Жизнь и судьба

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Жизнь и судьба
Обложка первого издания
Обложка первого издания
Жанр роман-эпопея
Автор Василий Семёнович Гроссман
Язык оригинала русский
Дата написания 1959
Дата первой публикации 1980
Издательство L’Age Homme
Предыдущее За правое дело[d]

«Жизнь и судьба» — роман-эпопея Василия Гроссмана о событиях Великой Отечественной войны, написанный в 1950—1959 годах. Завершает дилогию, начатую романом «За правое дело» (1952). В отличие от первой части, соответствующей канонам соцреализма, вторая часть написана после смерти Сталина и содержит резкую критику сталинизма. В СССР первая публикация состоялась во время Перестройки, в 1988 году. Наиболее полная редакция увидела свет в 1990 году.

Сюжет[править | править код]

Действие романа охватывает период Сталинградской битвы, с сентября 1942 по февраль 1943 года. Сталинградская битва находится в центре сюжета романа, в котором множество героев, чьи судьбы лишь частично связаны между собой. Связующим стержнем романа является семья Шапошниковых, судьбы их родственников и знакомых.

Александра Владимировна Шапошникова до революции окончила по естественному отделению Высшие женские курсы. После смерти мужа она одно время была учительницей, затем работала химиком в бактериологическом институте, а затем заведовала лабораторией по охране труда.
У Александры Владимировны три дочери (Людмила, Маруся и Женя) и сын Дмитрий (Митя).

Сын Людмилы от первого мужа — Толя — погиб на фронте в 1942 году. Первый муж бросил её с грудным ребёнком, запретив дать Толе фамилию Абарчук. Сам Абарчук был арестован во время террора 1937—1938 годов и позже убит в лагере одним из уголовников. Второй муж Людмилы — Виктор Штрум (прототип — Лев Штрум)[1], еврей — физик-теоретик, доктор наук и член-корреспондент АН СССР, совершил крупное открытие, но подвергается в институте антисемитским гонениям. Дочь Людмилы и Виктора — Надя — живёт с родителями. Мать Виктора погибает в Бердичеве при массовом расстреле евреев (так же, как погибла мать самого Василия Гроссмана в его родном Бердичеве[2]).

Маруся погибает во время боев за Сталинград и там остаются её муж и дочь Вера. Вера работает в госпитале, знакомится с раненым лётчиком Викторовым. После выписки Викторова отправляют на фронт, молодые люди даже не успевают попрощаться. Вскоре Викторов героически погибает в воздушном бою.

Женя уходит от своего первого мужа Николая Крымова из-за его непробиваемой партийности в период раскулачивания. Женя влюбляется в офицера-танкиста Новикова. Впоследствии, когда Крымова арестовывают, она носит ему передачи на Лубянку.

Дмитрий Шапошников и его жена Ида арестованы во время террора 1937—1938 годов. Их сын Серёжа почти всю свою жизнь живёт с бабушкой, потом воюет в Сталинграде.

Другой связующей сюжетной линией романа являются судьбы старого большевика Мостовского, военного врача Левинтон и водителя Семёнова, которые вместе попали в немецкий плен в начале Сталинградской битвы.

Семёнова отправляют в сборный лагерь военнопленных, а затем, умирающего от голода, везут в эшелоне на запад, но на одной из станций на Украине его пожалел и освободил немецкий комендант. Семёнов с трудом добрался до ближайшей деревни, где его спасла украинская крестьянка.

Мостовского отправляют в концентрационный лагерь, где высокопоставленный чин РСХА Лисс заводит с ним разговор о том, что у Мостовского нет оснований ненавидеть нацизм, поскольку Гитлер лишь учился у Сталина и «кто на нас смотрит с ужасом, тот и на вас смотрит с ужасом». Мостовской не может это принять, его страшат такие мысли, но он так же, как Крымов, не может не думать о том, насколько реальность сталинского государства, становящегося все более и более националистическим, отличается от революционных идеалов, которым Мостовской и Крымов были верны с молодости. В конце романа Крымов, находящийся под следствием по доносу о знакомстве с Троцким, прекращает попытки примириться с перерождением советской системы и открыто обвиняет посадивших его в предательстве идей большевизма.

Левинтон как еврейку отправляют вместе с другими евреями в лагерь смерти, где она погибает в газовой камере.

Методично и безжалостно осуществляемый нацистами и их пособниками геноцид евреев, холокост, является одной из главных тем романа. В романе также неоднократно упоминаются сталинский террор 1937—1938 годов, раскулачивание, массовый голод на Украине в 1933 году. Гроссман сопоставляет эти события и рассуждает об ответственности простого человека, вовлечённого тоталитарным государством в такие кампании. Гроссман утверждает, что у человека всегда есть выбор, даже если это выбор между соучастием в уничтожении других людей и собственной смертью. Именно такой выбор делает заключённый в концлагерь толстовец Иконников, отказавшийся работать на постройке газовой камеры.

