяцию в науке и на выход в космическое пространство. Появление «Туманности Андромеды» как бы создало совершенно новый пространственно-временной континуум, в котором точками соотнесения стали Эйнштейн и Гейзенберг, Мендель и Циолковский, Фурье и Чернышевский. Все стало возможным.

Несмотря огромный читательский успех, книга вызвала ряд критических откликов. В 1959 году на страницах «Промышленно-экономической газеты» и «Литературной газеты» развернулась полемика, второе издание защищало роман[169]. Критики осудили «Туманность Андромеды» с идеологических и политэкономических позиций, назвав книгу вредной для молодежи. Автору ставили в упрек общественное устройство (противоречащее государственной политической линии), систему воспитания и образования. Отмечалось, что люди будущего знают античную мифологию, но не помнят о Марксе и Энгельсе, героях революции и пятилеток[169][213]. Некоторые отзывы были явно комичными – к примеру, критиковался чрезмерный эротизм[214]. Экономист А. Зворыкин в письме в ЦК КПСС предложил создать научную комиссию и организовать дискуссию по роману; отдел культуры ЦК, который явно симпатизировал Ефремову, спустил дело «на тормозах», ограничившись рекомендацией провести дискуссию в Союзе писателей[215]. Представительное обсуждение, на котором присутствовали Г. Арбатов, В. Захарченко и другие, вылилось в защиту «Туманности Андромеды» и обструкцию критикам. Как заключает Комиссаров, фантасты во главе с председательствовавшим А. Казанцевым проявили корпоративную солидарность[216].

Тематика Великого Кольца была продолжена повестью «Сердце змеи» (1958), где автор оптимистично описал первый контакт между двумя высокоразвитыми коммунистическими цивилизациями[217].

«Лезвие бритвы»[править | править код]

Туркменское издание романа Ивана Ефремова (1992 год)

Задачей «экспериментального» романа «Лезвие бритвы» (1964) автор называл познание «психологической сущности» современного человека, чтобы заложить научный фундамент для «воспитания людей коммунистического общества»[218]; книга писалась четыре года[210]. В романе три сюжетных линии, которые завершаются встречей героев в Индии[219]: изыскания советского учёного и гипнотизёра Ивана Гирина, путь индийского художника к высшему познанию и приключения молодых итальянцев, отправившихся на поиски африканских алмазов[218]. Роман получил низкие оценки советских критиков. По оценке Геллера, приключения «в хаггардовском вкусе» «невыразимо скучны», а объёмные научные рассуждения весьма сомнительны[218], однако «Лезвие бритвы» характеризуется критиком как единственный в своем роде «советский мистический роман»[220].

В «Лезвии бритвы» популяризировались западные концепции психоанализа[221][222]. Гирин всю жизнь изучает «древние инстинкты» и «общественные предрассудки», которые влияют на поведение человека, в, частности, на представления о красоте[223]: несмотря на всю историю цивилизации, современный человек[К 10] идёт по «лезвию бритвы»[К 11][225]. В одном из ключевых эпизодов романа Гирин рассказывает о хранилище первобытного опыта - подсознании[223]. Как полагает Геллер, писатель адаптирует психоаналитический инструментарий, скорее коллективное бессознательное Юнга, чем фрейдомарксизм[К 12] для нужд своей метафизики добра и зла. Обращение к подсознанию, продолженное в «Часе Быка» (упоминание «сверхсознания» и «тёмных сил») и «Таис Афинской» («тьма первобытных чувств», «хаос» и «вихри»), было достаточно уникальным в советской литературе[227].

В романе резко критикуются иудаизм и христианство за «учение о грехе и нечистоте женщины»[228][229] ― Гирин осуждает средневековые костры инквизиции. Ефремов также рассматривает отношения западной позитивистской науки и восточного духовного откровения — двух способов познания, между которыми предлагается путь по лезвию бритвы[230]. Как отмечал Геллер, писатель, отвергая христианство, ищет более глубинные основания духовности, чем простое возвращение к естественному (Эллада) и поэтому обращается к индийской философии. В Индии его привлекает мистический смысл эротики, претензии на абсолютное познание и прежде всего идея духовного самосовершенствования[231]. Материалист Гирин принимает мистическое знание йогов, получая от индуса подарок ― изображение всадников на мосту, которые протягивают друг другу руки. И советский учёный, и индийские мудрецы критикуют потребительство и бездуховность Запада, иерархичность и безразличие к социальным проблемам Востока; поэтому надежда на будущий синтез Запада и Востока возлагается на Россию (или «Советскую Россию»), ввиду её особого пограничного положения между культурами – писатель, по мнению Геллера, одним из первых возрождает русскую мессианскую идею XIX века и делает это более открыто и многогранно, чем современные ему «неославянофилы»[232][233].

«Час Быка»[править | править код]

Над романом «Час Быка» (в первоначальном варианте ― повесть «Долгая заря») писатель в общей сложности работал семь лет, включивших множество событий ― от полёта Гагарина в космос до возникновения движения диссидентов; замысел относится к 1961 году, роман писался в 1965―1968 годы[234]. Книгу отказались публиковать «Октябрь», «Москва» и «Знамя»[235], сокращенный вариант удалось напечатать в дружественной «Технике – молодежи» (без социально-философских фрагментов[236]) и в «Молодой гвардии» (1969), отдельное издание вышло в 1970 году. «Час Быка» следует типичным образцам антиутопии, включая Оруэлла, однако антиутопическое общество описывается с точки зрения жителей коммунистической Земли[237], откуда прибывает экспедиция. На планете Торманс (планета мучений, Ян-Ях на языке тормансиан) далёкие потомки землян выживают в состоянии «инферно» [238]: неограниченная эксплуатация ресурсов вызвала социальный, демографический и экологический коллапс, завершившийся установлением тоталитарной диктатуры. На планете господствует жёсткая, хотя и не наследственная, иерархия: люди разделены на страты «краткоживущих» («кжи») «долгоживущих» («джи»). Кжи ― большинство населения ― занимаются физическим трудом и обязаны умереть в 25 лет; к джи относятся учёные, инженеры, интеллигенция. Четверо землян погибают, включая главную героиню Фай Родис, начальника экспедиции, но Торманс обретает свободу[239]. Тема демографического коллапса в контексте постапокалипсиса была новаторской для советской фантастики; аналогичные западные романы ― «Подвиньтесь, подвиньтесь» Гаррисона и «Всем стоять на Занзибаре» Браннера ― вышли примерно в то же время, поэтому писатель находился в глобальном тренде, хотя, возможно, использовал наработки из произведений У. Миллера (постъядерный мир), Р. Матесона (эвтаназия) и др.[240]

«Часом Быка» автор называет XX век ― конец Эры Разобщённого Мира ― одну из худших эпох в человеческой истории[241]. Вопрос о референции тормансианского общества обычно решается на основе объяснения в тексте[242], где близко связывались «муравьиный лжесоциализм» и «государственный монополистический капитализм» ― Ефремов позиционировал роман как антимаоистский; не исключено, что он верил в свою версию, хотя параллель с СССР неизбежно возникала[243]. По-видимому, общество в романе сочетает худшие черты советского социализма и западного общества[233]. Д. Быков пишет, что основная идея романа в том, что коммунизм и капитализм не исключают, а дополняют друг друга ― выбор между ними ложен, поскольку оба пути могут привести к инферно[155]; Володихин отмечает общую критику тупиков мегаполисной культуры. Помимо глобальных проблем демографии и экологии, «Час Быка» содержит множество аллюзий на историю России ― революцию, Гражданскую войну[К 13], сталинизм, оттепель и постоттепель[246]. Общество Торманса имеет ряд черт советского режима[247], включая нравы и повседневность: бытовое хамство, грубость и невоспитанность; цензуру, неразвитость общественных наук и переписывание истории: абсурдные переименования в честь властителей, их безудержное восхваление и др.; коррупцию, репрессии и пытки[248]. К дискурсу «оттепели» отсылают отождествление мещанина и номенклатурного чиновника (редкое явление в литературе того времени), дискуссионный клуб в местном научном институте и др.[249]

«Таис Афинская»[править | править код]

Издание романа Ивана Ефремова «Таис Афинская» (1992 год)

Над романом «Таис Афинская» Ефремов работал долго и тщательно, стараясь изучить все доступные ему античные[К 14] и современные источники, включая англоязычные[251]; написание заняло три года. В сокращенной версии роман публиковался в журнале «Молодая гвардия» в 1972 году. Ефремов наотрез отказался убирать эротические сцены, вместо этого согласившись убрать три главы (в итоге были полностью удалены пять); публикация завершилась уже после его смерти[252][253]. Сюжет романа разворачивается в IV до н. э, во время походов Александра Македонского, охватывает различные места от Пелопоннеса до Междуречья, от Афин до Мемфиса[254]. В центре произведения ― известное по античным источникам историческое событие: сожжение персидской столицы Персеполиса знаменитой афинской гетерой Таис, спутницей македонского завоевателя[255]. «Таис Афинская» сочетает философские главы и динамичные описания; Таис путешествует, обретая знания, зрелость и мудрость, ― из Афин в Спарту, через Крит в Египет, затем, с армией Александра ― в Вавилон и Экбатану. В конце романа, вернувшись в качестве царицы (жены Птолемея) в Египет, Таис отказывается от власти и отправляется на родину[256]. Сожжение царского дворца символизирует уничтожение империи, основанной на иерархии и угнетении[167].

«Таис Афинская» представляет широкую панораму духовной жизни народов Средиземноморья, своеобразный свод философии, истории, искусства, религии, обрядов, быта и нравов в эпоху Александра[257], времени столкновения Эллады и Азии. Автор пытался, по его словам, описать переломный исторический момент в духовном развитии ― переход от национализма к более широкому мировоззрению, к истокам общечеловеческой морали; показать судьбоносные, но малоизученные религиозные кризисы, в ходе которых упадок матриархата привел к возникновению тайных верований, пытавшихся осмыслить этот переход[258][257]. Главная героиня проходит посвящение в тайное общество орфиков и изучает тантрическое учение, в чем усматривается интерес позднего Ефремова к эзотерике[259]. Как отмечал Геллер, в романе Ефремов не просто преклоняется перед женщиной, а боготворит её: женские героини превосходят мужчин, обладают большей силой и мудростью. «Непрерывные войны, резня между самыми близкими народами — результат восшествия мужчины на престолы богов и царей», последствие раскола между мужским и женским началом[260]. Орудия и машины заменили людям чувства и память; мужчины ослабли, утратили связь с природой и веру в себя. Женщины, напротив, сохраняют связь с миром, несут в себе творческий дух, воплощают совершенство и красоту[261].

Последние годы жизни[править | править код]

В 1960-е годы книги Ефремова печатались огромными тиражами, его произведения открывали сборники научной фантастики и представляли советскую фантастику за рубежом[262]. «Лезвие бритвы» продавалось на черном рынке за огромные деньги – 40 рублей[263]. Тем не менее в 1964 году Ефремов жаловался в частной переписке, что написание книг ― «дело выгодное лишь для халтурщиков или заказников». По его подсчетам, за пять с половиной лет работы над «Лезвием бритвы» он заработал меньше, чем если бы получал зарплату доктора наук и тем более заведующего лабораторией[264]. В последние годы Ефремов долго и тяжело болел; его здоровье неуклонно ухудшалось[265]. По медицинским причинам ему запрещались путешествия, кроме Крыма (Коктебель), позднее – водного маршрута на пароходе по Волге, а в конце жизни он мог отдыхать только в Подмосковье[266]. В марте 1966 года после острого сердечного приступа (кардиальная астма с отеком легких) Ефремов остался жив благодаря жене, которая вовремя сделала инъекцию и не позволила отвезти в больницу [265][267]. Писатель часто сравнивал себя с броненосцем, который получил пробоину и медленно шел ко дну[268][266].

