Зиновьев, Александр Александрович

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к: навигация, поиск
Александр Зиновьев
Alexander Zinoviev.jpg
Дата рождения:

29 октября 1922(1922-10-29)[1]

Место рождения:

деревня Пахтино, Костромская губерния, РСФСР, СССР

Дата смерти:

10 мая 2006(2006-05-10)[2][3][1] (83 года)

Место смерти:

Москва, Российская Федерация

Страна:

Flag of the Soviet Union.svg СССР
Flag of Russia.svg Россия

Научная сфера:

философия, социология, логика

Место работы:

МГУ, ИФ АН СССР

Учёная степень:

доктор философских наук (1962)

Учёное звание:

профессор

Альма-матер:

МГУ (1951)

Научный руководитель:

В. Ф. Асмус

Известные ученики:

Д. Г. Лахути, В. К. Финн

Известен как:

писатель-сатирик, формальный логик, социальный философ

Награды и премии:
Орден Октябрьской Революции Орден Красной Звезды|Caputureberlin rib.png
Сайт:

zinoviev.ru

Логотип Викицитатника Цитаты в Викицитатнике

Алекса́ндр Алекса́ндрович Зино́вьев (29 октября 1922 года, Костромская губерния — 10 мая 2006 года, Москва) — советский и российский логик, социолог и социальный философ; специалист по методологии научных исследований; писатель, критик глобального капитализма.

В последние годы жизни в СССР и в эмиграции считался известным советским диссидентом[4]. Сам Зиновьев утверждал: «Я диссидентом никогда не был… Меня упорно зачисляли в диссиденты»[5].

Биография[править | править вики-текст]

Images.png Внешние медиафайлы

Ранние годы. Война[править | править вики-текст]

Александр Зиновьев родился в деревне Пахтино Чухломского уезда Костромской губернии РСФСР (ныне Чухломский район Костромской области) шестым ребёнком в семье мастерового Александра Яковлевича и крестьянки Аполлинарии Васильевны (урожд. Смирнова). Семью Зиновьевых, чей дом стоял в центре деревни, в округе уважали, у них часто бывали гости, от местных партийных начальников до священника[6][7]. Отец Зиновьева не работал на селе, а большую часть времени был на заработках в Москве, с юности жил между деревней и столицей, имел московскую прописку (ему выделили десятиметровую комнату в подвале), что, вероятно, спасло семью от репрессий во время раскулачивания. До революции Александр Яковлевич расписывал храмы, был богомазом, а впоследствии занимался отделочными работами, делал трафареты. Поэтому в анкетах Зиновьев называл профессию отца несколько пренебрежительно — «маляр». Александр Яковлевич интересовался искусством, привозил детям принадлежности для рисования, иллюстрированные журналы, книги. Биографы выделяют роль матери в формировании личности Александра: Зиновьев с любовью и уважением вспоминал её житейскую мудрость и религиозные убеждения, которые определяли правила поведения в доме[8][9]. Семья, однако, не была набожной: отец — неверующий, мать безразлично относилась к обрядам. Александр с детства стал убежденным атеистом, а церковь и «попов» всю жизнь воспринимал с отвращением, считая атеизм единственной научной составляющей советского марксизма[10].

В течение 1930-х годов по мере взросления детей отец забирал их в столицу. Александр, с раннего детства выделявшийся своими способностями, был сразу переведен во второй класс, а в 1933 году после окончания начальной школы по совету учителя математики его отправили в Москву; жил в подвальной комнате на Большой Спасской улице. Тяжелые бытовые условия сочетались с интересными занятиями — в те годы советское государство активно модернизировало школьное образование, реформы сопровождались пропагандой его социальной значимости[11]. Александр учился успешно, больше всего ему нравились математика и литература. Участие в кружке рисования не сложилось — его рисунки обнаруживали черты карикатур, конфуз случился с перерисовкой портрета Сталина для Сталинской комнаты; неудачным был и опыт в драмкружке, где ему доверили лишь сыграть «роль» трупа — жертвы империализма. Много читал дополнительно, был завсегдатаем библиотек; читал классику, как отечественную, так и зарубежную. Из русской классики Зиновьев выделял Лермонтова, знал наизусть множество его стихов; из современных авторов — Маяковского. Наиболее понятным и близким зарубежным писателем был Гамсун («Голод»). По замечанию П. Фокина, Зиновьева привлекали одиночество и гордость индивидуалистических характеров, что способствовало формированию чувства собственной исключительности. Эту позицию крайнего индивидуализма он рано начал осознанно культивировать, хотя впоследствии всегда её отрицал, называя себя «идеальным коллективистом»[12][13].

Как отмечают биографы, в юности Зиновьев был охвачен желанием «строительства нового мира» и верой в «светлое будущее», его завораживали мечты о социальной справедливости, идеи равенства и коллективизма, материального аскетизма. Как отмечает К. Крылов, идеи соответствовали его личному опыту: Зиновьев вспоминал, что «был нищим среди нищих», подчеркивая, что коммунистическая утопия является идеей нищих. С одной стороны, происходившие в 1930-е годы социальные, культурные и экономические изменения способствовали оптимизму; с другой стороны, Александр замечал и возрастающее неравенство, видел, как живут семьи партийных и государственных чиновников; обращал внимание на то, что в продвижении по социальной лестнице наиболее успешны были активисты-демагоги, болтуны и доносчики; наблюдал дискриминацию крестьян по сравнению с «рабочим классом», деградацию деревни и формирование нового «крепостного права» колхозов, чему был свидетелем, когда приезжал на каникулы в Пахтино[14][15].

Под впечатлением от известной книги Радищева хотел написать обличительное «Путешествие из Чухломы в Москву»; в 1935 году, после обнародования проекта сталинской конституции, с другом в шутку составил вымышленную конституцию, в которой «лодыри и тупицы» имели «право на такие же отметки, как и отличники» (история вызвала школьный скандал, но дело замяли). Как пишет П. Фокин, «подвиги и подлости» советского общества, противоречия и проблемы повседневной жизни провоцировали «душевный бунт»[16]. Согласно интерпретации К. Крылова, разочарование в практическом воплощении идеалов коммунизма не подтолкнуло юного Зиновьева ни к поиску других идеалов, ни к точке зрения, что они воплощены неверно. Он выбрал третий путь, сделав вывод, что социальному миру неизбежно присуще зло и что он в сущности является злом. Эта позиция позднее повлияла на его социологические исследования[17].