Другой основной темой романа является противостояние природной доброты человека и внушаемой ему государством ненависти к врагам. Гроссман описывает, как советский разведчик Климов и немецкий солдат, обнаружив, что они укрылись от артобстрела в одной снарядной воронке, не стали убивать друг друга, как немецкий комендант, пожалев, освободил Семёнова, как немцы, которые во время своего победного наступления относились к русским как к «унтерменшам», попав в окружение в развалинах разрушенного ими Сталинграда, голодая и замерзая, начинают видеть в таких же голодающих и замерзающих жителях города людей, подобных себе, как жительница освобождённого Сталинграда, наблюдающая за тем, как немецкие пленные достают тела из подвала бывшего здания гестапо и готовая растерзать пленных, неожиданно для себя самой суёт немецкому офицеру кусок хлеба.

История публикации[править | править код]

Самиздатовская копия произведений Гроссмана

Обсуждение романа на редколлегии журнала «Новый мир»[уточнить] состоялось 19 декабря 1960 года. Его признали «антисоветским»[3][4]. Рукопись и машинописные экземпляры были изъяты у писателя 14 февраля следующего года.

В начале 1961 года все экземпляры рукописи были конфискованы Комитетом государственной безопасности в результате обыска, произведённого у писателя. Согласно ряду источников, произошло это после того, как главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников, которому Гроссман принёс для ознакомления рукопись романа, передал её в ЦК КПСС (по другим данным — в КГБ)[5][6][7][8][9][3][10][11]. Широко бытующая версия о том, что Вадим Кожевников передал свой экземпляр в КГБ, не имеет никаких документальных и свидетельских доказательств. При этом дочь Вадима Кожевникова, Надежда Кожевникова, отрицает передачу её отцом информации о романе в «карательные органы» и считает, что «…рукопись такого объёма, да ещё со столь опасными прозрениями, параллелями Гитлер-Сталин, фашизм-коммунизм — должна была быть направлена в ЦК, в идеологический сектор» в любом случае[12]. А. И. Солженицын, знавший историю журнала «Новый мир» из первых рук, писал в книге «Бодался телёнок с дубом», — «Я помню, как роман Гроссмана забрали именно из новомировского сейфа».

Через 9 дней Гроссман обратился с письмом к Н. С. Хрущёву, в котором просил разъяснить судьбу книги. В ответ Михаил Суслов пригласил автора на беседу в ЦК. Гроссману было заявлено, что книга печататься не будет[3][4].

Сохранившаяся у поэта Семёна Липкина копия романа в середине 1970-х годов, уже после смерти писателя, с помощью А. Д. Сахарова, Б. Окуджавы и В. Н. Войновича была вывезена на Запад и впервые опубликована в Швейцарии в 1980 году[13].

В СССР роман был опубликован только во времена горбачевской Перестройки.

Ещё одна рукопись, последняя и наиболее полная с последними правками писателя, неожиданно обнаружилась в Малоярославце в октябре 1988 года. Всё время, начиная с 1960 года она хранилась у друга Гроссмана — Вячеслава Ивановича Лободы, а позже у его вдовы Веры Ивановны Лободы.[14]. Рукопись вместе с её хранителем побывала на Чукотке, затем попала в Малоярославец, где семья Лободы приобрела дом. Сам Гроссман неоднократно приезжал к своему другу детства в Малоярославец и имел возможность работать над рукописью. О рукописи знал Юлий Ким, в одно время с Лободой работавший на Чукотке и, вероятно, встречавшийся там с ним. Благодаря Юлию Киму о тайном экземпляре рукописи стало известно малоярославецкому краеведу Галине Гришиной а затем и приёмному сыну Гроссмана — Фёдору Губеру. В последующих публикациях романа «Жизнь и судьба» пробелы из рукописи переданной Липкиным были заполнены из вновь обнаруженной рукописи хранившейся у Лободы. В этой же рукописи обнаружилось посвящение «Моей матери Екатерине Савельевне Гроссман».

Оценки[править | править код]

Друг Гроссмана Семён Липкин так описал свои впечатления от прочтения рукописи романа[15]:

Не сразу понял я, читая книгу, что иной связью, куда более сложной, чем я думал раньше, связаны жизнь и судьба. Эта связь непостижна нашему разуму. Судьбу не изменишь, её рождает жизнь, а жизнь есть Бог. И напрасно писатели, философы, политики гадают, что было бы с Россией, если бы умнее был царь Николай, серьёзней и деятельней Керенский. Всё это пустые разговоры. Путём, ей определённым, пошла Россия, и на этом пути, как светильники надежды, светятся Берёзкин, Греков, Штрум, Ершов, Левинтон, Иконников. Я не знаю, возможно ли Царство Божие на земле, но твёрдо знаю, что Царство Божие есть в нас. Поэтому мы сильнее зла, Россия сильнее зла.