Отношения писателя с властями формально были отличными вплоть до конца 1960-х годов; после пражских событий советское руководство ужесточило идеологический контроль и цензуру, одной из первых мишеней стала научная фантастика[269]. Как полагает Сергеев, Ефремов предвидел скандал вокруг «Часа Быка», однако пытался, и в целом успешно, смягчить его последствия, максимально затруднить работу доносчикам и идеологам; в частности, автор советовал Дмитревскому отменить обсуждение романа в Союзе писателей в Ленинграде. Он старался категорически отрицать любые параллели или сравнения с современностью[236]. Проблемы начались «снизу»: в ЦК КПСС поступали «сигналы» от «бдительных» граждан, заметивших в книге идеологические ошибки – как, например, детальный философский разбор книги, возможно, выполненный коллективом авторов[270]. После книжной публикации «расшифровкой» романа занялся КГБ: в секретной записке в ЦК от 28 сентября 1970 года за подписью Юрия Андропова утверждалось, что писатель «под видом критики общественного строя на фантастической планете “Торманс” по существу клевещет на советскую действительность»[271][272]. Секретариат ЦК поручил руководству ВЛКСМ рассмотреть этот вопрос, что вылилось в указание издательству «на необходимость повышения требований к авторам и более тщательной работы над рукописью». События совпали со смещением главного редактора «Молодой гвардии» Никонова и двух его заместителей за публикации «националистического характера»[272][273]. Не исключено, что «Час Быка» стал скорее поводом для атаки на редколлегию (о чем Ефремов знал), которая подозревалась в национализме ― чистка «Молодой гвардии» уравновесила разгром либерального «Нового мира»[272].

Журнал «Молодая гвардия» …подвергается суровой критике (на мой взгляд преувеличенной). В числе ошибок редакции… считают и опубликование моего романа. Некоторые люди усмотрели в романе опорочивание нашего строя. …Разумеется, «Час Быка» — очень сложный роман, и одной из его главных целей была критика маоизма, который, как известно, использует опыт коммунистического строительства в нашей стране, искажая и выворачивая его в своих целях. И очень плохо для критики, если изображение будущего строя, смоделированного по маоистскому Китаю плюс гангстерскому монополистическому капитализму, она принимает за какое-то изображение нашего строя!
<…>
Вполне возможно, что у меня могут встретиться неточные отдельные места, но как может фантастический роман претендовать на абсолютную непогрешимость предсказаний будущего или описаний такового?..
<…>
Естественно, я обращаюсь в высший орган партии нашей страны с просьбой или указать мне мои ошибки, или разъяснить, что опубликование моего романа «Час Быка» не является идеологической ошибкой редакции журнала «Молодая гвардия» или, соответственно, издательства.

Из письма И. Ефремова к П. Демичеву[274].

20 ноября 1970 года писатель направил почтительное[275] письмо секретарю ЦК КПСС П. Н. Демичеву, который курировал вопросы культуры (возможно, Ефремов действовал по просьбе издательства «Молодая гвардия»)[276][272]; к письму прилагался авторский экземпляр романа. Обращение возымело эффект: Демичев принял Ефремова[275], подробности встречи известны из воспоминаний вдовы писателя Т. И. Ефремовой, в изложении писателя А. Измайлова и, возможно, не являются полностью достоверными[К 15]. По словам Т. Ефремовой, встреча прошла в доброжелательной атмосфере, писатель и идеолог нашли взаимопонимание. Судя по всему, Демичев лично прочел роман; его основной претензией была коллегиальность власти на планете Торманс, он советовал подчеркнуть единовластие[278][279]. По результатам беседы Ефремов оптимистично писал Дмитревскому, что «”Час Быка” можно "пропагандировать"», поскольку «нападение отведено самыми высокими инстанциями»[277][280]. 30 марта 1971 года отдел культуры ЦК КПСС прокомментировал встречу: «Писатель И. А. Ефремов…выражает несогласие с некоторыми критическими оценками его научно-фантастического романа «Час Быка»…ему даны необходимые разъяснения…И. А. Ефремов беседой удовлетворен[281][282]. Несмотря на благожелательный тон официальных постановлений[283], роман фактически запретили[276], хотя автора, который внешне выражал лояльность, трогать не стали[277]. Запрету способствовали чисто коммерческие обстоятельства (в записке Андропова отмечалось, что на «черном рынке» роман продается в 10 раз дороже официальной цены)[284] и факт внимания к книге со стороны эмигрантской критики[283]. «Час Быка» не переиздавался до 1988 года, запрет распространялся на упоминание, хотя из библиотек книга, скорее всего, систематически не изымалась[277].

После смерти в материалах писателя обнаружены и опубликованы в журнале «Студенческий меридиан», а потом и в полном собрании сочинений — две художественные работы: рассказ «Каллиройя» и повесть «Тамралипта и Тиллоттама», некоторые фрагменты которой вошли в «Лезвие бритвы».

Смерть[править | править код]

Могила И. А. Ефремова

Иван Ефремов умер 5 октября 1972 года на 65-м году жизни от сердечной недостаточности. Он не дожил до окончания публикации своего четвёртого романа — «Таис Афинская», посвящённого другу и жене, Таисии Иосифовне Ефремовой. Его могила находится на кладбище в Комарово под Санкт-Петербургом[3], но, по словам Таисии Иосифовны, представляет собой кенотаф. Вдова писателя рассказала переводчице Галине Усовой, что ей удалось выполнить последнее желание Ефремова и развеять его прах над Индией[285].

Некролог на кончину писателя опубликовал еженедельник «Литературная газета» среди четырёх небольших некрологов на внутренних полосах газеты. Весть о смерти любимого писателя распространилась стремительно. Однако ещё много лет спустя в литературные редакции поступала масса писем для Ефремова от читателей, уверенных, что автор жив.

Спустя месяц после смерти писателя работники КГБ СССР провели в его квартире обыск с изъятием документов и личного архива. Обстоятельства этих событий остаются не проясненными[286]. В начале 1990 годов в прессе стали обсуждаться длительная оперативная разработка Ефремова со стороны КГБ и последовавший обыск[287]: в публикациях писателя А. Измайлова[288], бывшего сотрудника КГБ В. Королева[289], бывшего главного редактора «Техники – молодежи» В. Захарченко[290] и других, а позднее – в статье Н. Петрова и О. Эдельман[291]. Все эти публикации ссылались друг на друга, на участников событий и родственников писателя: придерживаясь общей линии, они излагали крайне противоречивые версии. Последнее обстоятельство, по мнению Комиссарова, позволяет предположить, что авторы привлекали анонимные источники в органах госбезопасности [292]. Согласно публикациям, спецслужбы считали, что настоящий Ефремов был убит и подменен английским шпионом. Назывались разные даты подмены: во второй половине 1940-х годов в Гоби, после революции, в дореволюционный период (в отрочестве). По утверждению Королева, разработку вел генерал В. И. Алидин, действия которого курировал глава Пятого управления КГБ Ф. Д. Бобков. Упоминались три или две сестры писателя, возможная вербовка Т. Ефремовой на оккупированной территории во время войны[293]. Петров и Эдельман привлекли данные прокуратуры[294], согласно которым 22 января 1973 года КГБ возбудил уголовное дело «в связи с возникшими подозрениями относительно обстоятельств смерти»; дело было прекращено 4 марта 1974 года «за отсутствием события преступления»[291]. По материалам надзорной проверки прокуратуры, обыск проводился из-за подозрений в насильственной смерти писателя, что выглядит неубедительным[291][294]. Комиссаров допускает, что КГБ ввел в заблуждение прокуратуру, и заключает, что отсутствие надежных источников откладывает прояснение вопроса [295].

Семья[править | править код]

Дом 4 на улице Губкина, в котором жил И. Ефремов с 1962 года до конца жизни

Жёны:

  1. Примерно с 1930 года — Ксения Николаевна Свитальская, дочь академика АН УССР Н. И. Свитальского[296]. Брак распался до 1935 года[297].
  2. С 1936 года — Елена Доментьевна Конжукова, палеонтолог. От их брака в 1936 году родился сын Аллан Ефремов[298]. Умерла в 1961 году[299].
  3. С 1962 года — Таисия Иосифовна Юхневская[299] (1926—2019)[300].

Вклад в науку[править | править код]

Ефремов стал наиболее знаменитым советским палеонтологом позвоночных XX века[301], с его именем связываются три десятилетия развития этого направления в СССР[302]. В круг научных интересов Ефремова входили несколько направлений[303] (морскими отложениями и беспозвоночными он интересовался мало[304]), среди которых П. Чудинов выделял четыре: тафономию, описание земноводных и пресмыкающихся, стратиграфию и обзорные работы. Его труды затрагивали всю тематику древнейших наземных позвоночных, включая фауны динозавров в СССР и Монголии. Научное наследие Ефремова включает около ста работ, двухсот других публикаций, среди которых заметки, рецензии, отзывы научно-популярные статьи[305].

Среди его главных научных достижений ― разработка положений тафономии и монгольская палеонтологическая экспедиция (1946-1949) ― первые советские исследования в пустыне Гоби, принесшие уникальные открытия остатков мело-кайнозойских динозавров, коллекции которых составляют золотой фонд московского Палеонтологического музея[302]. В дополнение к множеству находок различных динозавров мела и позвоночных палеоцена и раннего эоцена, в результате экспедиций учёным удалось разделить на три группы меловую фауну, собрать новые данные о палеогеографии и климате Монголии в меловой период[306][100]. Теоретические догадки Ефремова подтвердились[307]: Гоби не была пустыней со времен мезозоя, как ранее считалось, а в течение десятков миллионов лет представляла собой заболоченные низменности, богатые флорой и фауной[308][309].

Ефремов писал на разные палеонтологические темы, его интересы постепенно смещались от описания остатков позвоночных к их использованию для целей стратификации; его схемы континентальных отложений находили практическое применение у геологов[310][311]. Среди описаний пермских позвоночных ― котилозавры из Белебея (Башкирия), пресмыкающиеся с низовьев Мезени, хищные дейноцефалы (Ишеево); учёный исследовал черепа улемозавров-мосхопсов (Ишеево) и др. По результатам находок, совершённых в возрасте 19 лет, в соавторстве с А. П. Быстровым опубликовал монографию (1940) по остеологии и анатомии эотриасового лабиринтодонта с реки Шарженги. За монографию авторы в 1957 году были удостоены почётных дипломов Линнеевского общества (Англия)[312][48]. В описании мезенской фауны пресмыкающихся были установлены (1938) три рода пресмыкающихся: мелкие котилозавры никтифрурет, никтеролет (мелкие котилозавры) и мезенозавр (мелкий хищник)[313][48]. На основе остатков черепа из Ишеево палеонтолог установил новый род рептиломорфных амфибий – лантанозухов и выделил подкласс батрахозавров, которые, согласно его анализу (1946), занимали промежуточное место между земноводными и пресмыкающимися[85][48]. Большое количество находок в Волго-Двинском бассейне позволило выделить группу новых родов древнейших амфибий раннего триаса (Neorachitomi)[301].

В работах начала 1940-х годов Ефремов систематизировал сведения по всем пермским и триасовым наземным позвоночным в СССР[314]. На основе этих данных он составил последовательную зональную схему (которую неоднократно уточнял, основной стала версия 1952 года)[К 16]: стратиграфии континентальных перми и нижнего триаса. Стратиграфическая схема расчленения красноцветных отложений, включавшая их межконтинентальную корреляцию по фаунам позвоночных, получила широкое международное признание у геологов и с небольшими уточнениями существовала на конец XX века[317][314][315].

Особое место занимает капитальный труд «Фауна наземных позвоночных в пермских медистых песчаниках Западного Приуралья» (1954), в котором ученый обобщил свои многолетние исследования[48]. Медистые песчаники и их фауна долгое время интересовали Ефремова и связывались с другими темами[318]. Монография стала своего рода энциклопедией континентальной перми[319], включала морфологию и систематику фауны[320]; автор выделил новые виды хищных дейноцефалов и других терапсид[48]. Работа привлекла внимание не только палеонтологов, но и геологов, географов, историков Западного Приуралья[321]. Написанный в соавторстве с Б. П. Вьюшковым «Каталог местонахождений…» (1955) обобщил открытия и исследования местонахождений наземных позвоночных перми и триаса на территории СССР первой половины XX века, завершив «эру Ефремова» в советской палеонтологии[322]; каталог долго оставался единственным в своем роде изданием в СССР[323].