В 1937 году Зиновьев вступил в комсомол, через год став членом школьного комсомольского комитета, где был ответственным за выпуск сатирической газеты. На выбор философии в качестве будущей специальности повлиял учитель общественных дисциплин, аспирант Московского института философии, литературы, и истории (МИФЛИ) — главного гуманитарного вуза тех лет в СССР. Вместе с учителем Александр начал читать работы Маркса и Энгельса, увлекся диалектикой. С отличием окончив в 1939 году школу, поступил в МИФЛИ (другими вариантами были математическая и архитектурная специальности)[18]. Среди его сокурсников были впоследствии известные философы А.В. Гулыга, И.С. Нарский, Д.П. Горский, П.В. Копнин; в институте преподавали такие видные ученые, как этнограф и антрополог В.К. Никольский, биолог Б.М. Завадовский. Тем не менее, атмосфера в институте, кузнице «бойцов идеологического фронта» оставляла желать лучшего. Зиновьев был почти без средств, мизерной стипендии не хватало, отец перестал ему помогать; как пишет П. Фокин, Зиновьев практически находился в состоянии физического и нервного истощения. В поисках ответа на вопрос, почему провозглашаемые светлые идеалы коммунизма расходились с реальной действительностью, Зиновьев пришел в своих размышлениях к фигуре Сталина: «Отец народов» стал причиной извращения коммунистических идеалов [19].

По воспоминаниям Зиновьева, еще в школе ему пришла мысль убить Сталина, что он не раз обсуждал в институте с близкими друзьями, которые отнеслись к идее покушения без энтузиазма, хотя не донесли; «план» провалился, поскольку они не нашли оружие. В МИФЛИ он не слишком скрывал свои антисталинские взгляды; Майкл Кирквуд полагает, что его арест был лишь вопросом времени. На очередном комсомольском собрании (конец 1939 года) Зиновьев эмоционально выступил, рассказав о бедах и несправедливостях, происходивших в деревне, открыто критиковал культ Сталина, называл себя неоанархистом. В институте не хотели раздувать скандал и направили его на психиатрическую экспертизу (признали здоровым, но истощенным физически), но в конечном итоге исключили из комсомола и МИФЛИ. Вскоре он был арестован и допрошен на Лубянке, причем, по его воспоминаниям, открыто высказывал свои антисоветские убеждения. Зиновьев вспоминал, что следователи были уверены, что кто-то внушил ему его взгляды, поэтому его планировали отпустить, чтобы раскрыть всю антисоветскую группу. При переводе на новое место жительства (одна из квартир НКВД) Зиновьев сбежал, когда его ненадолго оставили без присмотра. Скрывался в разных местах: на время уехал в Пахтино, затем бродяжничал, позднее вернулся в Москву. В октябре 1940 года после года полулегального существования вступил в РККА, чтобы избежать преследований. В военкомате назвался «Зеновьевым», сказав, что потерял паспорт[20][21][22].

Впоследствии Зиновьев часто возвращался к данной истории, в том числе в мемуарах «Исповедь отщепенца», называя тот год «годом ужаса». Этот эпизод в общих чертах упоминается в энциклопедических изданиях[К 1], его достоверность в целом не подвергается сомнению биографами и комментаторами. П. Фокин указывал, что не сохранилось документов об аресте и объявлении в розыск, поэтому трудно установить точную хронологию тех событий[К 2][23]. К. Крылов, отмечая, что всю историю от замысла убийства Сталина до «идиотского бегства» можно оценивать с полярных позиций, заключал, что искренность и отсутствие героизма в описаниях событий свидетельствует в пользу их достоверности[24]. М. Кирквуд охарактеризовал эпизод с бегством от сотрудников НКВД как более «странное, чем вымысел», но не высказал сомнений[25] М. Кантор считал планирование покушения недостоверным в том смысле, что Зиновьев не был способен на действия, будучи «тираноборцем», а не «террористом»[26]. Схожим образом Ж. Нива полагал, что Зиновьев в дальнейшем сконструировал свою биографию вокруг комплекса террориста-неудачника, чей бунт или теракт остался воображаемым. Как следствие, вся его жизнь стала яростным сопротивлением ходу истории, в этом контексте не имеет значения, планировалось ли в реальности убийство Сталина[27].

Большую часть войны Зиновьев провел в Ульяновской авиашколе. Вначале служил на Дальнем Востоке (Приморский край) в составе кавалерийской дивизии. Весной 1941 года войска перебросили на запад, его зачислили башенным стрелком в танковый полк, однако накануне 22 июня направили в только что созданную лётную школу (Орша), которую с началом войны пришлось эвакуировать в Горький[28]. Зиновьев учился летать на биплане, а в начале 1942 года был направлен в Ульяновскую военную авиационную школу пилотов[К 3], где провел почти три года, большую часть времени — в резерве. Учебные полеты проводились на Ил-2[29]. П. Фокин предполагает, что отменному здоровью, бодрости и энергичности Зиновьева, которые он сохранил до старости, во многом способствовала физическая закалка, полученная в авиашколе. В конце 1944 года, показав хорошие результаты на выпускных испытаниях, окончил авиашколу и получил звание «младший лейтенант»[30]. Зиновьева направили в штурмовой авиационный полк на территории Польши. Первый боевой вылет состоялся марте 1945 года во время взятия Глогау; участвовал в боях на территории Германии, был награжден орденом Красной Звезды. Последний боевой вылет (номер 18) совершил в Грассау 8 мая[31]. Зиновьев вспоминал, что боевые полеты доставляли удовольствие: нравилось чувствовать себя хозяином боевой машины, сбрасывать бомбы, стрелять из орудий; страх погибнуть облегчался осознанием того, что «это только раз»[32]. После окончания войны год прослужил на территории Чехословакии, Венгрии, Австрии. П. Фокин указывает, что Зиновьев тяготился бессмысленностью военной службы, неоднократно пытался уволиться, но неудачно. В ожидании демобилизации предпринял первую литературную попытку, написав «Повесть о предательстве», в центре которой вывел образ особиста[33].