Александр Солженицын в статье «Приёмы эпопей» положительно отозвался дилогии как о художественном произведении, особенно о «Жизни и судьбе»: «Кончая дилогию: при всей разносоставности, разномысленности, разнотонности двух томов — нельзя отказать в большом уважении к размерам замысла, к терпеливой, настойчивой, многообъёмной работе автора и нередким вспышкам яркой художественности в разных местах её небосклона. Дилогия эта — конечно вклад в русскую литературу, и притом — на коренном пути её традиции». Недостатками дилогии Солженицын назвал несостоятельное изображение Германии, композицию, построенная на ветвях одной семьи, неудачное изображение некоторых персонажей и бледность языка и отсутствие «живого и народного диалога»[16]. Позже он опубликовал статью «Дилогия Василия Гроссмана», в которой больше внимания уделял политической стороне дилогии: «На примере Василия Гроссмана выпукло изобразился тот путь, который столь многие из нас одолевали мучительным ползком в советское время. Путь не только через цепкие тернии внешней цензуры, но и сквозь собственную советскую замутнённость». В новой статье Солженицын оценивает «За правое дело» как устаревший соцреалистический роман со «значительными достоинствами», а «Жизнь и судьбу» критикует за неправдоподобные эпизоды и рассуждения, которые, как он считает, вставлены из-за надежды автора напечатать произведение в СССР. Вторую часть дилогии он критикует за противоречия с первой, однако оценивает правдивое изображение советской жизни и смелость поднятых тем, а также за основную политическую идею романа — «моральную тождественность немецкого национал-социализма и советского коммунизма»[17].

Иначе отозвался близкий к Солженицыну Игорь Шафаревич:

… И звучит ответ, уже давно заготовленный, но сейчас внедряемый мощью средств массовой информации: причина в русской традиции, русской истории, русском национальном характере (как у Гроссмана). Тут Россия предстаёт даже злой силой, загубившей западные (марксистские?) идеи (растворила, «как царская водка» по Гроссману), «идея социализма, пришедшая к нам с Запада, пала на глухую, придавленную вековыми традициями рабства почву». Россия «дискредитировала сами идеи социализма». Не даром возникший у нас строй называют то «социализмом» (в кавычках), то псевдосоциализмом. «Разве вяжутся с социализмом тюремная организация производства и жизни, отчуждение, крепостное право в деревне?» Да почему же не вяжутся? Наш строй до парадоксальных подробностей совпадает с картинами будущего социалистического общества, кто бы их ни рисовал. Даже посылка горожан в деревню на уборочную была предусмотрена — именно так «классики» представляли себе «преодоление противоречия между физическим и умственным трудом»

Дмитрий Быков (считающий дилогию неделимой) отрицательно отзывался о романе, хотя и не отрицал его значительности: «Прав Лев Аннинский, сравнивший «Жизнь и судьбу» с «Войной и миром» — и проницательно заметивший главное несходство: где у Толстого поток, у Гроссмана сухое, зыбучее осыпание, где у Толстого живая влага — у Гроссмана песок... Гроссмана не жаль, даже если знаешь его биографию, — он не предполагает жалости. Не в материале дело, а в стиле, в той почти библейской простоте, к которой автор (несколько нарочито, пожалуй) стремится. И в той высоте взгляда, которая почему-то в случае Толстого естественна, а в случае Гроссмана раздражает... Толстой полемичен, запальчив, подставляется, — а Гроссман вещает. И это вещание раздражает еще и потому, что говорит он — с толстовским пафосом, с огромным замахом — чаще всего вещи довольно очевидные: о необходимости свободы, о природе фашизма, о том, что отличает живого от мертвого. Гроссман серьезен, трагичен, чист, как Лидия Чуковская, которую подруги называли Немезидой. И от этого, даже когда он абсолютно прав или вполне оригинален, прислушиваться к нему не хочется... Еще одна проблема гроссмановской книги — ...ни одной — ни одной! — шутки, ни даже комического эпизода... главная причина, по которой читатель Гроссмана так пришиблен этой книгой — ...отсутствие того главного, что так утешает у Толстого: уклада»[18].

Валерий Шубинский: «Но что же вдруг резко отвращает в благородной по духу и мастерской по исполнению «Жизни и судьбе» Гроссмана? Есть в этом романе сцена, где с толстовской обстоятельностью описываются тончайшие оттенки чувств героини… которую ведут в газовую камеру. Но толстовского героя не могут вести в газовую камеру, не могут стереть в лагерную пыль. Его выбор — действительно личный выбор. Логичность его (и авторского) мышления предусматривает осмысленность мира. Сложность и разветвленность человеческого «я» — его защищенность. Все это относится, разумеется, только к героям «из общества». Но ведь никто из русских классиков, кажется, и не описал «изнутри» крепостного крестьянина, которого продают, или николаевского солдата, которого проводят сквозь строй. Им сочувствовали, за них клали жизнь… Однако описывать их не умели»[19].