Тафономия[править | править код]

Ефремов часто рассматривается как основоположник тафономии, который дал определение отрасли и очертил ее границы[324][42]. Тафономия характеризовалась как «учение о закономерностях захоронения органических остатков, т. е. закономерностях перехода органических остатков из биосферы в литосферу в результате совокупности геологических и биологических процессов»[325], в результате которых остатки организмов становятся окаменелостями[326]. Этот подход позволял объяснить отсутствие или слабое присутствие в геологической летописи переходных и редких форм[327]. Задачей тафономии являлось «создание представлений о выпавшей из геологической летописи части органического мира прошлых геологических эпох, познание пределов точности теоретических построений палеонтологии»[325]. Помимо обособления исследовательской области, Ефремов рассчитывал получить больше данных из окаменелостей, чтобы лучше изучить палеоэкологию и доисторическую фауну и, как следствие, лучше понять историю эволюции[328]. Геолого-биологический метод тафономии через исторический анализ рассматривал как геологическую летопись, так и переход в современных условиях от биоценоза к танатоценозу. Поэтому методологически тафономия включала биостратономию (распределение органических остатков в осадках) и актуопалеонтологию (современное захоронение остатков), но не палеоэкологию. Актуопалеонтология позволяла рассмотреть палеоэкологические и эволюционные аспекты комплексов ископаемых остатков, обычно включавших различные организмы и таксоны с общей стратиграфией[329][330][331].

Ефремов (1940) одним из первых исследователей увязал состав костных останков с анализом поверхностных модификаций и химического состава костей, а также с анализом образования геологических местонахождений [332]. Его четкое определение тафономии стало первым, которое полностью соответствовало современным научным стандартам, поскольку включало диагенетические, биостратиномические и некролитические факторы и их влияние на сохранность остатков как локально, так на уровне изменений континентов[333]. Однако вопросы и методы не были новыми, что признавал и сам Ефремов, пытавшийся объединить уже существовавшие концепты[328][333][К 17].

В 1950-е годы его тафономия не привлекала внимания на западе[335] и получила известность во многом благодаря Олсону[334][336], на работы которого существенно повлияла, как и на палеонтологию позвоночных в целом[333]. В 1960-70-х годах интерес к тафономическим проблемам возрос более или менее независимо в рамках традиционных разделов палеонтологии, появилось много работ по позвоночным и беспозвоночным[333][337][338][329]; позднее ― в палеоантропологии (с 1970-х годов) и биоархеологии и криминалистике (с 1980-х годов), хотя Ефремов не предугадал применение своих идей[333][332][339][331]. Ефремовских «законов» тафономии выявлено не было[340]; отмечалось, что он не смог объединить различные исследования в одну область[333]. Важная для учёного проблема исчезновения информации в окаменелостях (неполнота) была центральной в тафономии до конца 1980-х годов, затем подход изменился на противоположный, на первый план вышел вопрос сохранения информации. Дебаты о данной проблеме, включающие различные точки зрения на место и роль в ней Ефремова, продолжались в начале XXI века[341][342][329].

Мировоззрение[править | править код]

Ефремов считал, что научная фантастика занимает место «натурфилософской мысли, объединяющей разошедшиеся в современной специализации отрасли разных наук»[343]. Его синтетическое мировоззрение соединяло утопизм левого толка, эволюционизм, научный рационализм, эзотеризм и гуманизм; противоречивые влияния включали евгенику и мистический анархизм, ницшеанство и теософию, индуизм и буддизм[344][345]. Как отмечал Геллер, несмотря на обращение к древним культурам (Элладе и Индии), Ефремов как мыслитель полностью принадлежит русской традиции[346].

В космогонии Ефремова человек – единственное разумное существо во вселенной, любые иные мыслящие существа не должны отличаться от человека; человек - это воплощение жизни и «антиэнтропии мира», он противостоит злу, страданиям и смерти; лишь человек может остановить бесконечную «игру слепых стихийных сил», победить «косную, неживую материю» - через объединение человечества, распространение разума, этическое освоение космоса, целесообразное и всестороннее переустройство мира, победу над временем и пространством[347][348]. Э. Олсон характеризовал взгляды Ефремова как сложное сочетание советской диалектической философии, строгого материализма и веры в социальный утопизм как конечную цель[349]. Как полагает Геллер, хотя в своих книгах Ефремов много и охотно рассуждает о диалектике, его понимание истории не имеет никакого отношения к официальному советскому марксизму: это не монизм, а манихейство, традиционная дуалистическая метафизика — во вселенной Ефремова нет полутонов, идет вечная борьба между силами жизни и смерти, энергии и энтропии, добра и зла; Ормузд противостоит Ариману, Эллада ― Египту, Шакти ― Тамасу. В отличие от диамата, мыслитель тяготеет к универсальным, абсолютным категориям, в его картине мира нет эволюционного перехода от смерти к жизни, от черного к белому, от неживой к живой материи. Мир «Туманности Андромеды» не является синтезом двух тенденций в духе марксистской диалектики, а представляет собой победу света и добра над тьмой и злом, которые ранее одерживали верх[350].

Для Ефремова был характерен антропологический оптимизм[351] – он верил в добрую природу человека, считая, что зло порождается искаженными социальными отношениями[352]; создание правильного общественного устройства позволит раскрыть (через коммунистическое воспитание[352]) положительные качества и интеллектуальные способности всех людей. В то же время писателя тревожили мысли о трагичности бытия и краткости существования человека в масштабах исторического времени и межзвездных пространств[353]. Мвен Мас, вопреки мнению большинства, решается на рискованный эксперимент не ради прогресса, а исходя из чувства долга перед прошлым, с которым его связывает незримая нить: он вспоминает миллионы безымянных могил, миллиарды умерших, когда-либо живших на Земле, которые «взывают», «укоряют» и «требуют» победить время[354][347][353]. В «Лезвии бритвы» Гирин ощущает ответственность за страдания в ходе эволюции всех существ, вплоть до амебы[354]. Геллер усматривает в идее ответственности перед прошлым влияние русской мысли XIX века – Ефремов практически повторяет супраморализм Н. Федорова, философию «воскрешения отцов»[355][К 18]; в то же время Ефремов не был так радикален, как Федоров, не утверждая необходимость физического бессмертия всех когда-либо живших существ[191]. Как полагает Каспэ, до победы над смертью человечеству остается коллективное бессмертие — выживание как вида и историческая память[347].

В романе «Час Быка» Ефремов обобщает свои взгляды. Согласно концепции инферно, развитие жизни и социума на Земле представляют собой ад – «страшный путь горя и смерти», который может длиться вечно; цена эволюции ― мириады погибших существ. С развитием организмов страдания возрастают – человек страдает и душой, и телом[357][358]. Существуют разные уровни инферно – биологический (естественный отбор), психический (первобытные инстинкты), социальный (борьба всех против всех) и политический – диктаторские режимы склонны самоизолироваться от внешнего мира[359]. Крайняя тенденция инфернальности – Стрела Аримана, всеобщий закон усреднения, который способствует распространению зла, уничтожению прекрасного и возвращению на низшие уровни ада. Круговорот зла в природе воплощается в образе змеи, вцепившейся в свой хвост ― в этом «величайшая загадка жизни и ее бессмысленность», поскольку всё живое обречено на гибель [358]. Как полагает Сергеев, концепция Ефремова соединяет буддистскую этику (тезис о страданиях и смерти всего живого) и эволюционную биологию[360]. Как отмечал Геллер, это не просто метафизика, а в сущности теодицея, рассмотрение вопроса о природе зла[358].

По воспоминаниям Олсона, Ефремов ненавидел насилие и был убежден, что искусство и науки о сознании и духе способствуют созданию общества, в котором больше не будет стимулов для насилия и агрессии. Ефремов считал своим призванием донести до читателей эти идеи (напоминавшие Олсону сказку Ф. Баума о стране Оз)[361]. Политическое насилие у Ефремова символизирует бык, которого побеждают его герои (критская девушка в повести «На краю Ойкумены», Дар Ветер в «Туманности Андромеды»)[362]. Выход из инферно ― создание «могучего бесклассового общества из сильных, здоровых и умных людей», через отказ от искусственных социальных барьеров и привилегий, значительное увеличение расходов на образование и медицину[363]. В современном мире задача борьбы с инферно возлагается на искусство, которое показывает «красоту, мечту, идеал несостоявшегося, но возможного» (этот подход частично сближает Ефремова с Маркузе)[364]. Искусство не может быть самодостаточным и абстрактным, а должно выполнять воспитательную, назидательную функцию, служить образцом. Долг художника ― говорить о прекрасном и возвышенном, в конечном счете ― улучшать общество, а не демонстрировать человеческие пороки[364][365]. В этом Ефремов совпадал с классическим утопистами и стандартами соцреализма, что способствовало его «канонизации» советскими идеологами[365]. Отсюда вытекало и его неприятие модернистского искусства (хотя его кумирами были поэты Серебряного века - В. Брюсов, Н. Гумилев и М. Волошин), натурализма и гротеска – он не принимал Достоевского, Джойса, Кафку и Пикассо, а предпочитал Паустовского, Грина и ориентализм Хаггарда[366].

Ефремовский проект, сочетавший ницшеанские элементы и идеалы эгалитаризма и социального утопизма, был артикулирован в период «оттепели» как полемика с теорией и практикой сталинизма, однако мировоззрение писателя сложилось в 1920-е годы, и к 1950 и 1960 годам, по оценке Сергеева, скорее всего не претерпевало сильных изменений[367]. Ко второй половине 1960-х годов, когда «прогрессистская» интеллигенция начала дифференцироваться на либералов и националистов, оказалось, что взгляды Ефремова как левого мыслителя европейского толка, его надежда на коренное преобразование общества на основе эгалитаризма, не соответствуют ни одной из формировавшихся идеологий, но перекликаются с ними по отдельности: аскетический эгалитаризм совпадал с официальной идеологией, важность духовности и романтики ― с почвенничеством, антитоталитаризм, неприятие государственного насилия и подавления сексуальности – с либерализмом. От либералов Ефремова отделяли антиурбанизм, антипотребительство и отсутствие снобизма по отношению к народу; от почвенников ― неприятие милитаризма, этатизма и изоляционизма; его взгляды на искусство тоже выходили за рамки существовавшей в СССР идеологической конфигурации[368][369]. Эта позиция имела сходство с ситуацией В. Шаламова; по оценке Сергеева, размышления о глобальных проблемах и роли науки в современном мире, попытки примирить технологии и духовность, запад и восток, сближают Ефремова с идеями Римского клуба, с мыслителями Франкфуртской школы, взглядами О. Хаксли и А. Солженицына[370].

Интересы, круг общения и переписка[править | править код]

Всю жизнь Ефремов был заядлым книголюбом[20]. Олсон считал, что широкий кругозор (например, глубокие познания в культуре и истории США) и необычные повороты его мысли следовали из читательской всеядности, контекстом которой были разночинское социальное происхождение и жизненный опыт ― геологические экспедиции и ранняя морская романтика[371]. Со школьных лет Ефремов знал немецкий язык и изучил английский, готовясь к монгольским экспедициям; знанию языков он придавал большое значение в науке[372]. В начале 1950-х годов Быстров в шуточном стихотворении описал своего друга как «иностранца в душе», модника и англомана[138]. Книги, интересовавшие писателя, как правило, отсутствовали в СССР; он составлял длинные списки для своих друзей в разных странах, которые безвозмездно разными способами пересылали ему книги. Часть посылок не достигала адресата из-за цензуры или ошибок почты, но его квартира, по оценке Олсона, была завалена книгами на множестве языков[373]. Темы варьировалось от истории Древнего Египта, древнегреческой философии и ориенталистики до приключенческих и морских романов (но не детективов), эротики и «вульгарных» жанров[374]. По воспоминаниям Олсона, в библиотеке наличествовали «1984», «На берегу», «Страсти по Лейбовицу», «Дарвин и обнаженная леди» Алекса Комфорта, Платон, Аристотель, Фома Аквинский, Б. Рассел, произведения Конрада, Алистера Маклина, Зейна Грея, комиксы про Микки Мауса, журналы с обнаженными женщинами и др.[375] Ефремов хорошо знал и ценил англо-американскую фантастику[376], в одном из писем он советовал читать Желязны и Браннера[377]. Олсон считал, что писательство было бегством Ефремова в мир героики и романтизма, поскольку в СССР научная фантастика давала возможность наиболее свободно выражать свои мысли[378].