Шесть лет в армии дали Зиновьеву богатый материал для осмысления советского общества, наблюдения за социальными отношениями и динамикой, армия представляла масштабную социальную лабораторию, в которой рельефно или даже карикатурно проявлялись особенности социальных процессов[34]. В своем творчестве Зиновьев неоднократно возвращался к карикатурным, в духе истории солдата Швейка описаниям, насмехаясь и издеваясь над однообразным бытом, духовной и интеллектуальной ограниченностью, пустотой и бессмысленностью жизни в стенах школы[35]. УВАШП описывалась в романе «В преддверии рая», стала прообразом Ибанской Военной Авиационной Школы Пилотов в романе «Зияющие высоты», символом советской действительности, в котором сочетались казарменная дисциплина и анархия, страх и бессилие, фальшивость и банальность, глупость и криминальность[36].

МГУ и аспирантура: 1946—1954[править | править вики-текст]

После увольнения из армии в 1946 году Зиновьев забрал мать и младших братьев из деревни в Москву; ему удалось восстановиться на философском факультете МГУ, с которым объединили МИФЛИ. Рассматривал возможность стать летчиком гражданской авиации, но не хотел уезжать из столицы во время учебы, поэтому пришлось искать случайные заработки — стипендии не хватало. За время учебы ему пришлось работать грузчиком, землекопом, сторожем, даже изготавливать фальшивые хлебные карточки и сдавать кровь; чуть позже (1950—1952) преподавал в школе логику и психологию[37][38]. Первоначально не планировал философскую карьеру, думал стать писателем. Решил переписать «Повесть о предательстве», превратив её в «Повесть о долге», главным действующим лицом стал осведомитель — «разоблачитель врагов». Зиновьев отнес рукопись в журнал «Октябрь», где работал В. Ильенков, отец Э. Ильенкова, и в «Новый мир», возглавляемый К. Симоновым. Отзывы рецензентов были негативными, и Зиновьев уничтожил рукопись по совету Симонова. Как пишет П. Фокин, неудача сильно подействовала на Зиновьева, он вспоминал, что пьянствовал, вел разнузданный образ жизни, не следил за здоровьем; преодолеть ситуацию и сосредоточиться на философии помогла работа в стенгазете, где он начал писать эпиграммы, пародии, юмористические стихи, сочинял красочные истории «из жизни», которые, отмечает П. Фокин, казались такими правдоподобными, что даже сам автор иногда в них верил[39].

Философский факультет в послевоенные годы находился «на передовой» идеологического фронта — «крупнейшим событием» была речь секретаря ЦК А.А. Жданова (1947), за которой последовало усиление роли партии в философском образовании; проводились конференции по изучению работ Сталина, широко отмечался десятилетний юбилей (1948) «гениального сталинского труда» — «Краткого курса истории ВКП (б)»[40]. Зиновьев учился в основном на «отлично», благодаря его памяти, желанию и способности структурировать информацию освоение марксистских текстов не составляло большого труда. Хотя большинство преподавателей были квалифицированными и заслуженными учеными, Зиновьев не слишком высоко их оценивал — во-первых, Канта, Маркса и Гегеля он изучил ещё до войны; во-вторых, преподаватели мало что могли ему дать. Они были предметом его насмешек и сатирических карикатур, имевших популярность среди студентов, его афоризмы входили в философский фольклор; Зиновьев был склонен и к самоиронии. Он иронически вспоминал, как, например, «косноязычный маразматик Бугаев» с первых занятий внушал студентам превосходство над всей предшествующей философией; другой предмет насмешек, Белецкий, через окно указывал на «объективную истину» — Кремль. Исключением был историк философии В.Ф. Асмус, имевший международное признание, с ним у Зиновьева на всю жизнь сложились теплые отношения. По воспоминаниям В. Межуева, Зиновьев выиграл конкурс на лучшее определение материи: «материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях богом». Собирательный карикатурный образ философского факультета был воссоздан Зиновьевым в романе «Желтый дом»[41][42].

Наиболее близким другом не слишком сентиментального Зиновьева стал Карл Кантор, который, по мнению Александра Пятигорского был, возможно, «единственным человеком, которого Зиновьев всю жизнь по-настоящему любил». Дружеские отношения с Эвальдом Ильенковым, который учился на курс старше (хотя был младше), скорее представляли соперничество, хотя оба выступали против философской догматики. Зиновьев и Ильенков были интеллектуальными лидерами студенческих компаний (теоретические разговоры зачастую проходили в забегаловках за рюмкой водки или кружкой пива), куда позднее добавились Б. А. Грушин, М. К. Мамардашвили и Г. П. Щедровицкий, Александр Пятигорский, Лев Карпинский, Юрий Карякин, Юрий Левада. По воспоминаниям Пятигорского, Зиновьев «стал для меня на факультете всем»[43]. Как писал Кантор, у Зиновьева не было конкретного предмета, он учил критическому взгляду на навязываемые учебной программой оценки (прежде всего марксизма-ленинизма), рассматривал привычные темы под новым, часто неожиданным углом; его склонность к самостоятельному мышлению привлекала и студентов, и аспирантов, иногда даже преподавателей, включая Асмуса, который очень уважал Зиновьева. Кантор, который в те годы был сталинистом, вспоминал[44]:

...он говорил мне в 48-м, примерно, году, что первым вульгаризатором марксизма был Энгельс. Я отвечал: «Саша, побойся Бога, как так? Вот Энгельс сделал то-то, то-то..». «Все это правильно, продолжал он, но ты почитай его "Диалектику природы", — ведь это совершенный бред, вся диалектика природы надуманна, ты что-нибудь подобное у Маркса найдешь?». Это воспоминание об одном моменте такого критического удара по сознанию в противовес тому, что говорилось. Презирал работу Ленина "Материализм и эмпириокритицизм", иначе её не называл как "Мцизм-мцизм". «Ты пробовал, — он меня спрашивает, — когда-нибудь читать Маха и Авенариуса?» Я говорю — «не пробовал». Он говорит: «Попробуй. Они на десять голов выше Ленина, который их критикует. Критикует он Богданова. Ты читал Богданова?» и т.д.