В 2007 году американская деловая газета Wall Street Journal назвала роман «Жизнь и судьба» одной из величайших книг двадцатого столетия, а автора — «наследником Толстого»[20]. Редакцией сайта «Полка» роман включён в список главных произведений русской литературы

О том, как «Жизнь и судьба» воспринимается сегодня, трезво высказался критик и поэт Григорий Дашевский. Он заметил, что роман «не назовёшь ни забытым, ни непрочитанным — он включён в школьную программу, даже те, кто его не читал, примерно представляют себе, о чём там речь», однако в культурном сознании он как будто не присутствует: «Пока не начнёшь перечитывать роман, кажется, что там о тоталитарных режимах написано что-то правильное, почти наивное, в традиционной, почти банальной форме». В действительности, считает Дашевский, этот удивительный и сложный текст до сих пор не понят до конца[21].

Адаптации[править | править код]

Примечания[править | править код]

  1. Физик Лев Штрум: Неизвестный герой знаменитого романа Архивная копия от 15 сентября 2021 на Wayback Machine.
  2. «…Ты будешь жить в той книге, которую я посвятил тебе» Архивная копия от 17 марта 2013 на Wayback Machine.
  3. 1 2 3 Семён Липкин, Анна Берзер // [www.belousenko.com/books/Lipkin/lipkin_berzer_grossman.htm «Жизнь и судьба» Василия Гроссмана, «Прощание»]. — М.: «Книга», 1990.
  4. 1 2 «Декабрьские хроники» // «30 октября»: газета. — 2010. — № 100. — С. 12.
  5. Вольфганг Казак. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917. — М.: Культура, 1996. — С. 191. — 491 с. — ISBN 5-83334-0019-В.
  6. 1 2 Галина Юзефович. Вспомнить всё. itogi.ru (№ 40[799]. — 3 октября 2011 года). Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 27 ноября 2012 года.
  7. Владимир Войнович. [www.pseudology.org/Kojevnikov/Kojevnikov_Voinovich.htm Крупный государственный деятель и большой писатель] (1985). Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 20 ноября 2012 года.
  8. Юрий Арабов. Однажды в “Знамени”…. «Знамя» (1 ноября 2001). Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 4 февраля 2012 года.
  9. Жестокий роман. Досье. Ъ-Огонёк. Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 20 ноября 2012 года.
  10. Анатолий Бочаров. [www.belousenko.com/books/GrossmanV/grossman_bocharov.pdf Василий Гроссман: Жизнь, творчество, судьба]. — М.: Советский писатель, 1990.
  11. Вячеслав Огрызко. Кто запрещал Гроссмана. Писателя погубили не спецслужбы, а коллеги-завистники (недоступная ссылка). Литературная Россия (№ 42, 19.10.2012). Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 20 ноября 2012 года.
  12. Надежда Кожевникова. Ничего нового. «Чайка», Номер 12 (191) (16 июня 2011). Дата обращения: 26 октября 2012. Архивировано 20 ноября 2012 года.
  13. [История рукописи (итал.). Дата обращения: 21 мая 2017. Архивировано 20 августа 2017 года. История рукописи (итал.)]
  14. Судьба одной рукописи. Дата обращения: 15 сентября 2021. Архивировано 15 сентября 2021 года.
  15. Липкин С. И. Жизнь и судьба Василия Гроссмана. — М.: Книга, 1990.
  16. Архивированная копия. Дата обращения: 4 февраля 2022. Архивировано 4 февраля 2022 года.
  17. Дилогия Василия Гроссмана — Журнальный зал. Дата обращения: 4 февраля 2022. Архивировано 4 февраля 2022 года.
  18. «Дилетант» №11, 2012 год
  19. О кн. Бориса Житкова «Виктор Вавич» - Борис Житков. Дата обращения: 4 февраля 2022. Архивировано 16 февраля 2020 года.
  20. Объявлен наследник Толстого. Дата обращения: 2 мая 2020. Архивировано 14 июня 2020 года.
  21. Жизнь и судьба. Дата обращения: 4 февраля 2022. Архивировано 4 февраля 2022 года.
  22. Информация о спектакле Архивная копия от 26 августа 2012 на Wayback Machine на сайте МДТ
  23. Кан, Александр. Роман Гроссмана возглавил список бестселлеров в Британии. Русская служба Би-би-си (22 сентября 2011). Дата обращения: 9 октября 2011. Архивировано 5 февраля 2012 года.

Ссылки[править | править код]