Ефремов вел обширную переписку, его почтовый ящик имел нестандартные размеры для большого количества писем, которые стали приходить от читателей после публикации «Туманности Андромеды»[379][380]. В его близкий круг среди учёных входили морфолог, анатом и художник-график Быстров, антрополог Герасимов, художник Яньшинов (иллюстратор большинства научных работ Ефремова), скульптор и реставратор Эглон, препаратор Лукьянова[381]; ученики – палеонтологи П. К. Чудинов и А. К. Рождественский[382]. В разные годы Ефремов переписывался с зарубежными палеонтологами Хюне, Ромером, Олсоном[383]. С Олсоном его связывала многолетняя дружба, американский учёный несколько раз приезжал в СССР между 1959 по 1971 годами[384]. Из писателей Ефремов общался с А. Казанцевым, О. Бердником, С. Ахметовым[382], главным редактором журнала «Техника ― молодежи» В. Захарченко, который высоко оценивал его произведения[385]. С конца 1950-х годов он дружил с ленинградским писателем Дмитревским и литературоведом Брандисом; особенно близкие отношения сложились с Дмитревским, который был ровесником Ефремова[386]. Среди других корреспондентов - литературовед А. Ф. Бритиков, писатели-фантасты А. Кларк и П. Андерсон, писатель и журналист Ж. Бержье[387], «атлантолог» Н. Жиров[388]. По всей видимости, Ефремов поддерживал контакты с некоторыми деятелями советского эзотерического подполья ― Ф. Веревиным и А. Арендт, которая в 1958 году познакомила его с Ю. Рерихом[389][390]. По воспоминаниям С. Ахметова, Ефремов не выносил панибратства и чаще всего общался на «вы» и по имени отчеству, делая исключения только для Эглона, которого знал с 1925 года, и Лукьяновой[391].

В начале 1960-х годов Ефремов сблизился со Стругацкими, писатели высоко оценивали произведения друг друга, А. Стругацкий в переписке уважительно называл Ефремова «чифом». Ефремов всячески содействовал братьям, читал их рукописи ― по его совету «Рэбию» заменили на «Рэбу». Он также пытался опубликовать «Трудно быть богом» в «Новом мире»[392][393]. В начале 1966 года Ефремов защищал Стругацких от нападок[394], однако вскоре отношения ухудшились: он крайне отрицательно воспринял «Улитку на склоне» и «Сказку о Тройке» как «кафкианство» (в духе своего неприятия модернизма), «мелкотравчатое возмутительство», считая, что соавторы «лезут в дешевые прогрессисты» (1966)[395][396]. В интервью «Молодой гвардии» (1969) Ефремов обвинил Стругацких, что они наделяют человека будущего сегодняшними чертами; братья восприняли это как предательство, поскольку против них уже велась идеологическая кампания[397]. До смерти Ефремова отношения частично нормализовались; примирение инициировал, видимо, Борис[398]. Помимо обстоятельств личного плана (Ефремов мог завидовать их популярности у молодежи)[399] и усилий «доброжелателей» (распространялись слухи о взаимном плагиате «Часа Быка» и «Обитаемого острова»)[400], между писателями были поколенческие различия[401] и, главное, возникли глубокие разногласия, связанные с дифференциацией советской интеллигенции во второй половине шестидесятых ― если Ефремов дистанцировался от либерального лагеря и выказывал симпатии к традиционализму, то Стругацкие выбрали западный проект[401][402]. В 1998 году Б. Стругацкий так оценил Ефремова[403]:

Это был воистину «матерый человечище» – гигант мысли, великий эрудит, блистательный рассказчик и бесстрашный боец… Конечно, писателем он был неважным, да он и сам… считал себя в первую очередь философом, мечтал писать трактаты и «Диалоги» в манере древних.

Восприятие[править | править код]

По оценке Л. Геллера[404], Ефремов

...написал исторические повести, в которых выражал протест против тоталитарного режима и предвосхищал главные темы оттепели. Он написал первую и последнюю в послевоенной советской литературе настоящую утопию; самую детальную и всестороннюю антиутопию; большой роман о мистическом общении с миром и о связи культур Запада и Востока. Этого достаточно, чтобы войти в историю литературы (а не только историю НФ), особенно же там, где подобных книг не было в течение десятилетий, а значение книги зачастую определяется не ее литературными качествами, а ее отношением к господствующим штампам.

Можно говорить о двух Ефремовых: один — крупный учёный и организатор науки, заведующий лабораторией в академической учреждении, орденоносец и лауреат Сталинской премии; другой — писатель-фантаст периода оттепели, получивший огромную популярность, романтик и новатор, который привнес лиризм и эротизм в советскую приключенческую литературу[405][406]. Ввиду его двойственного положения Ефремов выполнял важную роль связующего звена между «физиками» и «лириками» ― научно-технической и гуманитарной интеллигенцией[407], его произведения были для советских читателей окном в мир западной общественной мысли[221]. После публикации «Туманности Андромеды» он фактически стал живым классиком жанра научной фантастики[408], роман стал, по распространённой оценке, поворотной вехой в истории советской научно-фантастической литературы[409]. Утопия Ефремова понималась читателями в контексте квазирелигиозной «веры в будущее»[347]. Пик популярности писателя пришелся на конец 1950-х ― начало 1960-х годов, Ефремов пользовался читательским успехом в последние десятилетия существования СССР. В постсоветской России аудитория его книг существенно сократилась (частью в силу объективных изменений на книжном рынке), их продолжали переиздавать и читать, хотя отмечается, что в начале XXI века Ефремова читают мало[410][411].

Негативное влияние на восприятие писателя оказали эзопов язык и его склонность к излишней «шифровке» своих идей, которые сознательно представлялись их автором в искаженном виде, как и утопическое стремление охватить большое количество вопросов. Эти черты позволяли извлекать из произведений Ефремова нужные идеи, вырывать одни тезисы из контекста и не замечать другие; результатами становились идеологические манипуляции[412][413]; в современный период этим занимаются различные сетевые «тролли», поклонники-энтузиасты и дилетанты, которые преувеличивают ту или иную сторону в наследии писателя, в условиях недостатка серьезных исследований[414][415]. Если в советское время поклонники находили в произведениях Ефремова коммунистические идеалы, то в постсоветской России он превратился в апологета «Агни-Йоги»[416].

О Ефремове часто писали в советское время[417], хотя намного меньше, чем, например, о Беляеве[418]. Первые работы появились в 1960-е годы, позднее писателя официально причисляли писателя к корифеям советской литературы[343]. Одной из лучших работ о Ефремове можно считать очерк «Через горы времени» Е. П. Брандиса и В. И. Дмитревского (1963)[417], хотя и написанный в условиях цензуры и идеологического контроля; помимо биографии Ефремова авторы рассмотрели и контекст – историю утопического жанра и советской фантастики[408]. Брандис и Дмитревский, как и позднее А. Ф. Бритиков (1970), считали писателя убежденным сторонником коммунизма, отмечали его романтизм и сциентизм. Тезис о «последнем коммунисте» и авторе «последней коммунистической утопии» повторялся в 1990-е годы, но в негативном контексте (оценка В. Ревича, критиковавшего Ефремова с либеральных позиций)[419][420][421]; Ревич считал, что создать настоящую утопию Ефремову помешали «коммунистические предрассудки»[422]. Вышедшая в 1987 году работа ученика Ефремова, палеонтолога П. К. Чудинова, в основном рассматривала его научные достижения. 1990-е и 2000-е годы интерес к писателю снизился[408], научных работ о Ефремове было издано немного[418]; в XXI веке им занимаются филологи и представители различных обществоведческих дисциплин[411].

В 2013 году в серии «ЖЗЛ» вышла книга О. Ерёминой и Н. Смирнова «Иван Ефремов» (2-е издание – 2017). Авторы обработали множество биографических сведений и ввели в оборот ряд новых фактов; в 2016 году О. Ерёмина опубликовала переписку И. Ефремова, включающую 1275 писем. Биография подверглась критике за стиль, пристрастность и преувеличение значимости Н. Рериха и «Агни-Йоги» в творчестве писателя ― авторы в значительной мере приписали Ефремову собственные взгляды [423][424][420][425]. В монографии С. А. Сергеева (2019) впервые были профессионально и систематически проанализированы социально-политические и философские воззрения писателя[411], включая их «тёмную сторону»[415]. Как отмечает В. Ковалев, анализ наследия Ефремова еще не закончен[К 19], однако оно вряд ли будет подвергнуто радикальной ревизии ввиду полноты имеющихся материалов[417].

Литературные аспекты[править | править код]

Как отмечали Брандис и Дмитревский, произведения писателя – взаимосвязанные «звенья одной цепи» [427][428]. Главные темы его художественных произведений ― поиски диалектического равновесия и источников знания, идеальный коммунизм, утверждение разумности человека, счастье как целеполагание, история, героизм и эротизм[429]. Интерес писателя к античной культуре, по всей вероятности, связан с двадцатыми годами, когда к этой теме (через Ницше) обращались представители Серебряного века ― Анненский, Волошин, Зелинский, Вяч. Иванов; противопоставление «светлой» античности «тёмному» христианству, как и тематика древних дионисийских культов, явно имеет истоки в «Рождении трагедии» Ницше. К тому же периоду восходит частый в книгах Ефремова мотив «дионисийского» танца («свободный танец» А. Дункан)[430]. Ницшеанские мотивы, тесно связанные с ориентализмом, воспринятым у Хаггарда, повсеместны в творчестве Ефремова ― от раннего рассказа «Белый рог» до «Лезвия бритвы» и «Таис Афинской»[431].

Геллер указывает на тесные связи и полемику (в частности, с идеей Пролетария-машины) Ефремова с русской утопической традицией, которую автор хорошо знал: с ранними советскими и дореволюционными утопиями Ларри, Никольского, Олигера, Куприна, Брюсова; с идеями и воззрениями Чернышевского, Белинского, Пирогова, Мечникова, Сеченова[432][433]. В качестве примера прямого заимствования Геллер приводит описание космической симфонии звука и света, которая у Ефремова обозначает победу жизни и разума над неживой материей ― связь музыки и света возникает у символистов, у Скрябина, присутствует в книгах Никольского и Ларри[434]. Ф. Джеймисон рассматривал «Туманность Андромеды» в контексте «вытесненной негативности» (невозможности цельного утопического нарратива)[347][435], выстроенной вокруг очевидного противоречия ― неустранимого факта смерти. Наиболее травматичные и глубокие аспекты негативности связаны с теневой стороной социального устройства утопии (психиатрия и система наказаний) и выражаются в психологических мучениях героев - Дара Ветера и Мвена Маса. Эти симптомы объективируются, приобретают пространственную форму в виде «острова-тюрьмы» и удалённой станции, что приближает роман к «Утопии» Мора[347][435]. И. Каспэ указывает на различные фигуры вытеснения: остров матерей как тупик общественного развития или зловещая Тёмная планета как образ абсолютного ничто[347]. По мнению Каспэ, несмотря на пафос преодоления и переустройства, борьбу за окультуривание и упорядочивание, людям не удаётся победить «вредную нечисть прошлого» или «вредоносные формы жизни». Самореференция и замкнутость пространства утопии, стремление к абсолютному смыслу приводят к «антипсихологичной психологизации» текста Ефремова, к «тревожной пустоте в душе» героев (болезнь Низы Крит, схожая с депрессией Дара Ветера), к мучительному одиночеству индивида. Изолированной оказывается и Земля, чьи обитатели страдают от невозможности прямого контакта с собратьями по разуму; другие миры (как и крупицы прошлого, которые собирает человечество) выглядят бесплотными, иллюзорными отражениями Земли, фигурами забвения и беспамятства[347].