На третьем курсе Зиновьев заинтересовался логикой «Капитала», работе Маркса был посвящен его диплом. Окончив в 1951 году с отличием университет, поступил в аспирантуру. «Капитал» для Зиновьева был в большей степени образцом работы мысли, его интересовала логическая структура, а не экономическое или политическое описание капитализма, диссертация рассматривала логические приемы, использованные Марксом. В советской догматике предмет изысканий Зиновьева, как и аналогичных исследований Ильенкова, назывался «диалектической логикой», распространенным в те годы термином[45]. В 1952 году Зиновьев и его ученики Грушин, Мамардашвили и Щедровицкий учредили Московский логический кружок. Участники пытались выработать т.н. «генетически-содержательную» логику — альтернативу как официозной диалектической логике, так и логике формальной. Деятельность кружка, проходившая на фоне оживления атмосферы на философском факультете после смерти Сталина, имела и социальный аспект, борьбу против догматики, конфликт поколений — «стариков» и «молодежи». В начале 1954 года состоялась дискуссия «О разногласиях по вопросам логики», обозначившая размежевание «диалектиков», формальных логиков и «еретиков» из кружка — т.н. «станковистов»[46]. На другой дискуссии Зиновьев произнес известную фразу о том, что «раньше буржуазные философы объясняли мир, а теперь советские философы этого не делают», вызвавшую аплодисменты зала. После дискуссий участников кружка вызвали в КГБ, но репрессий не последовало. Диссертацию Зиновьева «Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале „Капитала“ К. Маркса)» дважды «заваливали» на Ученом совете факультета, защититься удалось с третьего раза, уже в ВАКе[47][48], в сентябре 1954 года. Противодействие «стариков» уравновешивалось поддержкой министра культуры академика Г. Александрова, которую удалось получить через К. Кантора. Оппонентами были Т. Ойзерман и П. Копнин, на защите Зиновьева поддержали аспиранты Мамардашвили и Грушин, а также Щедровицкий. Впоследствии «старики» одержали «административную» победу — у Грушина и Щедровицкого были проблемы с трудоустройством и защитой диссертаций, Ильенкову не дали преподавать в МГУ. Перипетии тех событий Зиновьев гротескно описал в романе «В преддверии рая»[49].

Обращение к логике для Зиновьева, по мнению П. Фокина, было актом самосохранения в условиях советской действительности, нежелание заниматься идеологической пропагандой в рамках «исторического материализма» — логика находилась за пределами партийных или классовых интересов[50]. В то же время, В.А. Лекторский связывает поворот Зиновьева (как и Ильенкова) к исследованиям теоретического мышления и методологии с убеждениями, что именно строгое знание способно повлиять на бюрократический «реальный социализм», реформировать советскую систему. В повседневной жизни Зиновьев не скрывал антисталинских воззрений. Как вспоминал Г. П. Щедровицкий о знакомстве с Зиновьевым в 1952 году, тот отвергал практическую теорию марксизма — ненавидел советский социализм, который, тем не менее, соответствовал русскому национальному характеру и культурным традициям. Пессимизм усиливался тем обстоятельством, что социализм рассматривался как неизбежное и безальтернативное будущее человечества, в котором Зиновьев не видел для себя места[51]. В 1951 году Зиновьев женился, в 1954 году родилась дочь Тамара, через год супруги получили небольшую комнату в коммуналке. Брак был отчасти по расчету[К 4], отчасти по любви, но семейная жизнь не сложилась — у каждого были свои профессиональные интересы, усиливалось непонимание. Положение усугублялось продолжавшимся пьянством Зиновьева[52].

Карьерный взлет: наука и преподавание (1955—1968)[править | править вики-текст]

Зиновьев постепенно охладел к логическому кружку[К 5], в котором на роль лидера выдвинулся Щедровицкий, а затем вышел из него. У Зиновьева были собственные амбиции; как пишет П. Фокин, его не устраивала «колхозная» и «партийная» модель кружка, к тому же в 1955 году он получил должность младшего научного сотрудника в Институте философии Академии наук СССР (сектор диамата), где чувствовал себя комфортно[53]. Институт был в первую очередь идеологическим учреждением с жесткими порядками, но определенное возрождение в 1950-е годы философской мысли давало возможность заниматься наукой, в том числе и в области логики, что признавал и сам Зиновьев. Во второй половине 1950-х происходило становление логической науки[К 6], выходили учебники, сборники, коллективные монографии, проходили методологические семинары[54][55]. Зиновьев активно включился в научную работу, однако первые статьи, развивающие тему диссертации, отклонили на заседаниях сектора. По предположению П. Фокина, это были отголоски истории с Ильенковым, который тогда подвергался гонениям. Первые публикации состоялись в 1957 году, год спустя одна из статей вышла на чешском языке. Кандидатская диссертация так и не была издана, ее опубликовали лишь в 2002 году[56]. Ее текст позднее распространялся в многочисленных перепечатках как самиздат, аналогично «Этногенезу» Л. Гумилева. Соратники по кружку (Мамардашвили и др.) считали выбор математической логики в качестве академической карьеры уходом от борьбы в сторону защищенности и благополучия; ученик Зиновьева Ю. Солодухин обращал внимание на его разочарование в спекулятивном характере марксизма[57].

За пятнадцать лет (1960—1975) опубликовал ряд монографий и множество статей по неклассической логике. Академическая карьера стремительно развивалась: в 1960 Зиновьев стал старшим научным сотрудником Института философии, в ноябре 1962 года единогласным решением ученого совета ИФ РАН получил степень доктора наук за исследование «Логика высказываний и теория вывода», оппонентами на защите были В. Асмус, С. Яновская и И. Нарский. В 1958—1960 годах читал спецкурс «Философские проблемы естествознания» в МФТИ, с 1961 года — спецкурс в МГУ (факультет философии). В 1966 году получил звание профессора, в 1967—1968 годах по совместительству заведовал кафедрой логики философского факультета МГУ. В 1968 году стал членом редколлегии журнала «Вопросы философии», год спустя вошел в состав ученого совета по проблемам диалектического материализма ИФ РАН[58]. К середине 1970-х годов его работы были изданы английском, немецком, итальянском, польском языках. Зиновьев не просто занимался логикой как научной дисциплиной, а пересматривал её основания в рамках создания новой области интеллектуальной деятельности (в конце жизни названной им «интеллектологией»)[59]. По ироническому замечанию К. Крылова, он переживал временную стадию типичной для интеллектуалов «хвори» — создания «общей теории всего», которая, впрочем, у него быстро прошла. Как пишет К. Крылов, своих логических исследованиях Зиновьев явно был тщеславен, что приводило к неосмотрительным шагам и конфузам: он, например, настойчиво публиковал доказательство недоказуемости теоремы Ферма в рамках выстроенной им логической системы[60]. По мнению ученицы Зиновьева А. Фединой, стремление Зиновьева разрабатывать собственные концепции влияло на отношение коллег, ценивших изложения и систематизацию западных исследований. Поэтому его работы считались «доморощенными», их теоретические построения не вызвали большого интереса[61].

В МГУ у Зиновьева сложилась группа последователей из отечественных и зарубежных студентов и аспирантов. Слушатели вспоминали, что Зиновьев впечатлял эрудицией, его занятия были не «лекциями по бумажке», а импровизациями на заданную тему, предлагавшими системное видение проблемы, динамичным творческим поиском. По воспоминаниям студента МФТИ П.П. Барашева, Зиновьев заставлял читать оригиналы первоисточников, оценивать каждый использованный текст, искать не только сильные, но и слабые стороны научных работ. Он довольно резко и эмоционально критиковал предшественников и оппонентов, но тепло относился к студентам, рассматривая их как единомышленников, общался неформально, водил их на выставки, в кино, в кафе[62]. Слушатель Зиновьева В.Б.Родос вспоминал[63]:

Он не договаривал до точки практически ни одной фразы. Его мысль неслась с такой скоростью, что слова не поспевали…Для лектора это недопустимо… Слово в слово записал лекцию, домой пришел — никогда сам не разберешься. Предикатов нет. Того, что говорится, что об этом сказывается.

Успешная карьера омрачалась тем фактом, что Зиновьев по факту был «невыездным», хотя его неоднократно приглашали на зарубежные мероприятия[64]. Кандидатуру Зиновьева для международных поездок обычно заворачивали на разных стадиях, начиная с 1961 года, когда ему не дали визу в Польшу (на польском языке неоднократно издавались его работы). Научная работа не мешала наблюдать и анализировать социальную действительность, прежде всего на примере Института философии, а также заниматься этическими поисками, самоанализом и саморефлексией. В первой половине 1960-х годов он сформулировал этическую позицию о полной независимости своей личности от социума. Примерно к 1963 году удалось преодолеть алкогольную зависимость, которая продолжалась все послевоенные годы; в том же году развелся[65]. В 1965 году познакомился со стенографисткой Ольгой Сорокиной, которая была на 23 года младше, спустя четыре года они поженились. В 1967 году Зиновьева не выпустили на международный конгресс по логике в Амстердаме, хотя он был включен в официальный состав советской делегации. Сказались давнее участие в философских «сборищах…, в которых он выступал с отрицательными взглядами по отдельным вопросам теории марксизма-ленинизма» (аналитическая записка КГБ) и контакты с американскими логиками в 1960 году, по версии КГБ работавших на американскую разведку. «Органы» ограничились воспитательной беседой (Зиновьев настаивал, что общение с американцами имело исключительно профессиональные цели), окончившейся курьезом: узнав, что он снимает комнату, ему предоставили однокомнатную квартиру на улице Вавилова. В начале 1970-х годов Зиновьевы переехали в четырехкомнатную квартиру, у него появился собственный кабинет. Позднее Зиновьев заметил: «улучшение жилищных условий сыграло огромную роль в нарастании оппозиционных и бунтарских настроений в стране»[66][67].

Зиновьев-диссидент. «Зияющие высоты»[править | править вики-текст]

В конце 1960-х годов положение Зиновьева в научной среде пошатнулось. Как пишет П. Фокин, он уклонился от написания «маркистско-ленинской» статьи в журнале «Коммунист», хотя ему обещали собственный отдел и избрание членом-корреспондентом. Он конфликтовал с представителями «либерального» крыла советской интеллигенции, причем, отмечают биографы, отношение с их стороны к Зиновьеву было даже хуже, чем со стороны ортодоксальных коммунистов. В «либеральном» составе редколлегии журнала «Вопросы философии» (Мамардашвили, Кедров, Ойзерман, Замошкин и др.) он занимал крайне резкую позицию по качеству рецензируемых работ, возмущаясь «холуйством» авторов перед Брежневым[К 7], что вызвало приостановку его публикацией. Зиновьеву пришлось выйти из редколлегии, а осенью 1968 года его уволили с должности завкафедры логики в МГУ, вероятно, за контакты с Юрием Гастевым и Виктором Финном, которые протестовали против советского вторжения в Чехословакию. Зиновьев открыто дружил с известным диссидентом А.С. Есениным-Вольпиным, приглашал его на семинары по логике, и с Э. Неизвестным, в гостях у которого часто бывал[68] . Продолжал научную деятельность, готовил аспирантов. В 1973 году его не переизбрали в Ученый совет института, годом позже не дали выступить на Всесоюзном симпозиуме по теории логического вывода , не выпускали в заграничные поездки, в частности, в Финляндию и Канаду; проблемы возникали у его аспирантов. В это же время Зиновьева избрали иностранным членом Финской академии наук (1974) после посещения СССР известным финским логиком Георгом фон Вригтом; Зиновьев гордился этим фактом, финская логика имела высокий научный авторитет[69][70][71].