Творчество Ефремова и, в частности, «Туманность Андромеды», часто критиковали за небрежный стиль, ходульность и схематичность персонажей и дидактизм (научно-популярные монологи и диалоги, поданные в форме беллетристики)[415][436]. Писательский талант Ефремова был ограничен: его сильной стороной была работа с пейзажем, живописание природы; он рано развил свой литературный метод — начинать со зрительного представления, с картины, портрета или фотоснимка. Он говорил, что перед началом работы должен «до мельчайших подробностей представить картину и только тогда стараться описывать». Ефремов удачно работал с деталями, когда описывал архитектуру, бытовые ситуации, исторические аксессуары. Достоверность и искренность произведений (например, в описании походного быта) проистекали из жизненного и профессионального опыта; многие персонажи имели реальных прототипов[437][438][439]. При переходе от частного к общему, к изложению собственных концепций или описаниям коммунистического общества становились заметными, по выражению Геллера, «неточность языка, неестественность ситуаций, слащавые образы, патетические мелодекламации»[365]. А. Ф. Бритиков в обсуждении «Туманности Андромеды» отметил, что речь автора «местами ходульна и расцвечена красивостями»[409].

Общественная полемика[править | править код]

В конце 1970 годов израильские литературные критики, эмигранты из СССР М. Каганская, Р. Нудельман и публицист М. Агурский обвинили Ефремова в интеллектуальном антисемитизме, ницшеанстве и протофашизме (протонацизме); позднее И. Гомель отметила «криптонацистские» элементы в творчестве писателя. С этой точки зрения, антииудаизм, антихристианство и «манихейский расизм» Ефремова соответствовали «теософской гностике протонацизма», с которым его сближали культ молодости и сверхчеловека, евгенические идеалы. Критикам резко возразил Л. Геллер[440][441], отметив близость обвинительной риторики к советскому навешиванию ярлыков на инакомыслящих. Как полагает Сергеев, анализ произведений не позволяет говорить о расизме и протонацизме Ефремова[442], а возложение писателем на иудаизм ответственности за мизогинию, антиэротизм и стяжательство («Таис Афинская») всегда уравновешивается положительными оценками еврейского народа[443]. В то же время, по всей вероятности, у Ефремова были ксенофобские стереотипы в отношении евреев («делец» и «проныра»), которые, возможно, восходили ко временам его юности и которые он старался не демонстрировать (хотя о них знали в литературных кругах)[444].

В начале XXI века творчество писателя провоцирует полемику и получает полярные оценки[445], в рунете ведутся жаркие споры о различных аспектах его творчества, фантасту посвящены тематические ресурсы[414]. О Ефремове высказывались, например, Д. Быков, Д. Володихин или О. Дивов. Если Володихин отмечает тяжелый и тягучий стиль Ефремова и считает его творчество «частью мемориала советской культуре», то по мнению Быкова, Ефремов ― выдающийся стилист[445]. Крайне резкую и неполиткорректную оценку «Туманности Андромеды» дал К. Крылов, чем вызвал бурную дискуссию в тематическом сегменте рунета[446]:

...это постъядерный мир, в котором выжили, судя по всему, китайцы. Которые создали нищебродскую и стагнирующую цивилизацию… Китайский стандарт чувствуется во всем…детей держат в интернатах, без безотцовщины коммунизма не бывает. Есть специальный остров, где мамы имеют право воспитывать своих детей… Есть также остров Забвения, куда ссылают диссидентов… Ну и охраняет это все «организация ПНОИ – психологического надзора». Кто бы сомневался! А ведь Ефремов не был злым или дурным человеком. Просто коммунизм не бывает хорошим. Это всегда мерзость, нищебродство и гниль, даже если его пытаются выставить с самой что ни на есть лучшей стороны…

Д. Быков, напротив, высоко оценивает творчество и идеи Ефремова. С его точки зрения, судить о предвидениях писателя можно будет в далёком будущем, в котором и происходит действие его главных произведений[445]. Быков отмечает оптимизм Ефремова по отношению к природе человека, его веру в перспективу антропологической революции, в беспредельность эволюционных возможностей человека; для Ефремова неприемлемы пессимизм, представления, согласно которым человек несовершенен и руководствуется низменными инстинктами ― при такой позиции любое общественное устройство, будь то капитализм или социализм, может стать невыносимым для жизни. Однако путь человека пролегает по лезвию бритвы, великое и прекрасное оказывается, по словам Быкова, на «тончайшей грани между диктатурой и анархией, богатством и нищетой, сентиментальностью и зверством». Быков связывает непопулярность Ефремова в постсоветской России с тем, что в условиях «дикого» капитализма возобладали установки, согласно которым животную сущность человека изменить невозможно, а капитализм является «концом истории»[155].

Как полагает философ и публицист Борис Межуев, гуманистическая руссоистская позиция Ефремова, отвергающая первородный грех, расходится с иудео-христианской традицией, не учитывает антропологические открытия Ницше и Фрейда; языческие взгляды Ефремова следуют за официальным марксизмом и противостоят философии братьев Стругацких. Межуев усматривает в идеях Ефремова истоки современного «нео-, пара- и крипто-марксизма»[352][447], составляющего существенную часть российской фантастики и отечественного общественного дискурса[352].

Членство в организациях[править | править код]

Награды и премии[править | править код]

Память[править | править код]

Художественный конверт 1982 г.
Бол. Спасоглинищевский пер., д. 8
  • Именем Ефремова названа библиотека в посёлке Вырица, а также улица Ивана Ефремова.
  • Именем Ефремова назван клуб в Софии (Болгария). «Интегральный клуб фантастики, эвристики и прогностики Иван Ефремов» создан в 1974 году.
  • Названная в честь писателя ежегодная литературная конференция «Ефремовские чтения» проходит ежегодно в Вырице; с 2009 года — также и в Москве.
  • Именем Ивана Ефремова названа литературная премия за вклад в развитие и пропаганду фантастики.
  • В честь Ефремова названа малая планета (2269) Ефремиана, открытая 2 мая 1976 года астрономом Н. Черных.
  • Ивантоза́вр (лат. Ivantosaurus ensifer) — примитивный терапсид, «Ивана Антоновича ящер», открыт и назван Петром Константиновичем Чудиновым в честь своего научного руководителя, Ивана Антоновича Ефремова.
  • В честь И. Ефремова назван минерал ефремовит, что, возможно, связано с трепетным отношением Ефремова к минералам, а также с его профессиональными достижениями как геолога.
  • В 1978 году в честь семидесятилетия со дня рождения Ефремова во многих городах проводились встречи и литературные вечера, посвящённые его памяти. Тогда же возникла идея увековечить его имя в районе трассы БАМа, где он когда-то проводил исследования[449]. 21 сентября 1978 года Постоянная междуведомственная комиссия по географическим названиям вынесла положительное решение по этому вопросу[450]. В центре Усть-Нюкжи имелись планы установить памятник Ефремову[449]. К инициативе присвоения имени Ефремова станции Усть-Нюкжа (ныне посёлок Юктали) присоединились также строители этого посёлка (комсомольцы строительно-монтажного поезда № 594), многие общественные организации и академики АН СССР В. В. Меннер и А. Л. Яншин[451]. Однако решение этого вопроса затянулось.[источник не указан 364 дня]
  • В 2016 году Краснодонская улица в Бердянске была переименована в улицу Ивана Ефремова[452].
  • 25 апреля 2017 года в Москве на доме, где в 1935—1962 годах жил Иван Ефремов (Бол. Спасоглинищевский пер., д. 8), открыта мемориальная доска (автор — засл. худ. РФ Иван Коржев)[453].
  • 16 октября 2018 года в Музее истории БАМа города Тынды впервые состоялась научная конференция «Ефремовские чтения» в честь юбилейного 110-го дня рождения Ивана Антоновича Ефремова, в которой приняли участие краеведы — педагоги общеобразовательных школ и средних профессиональных учебных заведений, сотрудники музеев, библиотек и муниципальных учреждений[454]
  • Ивану Ефремову посвящено стихотворение Андрея Земскова «За Великой Дугой», вошедшее в сборник «Колокольное дерево».
  • Ефремов стал прототипом Фёдора Симеоновича Киврина в повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу»[455].
Документальные фильмы
  • 1990 — «Откровение Ивана Ефремова» (режиссёр Неля Гульчук).
  • 2004 — «Оседлавший дракона» (режиссёр Ирина Ланина).
  • 2006 — «Иван Ефремов — Последний коммунист вселенной» (режиссёр В. Мелетин).
  • 2007 — «Человек Эры Кольца. Иван Ефремов» (режиссёр Денис Чуваев).

Библиография[править | править код]

Автор более 90 научных работ[456], среди них монографии:

  • Быстров А. П., Ефремов И. А. Bentosuchus sushkini Efr. — лабиринтодонт из эотриаса р. Шарженги. М.: Изд-во АН СССР, 1940. 152 с. (Тр. ПИН АН СССР; Т. 10. Вып. 1)
  • Геккер Р. Ф., Громова В. И., Ефремов И. А. и др. Развитие жизни на земле: альбом наглядных пособий. М.: Госкультпросветиздат, 1947. 47 с.; 59 с. ил.
  • Ефремов И. А. Тафономия и геологическая летопись: Кн. 1. Захоронение наземных фаун в палеозое. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. 178 с. (Тр. ПИН АН СССР; Т. 24).
  • Ефремов И. А. Руководство для поисков остатков позвоночных в палеозойских континентальных толщах Сибири. М.: Изд-во АН СССР, 1951. 20 с.
  • Ефремов И. А. Фауна наземных позвоночных в пермских медистых песчаниках Западного Приуралья. М.: Изд-во АН СССР, 1954. 416 с. (Тр. ПИН АН СССР; Т. 54).
  • Ефремов И. А. Тайны прошлого в глубинах времен. М.: Знание, 1968. 63 с.
Основные художественные произведения
  • 19421943 — первый цикл рассказов (издан в 1944 году, «Эллинский секрет» в 1968):
  • 1944 — второй цикл рассказов (издан в 1945 году, «Звёздные корабли» — в 1948):

Экранизации[править | править код]

См. также[править | править код]

Комментарии[править | править код]

  1. В одном Ленинграде прошли аресты свыше ста учёных[68].
  2. Геолог, вице-президент Академии наук УССР[69].
  3. «Изощрённые палачи умеют пытать страшно».
  4. Нэмэгэту остается одним из самых богатых месторождений в мире по остаткам динозавров и рептилий[100].
  5. Возможное объяснение ― переориентация советской внешней политики с Монголии на Китай.
  6. «Эллинский секрет» (идея наследственной памяти) не прошёл цензуру[138] и был издан только в 1966 году.
  7. По первоначальному замыслу ― ещё позже, через три тысячи лет[174].
  8. Ефремов хорошо знал и разделял евгенические идеи, свободно циркулировавшие в СССР до середины 1930 годов[182].
  9. В «Лезвии бритвы» женская красота связывается со смешением «кровей» (скандинавской, монгольской, русской и др.)[185].
  10. И даже человек XXX века.
  11. «Дикая жизнь человека, — тут Гирин поднял ладонь высоко над полом, — это вот, а цивилизованная — вот, — он сблизил большой и указательный пальцы так, что между ними осталось около миллиметра»[224].
  12. Как отмечает Геллер, Ефремов демонстративно упрекает Фрейда в том, что у него подсознание и сознание будто бы разделены; в правильной теории Гирина они взаимодействуют в «единстве». В газетных статьях Ефремов критиковал психоанализ как вредное самокопание, что расходилось с содержанием книги[226].
  13. В романе цитируются Маяковский, Брюсов, Волошин, Бунин и неоднократно ― Гумилёв [244]. Часто используемый автором термин «олигархия» скорее отсылает к партийной борьбе в 1920-е годы, «государственный капитализм» тоже указывает на СССР - на планете, по-видимому, нет частной собственности и конкуренции, предприятиями руководят «змееносцы» ― чиновники высшего звена и т. д.[245]
  14. Сюжет главным образом следовал жизнеописанию Александра Македонского, выполненному Плутархом[250].
  15. Т. Ефремова, в частности, ошиблась в описании должности Демичева; из её рассказа следует наличие еще одной редакции романа, которая неизвестна[277]
  16. Схема включала три зоны перми: различные виды дейноцефалов (зоны I-II), пеликозавры и котилозавры (первоначально ― зона III, которая, как в дальнейшем выяснилось, существовала одновременно с зоной II), парейазавры (IV); три зоны триаса: лабиринтодонты-бентозухиды, ветлугозавры, архозавры (V); трематозавриды и капитозавры (VI); крупные лабиринтодонты и дицинодонты (VII)[315][316].
  17. Теоретические разработки имели место с начала XX века[333][328]; Олсон полагал, что биостратономия Вейгельта (1927) имела тот же смысл, что и тафономия[304]. Сам Ефремов считал, что идеи Вейгельта не выходят за рамки мелких вопросов захоронения. Терминологическая победа «тафономии» над «биостратономией» связывается с усилиями Олсона[334].
  18. Неизвестно, воспринял ли Ефремов идеи Федорова прямо или опосредованно ― через работы Вернадского или Циолковского; другие возможные источники – П. Флоренский и Е. Замятин. Схожие идеи высказывал Тейяр де Шарден, писавший о «ноосфере»[356]. Современная исследовательница И. Каспэ полагает влияние утопизма Федорова недоказанным, но возможным и релевантным[347].
  19. В частности, недоступны для исследователей его письма к Олсону, которые, по-видимому, хранятся в архивах Калифорнийского университета[426].