После пражских событий у Зиновьева возник замысел сатирической книги о советской действительности. Книга, названная «Зияющие высоты», выросла из ряда статей, писавшихся в начале 1970-х годов; среди них — эссе об Эрнсте Неизвестном, посвященное судьбе таланта в обществе. Тогда же начал рисовать картины (первой картиной стал автопортрет с женой). Пересылал статьи на Запад, они публиковались в Польше и Чехословакии, а также много выступал с публичными лекциями на различные темы, неподписанные статьи распространялись в самиздате. Основная часть книги конспиративно писалась на съемной даче в Переделкино летом 1974 года и была закончена к началу 1975 года. Зиновьев писал начисто, роль корректора и редактора выполняла жена[72][73]. С помощью знакомых рукопись (почти тысячу машинописных страниц) переправили во Францию, часть текста потерялась во время пересылки, о чем Зиновьев узнал позднее. Он не рассчитывал на скорую публикацию, рукопись по разным причинам отклонили все русскоязычные издательства. Издателем стал Владимир Дмитриевич, серб, занимавшийся популяризацией русской литературы для франкоязычного читателя; он случайно увидел рукопись, и она ему очень понравилась. Незадолго до публикации после очередного отказа в заграничной поездке[К 8] в июне 1976 года Зиновьев пошел на открытый конфликт с властями. Он пригласил западных журналистов к себе домой и сделал протестное заявление, а затем сдал партийный билет в Институте философии. Сдача сопровождалось комичными обстоятельствами: секретарь парторганизации, будучи идейным коммунистом, пытался отговорить Зиновьева от его шага, отказываясь принимать партбилет. Выведя Зиновьева из кабинета, он заперся и несколько раз выталкивал документ под дверь[74][71].

«Зияющие высоты» представляли острую сатиру на советский образ жизни, преимущественно показывая нравы верхних слоев интеллигенции. В августе 1976 года книга вышла на русском языке в лозаннском издательстве Дмитриевича «L'Âge d’homme». Издание сопровождалось освещением по радио, книгу рекламировал писатель-эмигрант Владимир Максимов[75][76]. «Зияющие высоты» имели успех у западного читателя, роман перевели на два десятка языков. Отзывы рецензентов в разных странах были в целом положительными, иногда даже восторженными, роман получил несколько премий. Книгу рассматривали как литературное событие вне связи с советским контекстом[77]. Зиновьева назвали наследником сатирической традиции — от Аристофана и Апулея через Рабле и Свифта до Салтыкова-Щедрина, А. Франса, Кафки и Оруэлла. Среди диссидентов реакция была более разнородной, встречались и отрицательные мнения, например, у А. Сахарова, назвавшего книгу «декадентской» или А. Солженицына[78][79]. В СССР книгу сразу объявили антисоветской, её чтение было приравнено к антисоветской деятельности; «Зияющие высоты» активно распространялись в самиздате. Как вспоминал друг Зиновьева Л. Митрохин, несмотря на недостатки, книга произвела сильное впечатление «авторской изобретательностью, образностью, точностью социального диагноза, неистовым черным юмором». Многие интеллектуалы, как, например, высмеянный в романе Мамардашвили, посчитали книгу пасквилем или даже доносом[80].

В очередном пасквиле [роман «Светлое будущее»] содержатся крайне циничные клеветнические измышления о советской действительности, теории и практике коммунистического строительства, оскорбительные выпады против В.И. ЛЕНИНА, нашей партии и его руководства.

Советское общество ЗИНОВЬЕВ клеветнически изображает как "модель коммунизма с колючей проволокой…в четыре ряда".

Особо грубым оскорблениям автор подвергает советских людей: "У нас нормой являются самые отвратительные качества человеческой натуры...и прикрыта вся эта мерзость самой грандиозной и самой лживой идеологией".

Из записки КГБ СССР № 1311-А «О мерах по пресечению антисоветской деятельности ЗИНОВЬЕВА А.»

2 декабря 1976 года на общеинститутском партсобрании (Зиновьев на него не явился) его исключили из КПСС, а затем лишили научных званий за «антипатриотические действия, несовместимые со званием советского ученого» и уволили из Института философии[К 9][81]. Зиновьева исключили даже из Философского общества, в котором он не состоял. Пострадали его родственники: работу потеряли сын Валерий и дочь Тамара; брат Василий, военный юрист в звании подполковника, отказался публично осудить брата, за что был уволен из армии и выслан из Москвы. Сам Зиновьев оказался без средств к существованию, распродавал книги и альбомы из домашней коллекции, нелегально редактировал научные тексты, иногда финансово помогали доброжелатели, как, например, П. Капица. В этот период с Зиновьевым начали активно общаться многочисленные диссиденты и иностранные журналисты (Р. Лерт, С. Каллистратова, Р. Медведев, П. Егидес, Ю. Гастев и другие) [82][83]. Как утверждалось в записке КГБ для ЦК КПСС за подписью Ю. Андропова, Зиновьев принимал у себя дома «антисоветски настроенных лиц» и «отщепенцев»[К 10], обсуждал «антисоветские акции», передавал корреспондентам капиталистических стран «клеветническую информацию» для «привлечения внимания к своей персоне». Зиновьев продолжил писать, вскоре закончив повесть «Записки ночного сторожа» и роман «Светлое будущее»[К 11], изданный в Швейцарии в начале 1978 года; начал писать роман «Желтый дом»[84].

В эмиграции: против «реального коммунизма»[править | править вики-текст]

Роман «Светлое будущее» содержал персональные оскорбления в адрес Генерального Секретаря ЦК КПСС Л. Брежнева. В июне 1978 года по предложению КГБ Политбюро приняло довольно мягкое решение о высылке Зиновьева за границу. Согласно записке КГБ, уголовное преследование привело бы к помещению в психиатрическое учреждение (Зиновьев характеризовался как «психически неуравновешенный» бывший алкоголик, страдающий «манией величия»), что признавалось нецелесообразным ввиду проводимый на западе кампании против советской психиатрии. Зиновьеву поступали приглашения от университетов Европы и США, в частности, от президента Мюнхенского университета Людвига-Максимилиана философа Николауса Лобковица, который знал его логические работы[85]. Кроме того, поддержку Зиновьеву оказывали федеральный канцлер Австрии Бруно Крайский и министр иностранных дел ФРГ Ганс-Дитрих Геншер, который затрагивал вопрос о его судьбе на встрече с Л. Брежневым. 6 августа 1978 года Зиновьев с женой и семилетней дочерью выехал в ФРГ. На первой же пресс-конференции в Мюнхене, привлекшей большое внимание прессы, Зиновьев заявил, что не чувствует себя «жертвой режима», а считает режим своей жертвой. Он дистанцировался от правозащитного и диссидентского движения и критически оценил возможности демократизации в СССР. Вскоре после этих заявлений был опубликован указ Верховного Совета СССР о лишении Зиновьева советского гражданства[86].