Примечания[править | править код]

  1. Официально при жизни — 9 (22) апреля 1907, см. подробнее далее.
  1. ЦГИА СПб. Фонд 19. Опись 127. Дело 2183, стр. 178.
  2. Чудинов П. К. «К портрету современника» (вступительное слово) — 1994. — С. 7.
  3. 1 2 3 Ефремов Иван Антонович // Большая российская энциклопедия [Электронный ресурс]. — 2017.
  4. 1 2 Ефремов, Иван Антонович — ПЕРСОНА ТАСС
  5. 1 2 Сергеев, 2019, с. 13―14.
  6. Комиссаров, 2017, с. 32—33.
  7. ЦГИА СПб. Фонд 19. Опись 127. Дело 2183, стр. 178.
  8. Ефремов И. А. Автобиография. от 22 июня 1954 г.
  9. Первый лист автобиографии И. А. Ефремова
  10. Удостоверение об окончании школы
  11. Научное наследство, 1994, Чудинов П. К. «К портрету современника» (вступительное слово), с. 7.
  12. 1 2 Чудинов, 1987, с. 12.
  13. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 9—12.
  14. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 9—14.
  15. 1 2 3 4 Сергеев, 2019, с. 9.
  16. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 12—13.
  17. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 16, 28.
  18. Чудинов, 1987, с. 13―14.
  19. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 8―11.
  20. 1 2 Olson, 1990, p. 112.
  21. Чудинов, 1987, с. 13.
  22. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 17.
  23. Сергеев, 2019, с. 10―11.
  24. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 28, 30―31, 36―38.
  25. Чудинов, 1987, с. 14.
  26. Сергеев, 2019, с. 11―12.
  27. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 42―44.
  28. Сергеев, 2019, с. 11.
  29. Из письма В. И. Дмитревскому о книге «Через горы времени». Москва, 29.03.61.
  30. Чудинов, 1987, с. 15―18.
  31. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 45―50, 59, 62―65.
  32. Комиссаров, 2017, с. 9.
  33. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 68.
  34. Чудинов, 1987, с. 18.
  35. Чудинов, 1987, с. 17, 19.
  36. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 76―78.
  37. 1 2 Геккер, 2008, с. 109.
  38. 1 2 Юсупова, 2019, с. 80.
  39. 1 2 3 4 Геккер, 2008, с. 110.
  40. 1 2 3 Чудинов, 1987, с. 25.
  41. Геккер, 2008, с. 112.
  42. 1 2 3 Ochev, Surkov, 2000, p. 5.
  43. Чудинов, 1987, с. 21.
  44. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 91.
  45. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 107.
  46. 1 2 Чудинов, 1987, с. 22.
  47. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 100, 103.
  48. 1 2 3 4 5 6 7 8 Ochev, Surkov, 2000, p. 6.
  49. Чудинов, 1987, с. 23―24.
  50. Чудинов, 1987, с. 23.
  51. Чудинов, 1987, с. 30, 33.
  52. Геккер, 2008, с. 110, 112.
  53. Геккер, 2008, с. 108.
  54. Чудинов, 1987, с. 27.
  55. Чудинов, 1987, с. 30, 212.
  56. 1 2 Сергеев, 2019, с. 18.
  57. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 26.
  58. 1 2 Чудинов, 1987, с. 26.
  59. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 26―27.
  60. Чудинов, 1987, с. 28.
  61. Чудинов, 1987, с. 31.
  62. Чудинов, 1987, с. 29―33.
  63. Чудинов, 1987, с. 29―33, 58.
  64. Комиссаров, 2017, с. 10.
  65. Комиссаров, 2017, с. 11―12.
  66. 1 2 Чудинов, 1987, с. 32.
  67. Комиссаров, 2017, с. 12.
  68. 1 2 Сергеев, 2019, с. 16―17.
  69. Сергеев, 2019, с. 16.
  70. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 190.
  71. 1 2 Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 203.
  72. 1 2 Сергеев, 2019, с. 17.
  73. Комиссаров, 2017, с. 21.
  74. Сергеев, 2019, с. 17―18.
  75. 1 2 Чудинов, 1987, с. 34.
  76. 1 2 Геккер, 2008, с. 113.
  77. Чудинов, 1987, с. 35.
  78. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 228―230.
  79. Чудинов, 1987, с. 35―36.
  80. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 237―239.
  81. Чудинов, 1987, с. 37―38.
  82. Чудинов, 1987, с. 36.
  83. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 242.
  84. Комарова Е. В. Журнал «Вокруг света»: история и функционирование на современном этапе: дис. ... канд. филол. наук. — Нижний Новгород, 2014. — С. 53, 56―57. — 266 с.
  85. 1 2 Чудинов, 1987, с. 38―39.
  86. Стругацкие в приложениях «Вокруг света» | Публикации | Вокруг Света
  87. Комиссаров, 2017, с. 11, 33.
  88. Комиссаров, 2017, с. 11.
  89. Чудинов, 1987, с. 29.
  90. Комиссаров, 2017, с. 22―23.
  91. Комиссаров, 2017, с. 105.
  92. Юсупова, 2019, с. 87.
  93. Чудинов, 1987, с. 143.
  94. Юсупова, 2016, с. 11.
  95. Чудинов, 1987, с. 38.
  96. Юсупова, 2016, с. 16—19.
  97. Юсупова, 2016, с. 19—21.
  98. Юсупова, 2019, с. 81—82, 87.
  99. Юсупова, 2019, с. 81.
  100. 1 2 3 Юсупова, 2016, с. 24.
  101. Чудинов, 1987, с. 120—121.
  102. Юсупова, 2016, с. 22.
  103. Юсупова, 2019, с. 83―84.
  104. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 276, 280.
  105. 1 2 Kurochkin, Barsbold, 2000, p. 237.
  106. 1 2 Юсупова, 2019, с. 83.
  107. 1 2 Юсупова, 2016, с. 23.
  108. Чудинов, 1987, с. 123.
  109. Юсупова, 2016, с. 22—23.
  110. Чудинов, 1987, с. 121.
  111. Юсупова, 2019, с. 83—84.
  112. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 283, 287.
  113. Юсупова, 2016, с. 23—24.
  114. Colbert, 2000, pp. 229—230.
  115. Kurochkin, Barsbold, 2000, pp. 237—239.
  116. Чудинов, 1987, с. 122—125.
  117. 1 2 Юсупова, 2019, с. 84.
  118. Чудинов, 1987, с. 133.
  119. Юсупова, 2016, с. 24—25.
  120. 1 2 Юсупова, 2019, с. 85.
  121. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 319, 321.
  122. 1 2 3 4 5 Юсупова, 2019, с. 86.
  123. 1 2 Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 322.
  124. Чудинов, 1987, с. 41―43.
  125. Чудинов, 1987, с. 40―41.
  126. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 389.
  127. Юсупова, 2019, с. 84―85.
  128. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 23.
  129. Юсупова, 2019, с. 84―86.
  130. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 282.
  131. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 288, 296.
  132. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 318, 321, 326.
  133. Чудинов, 1987, с. 43.
  134. Комиссаров, 2017, с. 23―25.
  135. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 327―328.
  136. Юсупова, 2019, с. 86―87.
  137. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 34.
  138. 1 2 3 Сергеев, 2019, с. 19.
  139. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 221, 230―232, 244, 246, 282.
  140. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 35―38.
  141. Сергеев, 2019, с. 18―19.
  142. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 249―250.
  143. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 37―38.
  144. Комиссаров, 2017, с. 13―14.
  145. Геллер, 1985, с. 318―320, 330.
  146. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 66―70.
  147. Геллер, 1985, с. 330.
  148. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 68.
  149. Агапитова, 2017, с. 88―89.
  150. Переписка, 2016, с. 151, 394―395.
  151. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 101―104.
  152. 1 2 Брандис, Дмитревский, 1963, с. 104.
  153. 1 2 Геллер, 1985, с. 327.
  154. 1 2 Сергеев, 2019, с. 20.
  155. 1 2 3 Быков, 2007, с. 22.
  156. Геллер, 1985, с. 326―327.
  157. Геллер, 1985, с. 331.
  158. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 104―105.
  159. Геллер, 1985, с. 329.
  160. Геллер, 1985, с. 328―329.
  161. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 271.
  162. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 312―313.
  163. Сергеев, 2019, с. 21, 40.
  164. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 351―352.
  165. Геллер, 1985, с. 95―96.
  166. 1 2 Брандис, Дмитревский, 1963, с. 133.
  167. 1 2 3 Сергеев, 2019, с. 29.
  168. Переписка, 2016, с. 409.
  169. 1 2 3 Осьмухина, 2021, с. 31.
  170. Ковалёв, 2020, с. 99.
  171. Сергеев, 2019, с. 26.
  172. Геллер, 1985, с. 90.
  173. 1 2 3 Ковалёв, 2019, с. 111.
  174. Геллер, 1985, с. 88.
  175. Геллер, 1985, с. 88―89.
  176. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 82.
  177. Геллер, 1985, с. 89―90.
  178. Сергеев, 2019, с. 38―39.
  179. Сергеев, 2019, с. 36, 109.
  180. Геллер, 1985, с. 93―95.
  181. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 152―154.
  182. Сергеев, 2019, с. 27―28.
  183. Сергеев, 2019, с. 27―29.
  184. 1 2 3 Брандис, Дмитревский, 1963, с. 152.
  185. Сергеев, 2019, с. 28.
  186. 1 2 Брандис, Дмитревский, 1963, с. 151.
  187. Комиссаров, 2017, с. 81.
  188. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 129, 152.
  189. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 152―153.
  190. Сергеев, 2019, с. 25.
  191. 1 2 Сергеев, 2019, с. 38.
  192. Геллер, 1985, с. 94.
  193. Комиссаров, 2017, с. 83—84.
  194. Комиссаров, 2017, с. 74―75.
  195. Геллер, 1985, с. 340.
  196. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 182―183.
  197. Осьмухина, 2021, с. 33.
  198. 1 2 Ковалёв, 2020, с. 108.
  199. Сергеев, 2019, с. 12―13.
  200. Сергеев, 2019, с. 13.
  201. Сергеев, 2019, с. 21.
  202. Комиссаров, 2017, с. 85.
  203. Сергеев, 2019, с. 21―22.
  204. Комиссаров, 2017, с. 84―85.
  205. Сергеев, 2019, с. 22.
  206. Ковалёв, 2019, с. 107―108.
  207. Сергеев, 2019, с. 25―26.
  208. Геллер, 1985, с. 97―99.
  209. Геллер, 1985, с. 97.
  210. 1 2 Сергеев, 2019, с. 39.
  211. Ковалёв, 2019, с. 115.
  212. Геллер, 1985, с. 100.
  213. Комиссаров, 2017, с. 41―42.
  214. Комиссаров, 2017, с. 41.
  215. Комиссаров, 2017, с. 42―44.
  216. Комиссаров, 2017, с. 44―47.
  217. Геллер, 1985, с. 336.
  218. 1 2 3 Геллер, 1985, с. 336―337.
  219. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 444.
  220. Геллер, 1985, с. 344.
  221. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 26.
  222. Геллер, 1985, с. 337―340.
  223. 1 2 Геллер, 1985, с. 337.
  224. Геллер, 1985, с. 339.
  225. Геллер, 1985, с. 339―340.
  226. Геллер, 1985, с. 338.
  227. Геллер, 1985, с. 338―339.