С августа 1978 по июль 1999 года жил с семьей в Мюнхене, зарабатывая литературным трудом и публичными лекциями. Логику в Мюнхенском университете преподавал недолго; как пишет П. Фокин, его присутствие в качестве лектора имело в большей степени политический характер[87]. За несколько лет были опубликованы «Записки ночного сторожа», «В преддверии рая», «Желтый дом», «Гомо советикус», «Иди на Голгофу», «Нашей юности полет» и другие. Теоретические размышления о советском обществе как «реальном коммунизме» составили книгу «Коммунизм как реальность». Зиновьев много писал и в жанре публицистики (сборники «Мы и Запад» и «Без иллюзий»). В первой половине 1980-х годов он пользовался большой полярностью в СМИ, особенно во Франции, Германии и Италии[88], был едва ли не главным ньсмейкером русского зарубежья. Его постоянно приглашали на различные мероприятия для выступлений, бесед и интервью в разных странах. Одной из главных тем зиновьевской публицистики того времени были отношения между капитализмом и коммунизмом, западом и востоком. Зиновьев настаивал, что не следует ждать изменений советского режима, отрицал роль личностных качеств советских лидеров, призывая западных читателей не слушать их обещания[89]. Свои взгляды на «реальный коммунизм» активно высказывал и в публичных выступлениях. В 1983 году сделал доклад «Марксистская идеология и религия» на симпозиуме в Вене, где утверждал, что «духовное возрождение» в СССР не окажет влияния на официальную идеологию. Годом позже на серии представительных мероприятий, посвященных роману Оруэлла «1984», подверг резкой критике адекватность описания в книге коммунистического общества, отказываясь рассматривать её как научный прогноз[90]. Э. Лимонов вспоминал[91]:

Когда я поселился по Франции в 1980 году, он находился в зените славы. Его приглашали на телевидение комментировать любое событие в России, любой чих, не говоря уже о смерти генсеков.

Зиновьев получил множество наград и премий: Европейскую премию Шарля Вейонна за эссеистику (1977), «Премию Медичи» за лучшую иностранную книгу года во Франции (роман «Светлое будущее», 1978), премию Алексиса де Токвиля за гуманизм (1981) и другие[92]. В 1984 году немецкими кинематографистами был снят документальный фильм «Александр Зиновьев. Размышления писателя в изгнании», его показ приурочили избранию Зиновьева в Баварскую академию изящных искусств (1984). Тогда же в Мюнхене прошла выставка его картин и карикатур[93]. Как иронизирует К. Крылов, звания «почетного гражданина Оранжа и Равенны» представляли скорее мишуру, выдаваемую европейцами советским «туземцам». Западный истеблишмент к Зиновьеву был равнодушен, его работы рассматривались как предмет изучения, а не как часть интеллектуального диалога[94]. Комментаторы его творчества отмечали, что формат интервью, в котором он обычно высказывался, упрощал идеи, что влияло на прохладное к ним отношение в англоязычном мире[88].

Эмигрантская среда, восхитившись первыми двумя книгами, в дальнейшем игнорировала его произведения. Проблемой был языковой барьер — Зиновьев плохо знал немецкий, общался в основном на английском[95]. Его заработки были по европейским меркам довольно скромными, он жил в трехкомнатной квартире на самой окраине Мюнхена[96]. В 1982 году он признавался, что чувствует себя одиноким, несмотря на комфортную жизнь. В эссе «Почему я никогда не вернусь в Советский Союз» (1984), отклике на возвращение в СССР Светланы Аллилуевой, ностальгия и желание вернуться в Россию сочетались с осознанием того, что «возвращаться некуда, возвращаться незачем, возвращаться некому»; в 1988 году заявил, что считает свою эмиграцию наказанием, а его принципом было «всегда писать правду и только правду»[97]. По мнению Жоржа Нива, у Зиновьева росла ностальгия по коллективистскому коммунизму, он парадоксально превращался из обличителя коммунизма в его апологета, что проявилось в романе «Нашей юности полет». В книге Зиновьев вспоминал, как после 1953 года перестал быть антисталинистом, поскольку понял, что сталинизм возник «снизу» и не был порождением Сталина; согласно интервью 1984 года, Сталин воплощал «динамику жизни»[98].

Последние годы[править | править вики-текст]

Перестройку Зиновьев воспринял резко отрицательно, назвав её «Катастройкой». Горбачева и его соратников характеризовал как демагогов, лицемеров, циничных карьеристов и «ничтожеств», не имевших научных представлений о природе советского коммунизма. С 1985 года в многочисленных статьях и выступлениях утверждал, что социальный строй в СССР не изменится, перестройку считал бюрократической формальностью, а её инициативы — от гласности до антиалкогольной кампании, — проявлением полной неспособности руководства адекватно оценить реальные проблемы. С его точки зрения, «революция сверху», проводимая при поддержке безразличного к судьбе обычных советских людей Запада, могла привести только к катастрофе[99]. Эта «атака на Горбачева» вызвала негативную реакцию большинства интеллектуалов на западе, которые приветствовали перестройку; взгляды Зиновьева объясняли чудачеством, эпатажем, даже сумасшествием.[К 12] Полемические статьи и интервью составили сборник «Горбачевизм»; книга «Катастройка» (1989) описывала провинциальный «Партград», в котором движимые корыстными интересами чиновники имитируют проведение реформ. Зиновьев продолжал публичные выступления в Европе, в 1987 и 1989 годах дважды побывал Чили (во время второй поездки его принял Аугусто Пиночет), провел лекционное турне по США (1987), серию творческих вечеров в Израиле (1989), имевших успех у местной публики[102].