  228. Сергеев, 2019, с. 79―80.
  229. Геллер, 1985, с. 342―343.
  230. Геллер, 1985, с. 343―344.
  231. Геллер, 1985, с. 343.
  232. Геллер, 1985, с. 344―346.
  233. 1 2 Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 191.
  234. Сергеев, 2019, с. 40.
  235. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 483―484.
  236. 1 2 Сергеев, 2019, с. 45.
  237. Геллер, 1985, с. 346.
  238. Ковалёв, 2020, с. 97.
  239. Сергеев, 2019, с. 41.
  240. Сергеев, 2019, с. 42.
  241. Геллер, 1985, с. 95.
  242. Сергеев, 2019, с. 44―45.
  243. Комиссаров, 2017, с. 68―69.
  244. Сергеев, 2019, с. 44.
  245. Сергеев, 2019, с. 45―53.
  246. Сергеев, 2019, с. 43―44.
  247. Геллер, 1985, с. 347.
  248. Сергеев, 2019, с. 53―56.
  249. Сергеев, 2019, с. 56―58.
  250. Агапитова, 2017, с. 76.
  251. Агапитова, 2017, с. 72, 76.
  252. Агапитова, 2017, с. 62.
  253. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 552―553.
  254. Агапитова, 2017, с. 114.
  255. Агапитова, 2017, с. 71―72.
  256. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 556, 560, 568.
  257. 1 2 Агапитова, 2017, с. 114―115.
  258. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 557.
  259. Сергеев, 2019, с. 32―33.
  260. Геллер, 1985, с. 341.
  261. Геллер, 1985, с. 341―342.
  262. Комиссаров, 2017, с. 14―15, 31.
  263. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 470.
  264. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 466―467.
  265. 1 2 Сергеев, 2019, с. 99.
  266. 1 2 Чудинов, 1987.
  267. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 475.
  268. Сергеев, 2019, с. 99―100.
  269. Комиссаров, 2017, с. 30, 47―50.
  270. Комиссаров, 2017, с. 51.
  271. Комиссаров, 2017, с. 52.
  272. 1 2 3 4 Сергеев, 2019, с. 58.
  273. Комиссаров, 2017, с. 52―53.
  274. Орехова, Петров, 1994, с. 242―243.
  275. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 54.
  276. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 53.
  277. 1 2 3 4 Сергеев, 2019, с. 59.
  278. Сергеев, 2019, с. 58―59.
  279. Комиссаров, 2017, с. 54―55.
  280. Переписка, 2016, с. 1244.
  281. Комиссаров, 2017, с. 56―57.
  282. Орехова, Петров, 1994, с. 245―246.
  283. 1 2 Орехова, Петров, 1994, с. 246.
  284. Комиссаров, 2017, с. 56.
  285. Усова Г. С. Келломяки, Колокольная Гора. — СПб.: ДЕАН, 2017. — С. 98. — 102 с. — ISBN 978-5-9909072-2-5.
  286. Комиссаров, 2017, с. 30.
  287. Комиссаров, 2017, с. 30―31, 59―60.
  288. Измайлов А. Туманность // Нева. — 1990. — № 5. — С. 179―188.
  289. Королев В. Как фантаста записали в английские шпионы // Столица. — 1991. — № 16 (22). — С. 44–46.
  290. Захарченко В. Д. Роман из вранья, или Восемь чудес из вымышленной жизни Ивана Ефремова // Техника — Молодежи. — М., 1991. — С. 13―14.
  291. 1 2 3 Петров Н., Эдельман О. «Шпионаж» и «насильственная смерть» И. А. Ефремова // Логос. — М., 2002. — № 2 (33). — С. 15–23.
  292. Комиссаров, 2017, с. 60―63.
  293. Комиссаров, 2017, с. 31, 60―62.
  294. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 63.
  295. Комиссаров, 2017, с. 63, 65.
  296. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 132—133.
  297. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 175.
  298. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 677.
  299. 1 2 Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 678.
  300. Чайковская Ирина. Охотник за тайнами Вселенной - Иван Ефремов. Интернет-журнал «Чайка» (23 января 2020). Дата обращения: 24 мая 2020.
  301. 1 2 Ochev, Surkov, 2000, pp. 5―6.
  302. 1 2 Юсупова, 2019, с. 78.
  303. Чудинов, 1987, с. 39.
  304. 1 2 Olson, 1980, p. 6.
  305. Чудинов, 1987, с. 39, 57.
  306. Kurochkin, Barsbold, 2000, p. 239.
  307. Юсупова, 2019, с. 84—85.
  308. Kurochkin, Barsbold, 2000, pp. 237, 239.
  309. Чудинов, 1987, с. 140.
  310. Чудинов, 1987, с. 31―32.
  311. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 175―176.
  312. Чудинов, 1987, с. 34, 213.
  313. Чудинов, 1987, с. 74.
  314. 1 2 Ochev, Surkov, 2000, p. 7.
  315. 1 2 Modesto, Rybczynski, 2000, p. 18.
  316. Чудинов, 1987, с. 76―78.
  317. Чудинов, 1987, с. 33, 76.
  318. Чудинов, 1987, с. 57.
  319. Чудинов, 1987, с. 70.
  320. Чудинов, 1987, с. 62.
  321. Чудинов, 1987, с. 42.
  322. Ochev, Surkov, 2000, p. 9.
  323. Olson, 1990, p. 87.
  324. Lyman, Beary, 2012, pp. 500―501.
  325. 1 2 Чудинов, 1987, с. 106.
  326. Чудинов, 1987, с. 105.
  327. Чудинов, 1987, с. 103.
  328. 1 2 3 Lyman, Beary, 2012, p. 500.
  329. 1 2 3 Lyman, Beary, 2012, p. 501.
  330. Чудинов, 1987, с. 105―106.
  331. 1 2 Sorg et al., 2012, p. 477.
  332. 1 2 Dirkmaat, Cabo, 2012, p. 24.
  333. 1 2 3 4 5 6 7 Behrensmeyer, Kidwell, 1985.
  334. 1 2 Sander, 1993.
  335. Olson, 1980, p. 7.
  336. Чудинов, 1987, с. 112.
  337. Olson, 1980, pp. 8—9.
  338. Olson, 1990, p. 88―89.
  339. Dirkmaat, Passalacqua, 2012, p. 473.
  340. Olson, 1980, p. 9.
  341. Lyman, 2010, p. 3.
  342. Domínguez-Rodrigo et al., 2011, p. 3.
  343. 1 2 Геллер, 1985, с. 318.
  344. Сергеев, 2019, с. 30, 108.
  345. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 197.
  346. Геллер, 1985, с. 355.
  347. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 Каспэ, 2018.
  348. Геллер, 1985, с. 350—351.
  349. Olson, 1990, p. 121.
  350. Геллер, 1985, с. 331―336.
  351. Сергеев, 2019, с. 97.
  352. 1 2 3 4 Межуев, 2012.
  353. 1 2 Сергеев, 2019, с. 97―98.
  354. 1 2 Геллер, 1985, с. 348.
  355. Геллер, 1985, с. 349―353.
  356. Геллер, 1985, с. 352.
  357. Сергеев, 2019, с. 100.
  358. 1 2 3 Геллер, 1985, с. 347―348.
  359. Сергеев, 2019, с. 100―101.
  360. Сергеев, 2019, с. 103.
  361. Olson, 1990, p. 149.
  362. Геллер, 1985, с. 93.
  363. Сергеев, 2019, с. 106―107.
  364. 1 2 Сергеев, 2019, с. 107.
  365. 1 2 3 Геллер, 1985, с. 357.
  366. Сергеев, 2019, с. 107, 109.
  367. Сергеев, 2019, с. 88, 108.
  368. Сергеев, 2019, с. 94―95, 108―109.
  369. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 184.
  370. Сергеев, 2019, с. 91, 109.
  371. Olson, 1990, pp. 161―162.
  372. Комиссаров, 2017, с. 26, 37.
  373. Olson, 1990, pp. 112, 161―163.
  374. Olson, 1990, pp. 106, 112, 164―165.
  375. Olson, 1990, p. 106, 112.
  376. Сергеев, 2019, с. 42, 109.
  377. Переписка, 2016, с. 1333.
  378. Olson, 1990, p. 159.
  379. Косниковский, 2008, с. 121.
  380. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 352.
  381. Чудинов, 1987, с. 46―52.
  382. 1 2 Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 481.
  383. Чудинов, 1987, с. 53―55.
  384. Olson, 1990, pp. 81, 91.
  385. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 196.
  386. Ерёмина, Смирнов, 2013, с. 415―417, 464.
  387. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 193.
  388. Комиссаров, 2017, с. 90.
  389. Сергеев, 2019, с. 14―15.
  390. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 189―190.
  391. Ахметов, 2008, с. 145.
  392. Сергеев, 2019, с. 19, 82.
  393. Комиссаров, 2017, с. 97―98.
  394. Комиссаров, 2012, с. 31―32.
  395. Сергеев, 2019, с. 84―85.
  396. Переписка, 2016, с. 701, 742, 745, 917.
  397. Сергеев, 2019, с. 86.
  398. Сергеев, 2019, с. 89―90.
  399. Комиссаров, 2017, с. 99―100.
  400. Сергеев, 2019, с. 60―61.
  401. 1 2 Комиссаров, 2017, с. 101.
  402. Сергеев, 2019, с. 84―85, 90―91.
  403. Сергеев, 2019, с. 90.
  404. Геллер, 1985, с. 358.
  405. Комиссаров, 2017, с. 8―9.
  406. Агапитова, 2017, с. 8.
  407. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 174.
  408. 1 2 3 Комиссаров, 2017, с. 6.
  409. 1 2 Агапитова, 2017, с. 52.
  410. Ковалёв, 2019, с. 106—107.
  411. 1 2 3 Ковалёв, 2020, с. 96.
  412. Сергеев, 2019, с. 95, 100.
  413. Геллер, 1985, с. 356―357.
  414. 1 2 Ковалёв, 2020, с. 95.
  415. 1 2 3 Ковалёв, 2019, с. 106.
  416. Ковалёв, 2019, с. 109.
  417. 1 2 3 Ковалёв, 2019, с. 107.
  418. 1 2 Осьмухина, 2021, с. 30.
  419. Ковалёв, 2019, с. 112.
  420. 1 2 Сергеев, 2019, с. 3―4.
  421. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 175.
  422. Комиссаров, 2017, с. 17.
  423. Ковалёв, 2019, с. 107, 109.
  424. Комиссаров, 2017, с. 6―7.
  425. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 176―177.
  426. Сергеев, 2019, с. 7.
  427. Агапитова, 2017, с. 39.
  428. Брандис, Дмитревский, 1963, с. 39.
  429. Olson, 1990, p. 161.
  430. Сергеев, 2019, с. 15, 35.
  431. Сергеев, 2019, с. 35, 37.
  432. Геллер, 1985, с. 96―97.
  433. Ковалёв, 2019, с. 116.
  434. Геллер, 1985, с. 96.
  435. 1 2 Jameson, 2005, pp. 290―291.
  436. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 185.
  437. Агапитова, 2017, с. 27, 42.
  438. Комиссаров, 2017, с. 28, 66―67.
  439. Геллер, 1985, с. 318, 357.
  440. Сергеев, 2019, с. 6―7, 79, 92.
  441. Сергеев, Кузьмина, 2020, с. 175―176.
  442. Сергеев, 2019, с. 110.
  443. Сергеев, 2019, с. 80―82.
  444. Сергеев, 2019, с. 87―89, 110.
  445. 1 2 3 Сергеев, 2019, с. 5.
  446. Ковалёв, 2020, с. 106―107, 111.
  447. Осьмухина, 2021, с. 29―30.
  448. Чудинов П. К. Иван Антонович Ефремов (1907—1972). Москва: Наука, 1987. С. 56 и 213.
  449. 1 2 Ерёмина О., Смирнов Н. Иван Ефремов. Серия «Жизнь замечательных людей». — М.: Молодая гвардия, 2013.
  450. Выписка из протокола № 24 заседания Постоянной междуведомственной комиссии по географическим названиям от 21 сентября 1978 года. Машинопись. Хранится в Музее истории БАМа в Тынде
  451. Меннер В., Яншин А. Фантаст прокладывал тропу // Советская Россия. 1980. 29 октября. № 298
  452. У Бердянську перейменовано 70 вулиць та присвоєні назви скверам та балкам
  453. В Москве появится мемориальная доска писателю-фантасту Ивану Ефремову
  454. .Научно-практическая конференция «Ефремовские чтения» в Музее истории БАМа
  455. OFF-LINE интервью с Борисом Стругацким. Русская фантастика.
  456. Научная библиография И. А. Ефремова в информационной системе «История геологии и горного дела» РАН.

Литература[править | править код]

  • Агапитова Е. В. Фантастический мир И.А. Ефремова: проблематика и поэтика: дис. ... канд. филол. наук. — Петрозаводск, 2017. — 244 с.
  • Осьмухина О. Ю., Майорова Д. А. Специфика конструирования фантастического мира в романе И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» // Вестник Волжского университета им. В.Н. Татищева. — 2021. — Т. 1, № 1. — С. 29—40.
  • Бритиков А. Ф. Отечественная научно-фантастическая литература (1917―1991). Книга первая. Научная фантастика ― особый род искусства. — СПб.: Борей-Арт, 2005. — ISBN 5-7187-0627-1.
  • Быков Д. Л. Человек, как лезвие бритвы // Огонек. — 2007. — № 3. — С. 22.
  • Межуев Б. В. Тайна «Мира Полдня». Гефтер (28 января 2012). Дата обращения: 28 мая 2017.
  • Каспэ И. М. Как уверовать в будущее: «Туманность Андромеды» Ивана Ефремова // В союзе с утопией. Смысловые рубежи поздне-советской культуры / И. Каспэ. — М.: Новое литературное обозрение, 2018. — ISBN 978-5-4448-1035-4.
  • Ковалёв В. А. От идеологии к утопии. Коммунистический проект Ивана Ефремова // Наследие. — 2019. — № 1 (14). — С. 104—118. — ISSN 2312-0517.
  • Ковалёв В. А. Две стороны инферно. Утопия и антиутопия в творчестве Ивана Ефремова (статья первая) // История и современность. — 2020. — № 1. — С. 94—115.
  • Сергеев С. А. Иван Ефремов в контексте духовных конфликтов XX века: монография. — Казань: КНИТУ, 2019. — 128 с. — ISBN 978-5-7882-2573-9.
  • Сергеев С. А., Кузьмина С. "Мы – земля": проект тотальной конвергенции человечества и "настоящая наука" Ивана Ефремова // Ab Imperio. — 2020. — № 2. — С. 171—202.
  • Брандис Е. П., Дмитревский В. И. Через горы времени: Очерк творчества И. Ефремова. — М.: Советский писатель, 1963.
  • Геллер Л. Вселенная за пределом догмы: Размышления о советской научной фантастике. — Лондон: Overseas Publications Interchange Ltd, 1985.
  • Геккер Р. Ф. Иван Антонович Ефремов // Тафономия и вопросы палеогеографии : Межвузовский научный сборник. — Издательство Саратовского университета, 1984. — С. 6—14.
  • Геккер Р. Ф. Иван Антонович Ефремов // Сверхновая. F&SF. — 2008. — № 41―42. — С. 106—116. — ISSN 1029-2675.
  • Косниковский H. Н. Палеонтологический старт // Сверхновая. F&SF. — 2008. — № 41―42. — С. 117—122. — ISSN 1029-2675.
  • Ахметов С. Ф. Тридцать пять лет рядом с Иваном Ефремовым // Сверхновая. F&SF. — 2008. — № 41―42. — С. 145—164. — ISSN 1029-2675.
  • Комиссаров В. В. «Этого ожидали...»: Роман И. А. Ефремова «Туманность Андромеды» и футуристические проекты советской интеллигенции. — Иваново: ПресСто, 2017. — 116 с. — ISBN 978-5-9909681-0-3.
  • Комиссаров В. В. Интеллигенция и фантастика в структуре советского общества в 1940-1980-е годы. — Иваново: ПресСто, 2012. — 188 с. — ISBN 978-5-905908-12-5.
  • Черняховская Ю. С. Метакультура: политико-философские конструкты Ивана Ефремова. — М., 2019. — 180 с. — ISBN 978-5-4496-9907-7.
  • Капитан сверхдальнего плавания. — Екатеринбург: Возякова Т. И., 2001.
  • Чудинов П. К. Иван Антонович Ефремов (1907—1972). — М.: Наука, 1987. — 224 с.
  • Чудинов П. К. Три времени Ивана Ефремова // Ефремов И. А. Тень минувшего. Рассказы и повести : Вступительная статья. — М.: Наука, 1991. — С. 3—45.
  • Терёхин В. Л. Против течений: утаённые русские писатели. Иван Ефремов — провозвестник мультивременного асинхронного реализма. — М.: ТЕИС, 2002.
  • Орехова Е., Петров А. О романах Ивана Ефремова «Туманность Андромеды» и «Час Быка» // Вопросы литературы. — 1994. — № 3. — С. 234—247.
  • Ерёмина О. А., Смирнов Н. Н. Иван Ефремов. — М.: Молодая гвардия, 2013. — 682 с. — (Жизнь замечательных людей; вып. 1440). — ISBN 978-5-235-03658-1.
  • Jameson, Fredric. Archaeologies of the Future: The Desire Called Utopia and Other Science Fictions. — L., N .Y.: Verso, 2005. — ISBN 1-84467-033-3.
  • Olson, Everett C. The other side of the medal. А paleobiologist reflects on the art and serendipity of science. — Blacksburg, Virginia: The McDonald & Woodward, 1990. — 182 p. — ISBN 0-939923-13-0.
  • Ochev, Vitalii G. Surkov, Mikhail V. The history of excavation of Permo-Triassic vertebrates from Eastern Europe // The Age of Dinosaurs in Russia and Mongolia / M. J. Benton, M. A. Shishkin, D. M. Unwin, E. N. Kurochkin (eds.). — Cambridge: Cambridge University Press, 2000. — P. 1—16. — ISBN 0-521-55476.
  • Modesto, Sean P. Rybczynski, Natalia. The amniote faunas of the Russian Permian: implications for Late Permian terrestrial vertebrate biogeography // The Age of Dinosaurs in Russia and Mongolia / M. J. Benton, M. A. Shishkin, D. M. Unwin, E. N. Kurochkin (eds.). — Cambridge: Cambridge University Press, 2000. — P. 17—34. — ISBN 0-521-55476.
  • Behrensmeyer, Anna K. Kidwell, Susan M. Taphonomy's Contributions to Paleobiology // Paleobiology. — Paleontological Society, 1985. — Vol. 11, № 1. — P. 105—119.
  • Domínguez-Rodrigo, Manuel. Fernández-López, Sixto. Alcalá, Luis. How Can Taphonomy Be Defined in the XXI Century? // Journal of Taphonomy. — 2011. — Vol. 9, № 1. — P. 1—13.
  • Lyman, R. Lee. What Taphonomy Is, What it Isn’t,and Why Taphonomists Should Care about the Difference // Journal of Taphonomy. — 2010. — Vol. 8, № 1. — P. 1—16.
  • Dirkmaat, Dennis C. Cabo, Luis L. The Use of Taphonomy in Forensic Anthropology: Past Trends and Future Prospects // A Companion to Forensic Anthropology / D. C. Dirkmaat (ed.). — Wiley-Blackwell, 2012. — P. 3—40. — ISBN 978-1-4051-9123-4.
  • Dirkmaat, Dennis C. Passalacqua, Nicholas V. Introduction to Part VI // A Companion to Forensic Anthropology / D. C. Dirkmaat (ed.). — Wiley-Blackwell, 2012. — P. 473—476. — ISBN 978-1-4051-9123-4.
  • Sorg, Marcella H. Haglund, William D. Wren, Jamie A. Current Research in Forensic Taphonomy // A Companion to Forensic Anthropology / D. C. Dirkmaat (ed.). — Wiley-Blackwell, 2012. — P. 477—498. — ISBN 978-1-4051-9123-4.
  • Beary, Mark O. Lyman, R. Lee. Forensic Anthropology: Embracing the New Paradigm // A Companion to Forensic Anthropology / D. C. Dirkmaat (ed.). — Wiley-Blackwell, 2012. — P. 499—527. — ISBN 978-1-4051-9123-4.
  • Sander, Paul Martin. Book review: The other side of the medal. A paleobiologist reflects on the art and serendipity of science, by E.C. Olson // Earth Science Reviews. — 1993. — № 34. — P. 293—295.
  • Olson, Everett C. Taphonomy: its history and role in community evolution // Fossils in the Making / A. K. Behrensmeyer, A. Hill (eds.). — Chicago: University of Chicago Press, 1980. — P. 5—19. — ISBN 0-226-04153-0.
  • Юсупова Т. И. «Очень важно для понимания всей эволюции животного мира»: Организация Монгольской палеонтологической экспедиции под руководством И. А. Ефремова // Вопросы истории естествознания и техники. — 2016. — Т. 27, № 1. — С. 9–26.
  • Юсупова Т. И. Научный менеджмент по-советски в истории Монгольских экспедиций И. А. Ефремова // Социология науки и технологий. — 2019. — Т. 10, № 4. — С. 77–91.
  • Colbert, Edzvin I. Asiatic dinosaur rush // The Age of Dinosaurs in Russia and Mongolia / M. J. Benton, M. A. Shishkin, D. M. Unwin, E. N. Kurochkin (eds.). — Cambridge: Cambridge University Press, 2000. — P. 211—234. — ISBN 0-521-55476.
  • Kurochkin, Evgenii N. Barsbold, Rinchen. The Russian-Mongolian expeditions and research in vertebrate palaeontology // The Age of Dinosaurs in Russia and Mongolia / M. J. Benton, M. A. Shishkin, D. M. Unwin, E. N. Kurochkin (eds.). — Cambridge: Cambridge University Press, 2000. — P. 235—255. — ISBN 0-521-55476.
  • Ефремов И. А. и др. Иван Антонович Ефремов: Переписка с учеными. Неизданные работы / Сост. и авт. коммент. Н. В. Бойко ; Отв. ред. и авт. вступ. ст. П. К. Чудинов. — М. : Наука, 1994. — 284 с. — (Научное наследство ; т. 22). — ISBN 5-02-003569-6. — ISSN 0234-954X.
  • Переписка Ивана Антоновича Ефремова / автор-составитель О.А. Ерёмина. — М.: Вече, 2016. — 1536 с. — ISBN 978-5-4444-4715-4.
  • Воеводин П., Зворыкин А., Майстров Б., Ржонсницкий Б. «Туманность Андромеды», или Бедуин перед верблюдом: Ещё раз о научно-фантастическом романе (Иван Антонович Ефремов) // Промышленно-экономическая газета. — М., 1959, 19 июля.
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.
  • Минералов Ю. И. Ефремов Иван Антонович // Русские детские писатели XX века: Биобиблиографический словарь. — М.: Флинта; Наука, 1997. — С. 175—177. — ISBN 5-02-011304-2.
  • Кунов В. К. «Мудрые мысли в произведениях Ивана Ефремова» Энциклопедический словарь. Киев, «КВИЦ» 2007. 302 стр. — 1000 экз.

Ссылки[править | править код]