В качестве критика Горбачева и перестройки Зиновьева в марте 1990 года пригласили на дебаты на французском телеканале с «опальным» Борисом Ельциным, тогда народным депутатом СССР, малоизвестным в Европе. Зиновьев раскритиковал ельцинское стремление «ускорить» перестройку, поскольку последняя, по его мнению, являлась кризисом, а не обновлением; назвал политические обещания Ельцина демагогическими и невыполнимыми. Зиновьев заявил, что видит в Ельцине персонажа своих книг[26], а его борьбу с привилегиями считает бесперспективной и бессмысленной с социологической точки зрения. П. Фокин отмечает, что в своих оценках Зиновьев гиперболизировал политическую роль Горбачева в СССР, не замечая фигуры Ельцина[103]. После дебатов интерес к Зиновьеву возник у насыщенной политическими событиями Москвы, в советской прессе начали появляться его статьи и интервью. 1 июля 1990 года указом Президента СССР Зиновьев был восстановлен в советском гражданстве, к чему он отнесся без энтузиазма, объясняя, что для него важны публикации своих книг. В 1991 году в СССР тиражом 250 тыс. экземпляров вышли «Зияющие высоты», были опубликованы романы «Гомо советикус» и «Пара беллум»; тогда же ВАК восстановил его в научных званиях[104].

В статье «Я хочу рассказать вам о Западе», опубликованной в «Комсомольской правде» (1990), Зиновьев «с презрением» отозвался о «храбрецах», которые «оплёвывают всё советское», но дистанцировался и от защитников советской истории; подверг критике идеализацию образа Запада и оценил процесс западнизации как гибельный для России. С его точки зрения, западные понятия рынка, демократии, многопартийности были неадекватны советским условиям и даже разрушительны. В ответной полемической статье М. Захарова под названием «Возвращайся, браток!» автор язвительно предложил Зиновьеву покинуть мир «толстосумов и эксплуататоров» и вернуться с «тлетворного Запада» в СССР[105]. Статья наметила темы многочисленных выступлений Зиновьева в 1990-е годы, преимущественно в оппозиционной по отношению к ельцинскому режиму российской прессе, а также его критического анализа современного запада и глобального общества в книгах «Запад», «Глобальный человейник» и «На пути к сверхобществу»[106]. Как полагает М. Кантор, смелые, но наивные и недостоверные с научной точки зрения книги о Западе на самом деле писались Зиновьевым о России, образ Запада являлся одной из метафор русской жизни[107].

В конфликте «демократов» с «красно-коричневыми» он занял позицию защитника советского коммунизма, охарактеризовав советский период как вершину российской истории. Поражение ГКЧП Зиновьев назвал «исторической трагедией» и негативно оценил распад Союза; о Ельцине и российских «реформаторах» неоднократно отзывался уничижительно, использовал крайне резкие выражения («идиоты», «подонки», «кретины», «елициноиды» и т.д.), требуя к ним карательных мер[108]. На вручении в Риме итальянской литературной премии «Тевере» в 1992 году отрицал возможный «успех российских реформ», считая, что они приведут только к катастрофе[109]. В ряде выступлений (на форуме «Возрождение России: концепции и реальность» (1993), в программном интервью «Целили в коммунизм, а попали в Россию» (1993) и др.) утверждал, что Россия никогда не станет западной страной; называл российский режим «колониальной демократией», а западнизацию — «особой формой колонизации», нацеленной на разгром и распад России в интересах Запада[110]. После очередного интервью (1994) в газете «Завтра», где Зиновьев открыто призывал к свержению «антинародного» режима «предателей и коллаборационистов», против его интервьюера В. Бондаренко было возбуждено уголовное дело. Зиновьеву пришлось давать разъяснения, что его слова выражали позицию ученого, а не политика[111]. Как отмечает К. Крылов, Зиновьев никогда не считал реформы 1990-х годов построением рыночной экономики или демократии в западном смысле. Защищая советский коммунизм, Зиновьев сравнивал его не с западом, а постсоветским режимом, используя для описания последнего термины «рогатый заяц» или «социальная дворняжка». Российский режим для Зиновьева представлял особо «гнусный» и «отвратительный» вид социального гибрида из худших черт советского коммунизма, западного общества и дореволюционной России[112][113]:16.

С середины 1990-х годов Зиновьев стал чаще бывать на родине, у него появились сторонники и последователи, с которыми охотно общался. В 1996 году признавался, что во «враждебную» к нему Россию возвращаться не собирается, несмотря на издание его книг («Смута, «Русский эксперимент» и других). Считал, что его «бойкотируют» в России, как, впрочем, и на западе, где публиковаться удавалось с трудом. Как пишет П. Фокин, переломным моментом стала осень 1997 года, когда он несколько раз посетил Россию. Зиновьев представлял «Глобальный человейник» в Москве, познакомился с С. Бабуриным, Н. Рыжковым и Г. Зюгановым, проведя с ними серию встреч[114]. КПРФ Зиновьев симпатизировал, считая одной из немногих позитивных политических сил в стране[115] хотя его позиции были более радикальными, чем у парламентской коммунистической оппозиции. 75-летний юбилей Зиновьева торжественно отметили в Президиуме Академии наук и в Институте философии; Зиновьев посетил родную Костромскую область, а в 1998 году совершил ряд поездок по России и СНГ. После покупки квартиры в Чертаново[К 13] 30 июня 1999 года семья Зиновьевых вернулась в Москву. Через несколько дней его приняли на должность профессора МГУ (кафедра этики на философском факультете) и Литературного института им. Горького[116].

На решение вернуться повлияли и бомбардировки Югославии, которые Зиновьев неоднократно осуждал. Считал, что война на Балканах ведется против Европы, означает её деградацию и знаменует приход нового, постдемократического и посткоммунистического тоталитаризма. В последнем западном интервью «Почему я возвращаюсь в Россию», опубликованном в «Le Monde», Зиновьев констатировал катастрофические изменения на западе и в России, капитуляцию Европы перед американизацией и глобализацией, её предательство своих идеалов (демократия, свобода слова, нравственные ценности и т.д.). Заявил, что, возвращаясь в Россию, остается приверженцем подлинных европейских ценностей[117]. Слободан Милошевич (с ним Зиновьев познакомился в 1999 году), как и Муамар Каддафи, для Зиновьева символизировали вызов и сопротивление глобализации, неподчинение Америке, вызывали его восхищение и уважение[118]. Положительно Зиновьев отзывался и о В. Путине, связывал с ним большие надежды, считая его приход к власти первым шансом страны после 1985 года выйти из тупика и оказать сопротивление западнизации и колонизации. Впрочем, Зиновьев довольно быстро пересмотрел оптимистические оценки, в конце 2000 года отмечая, что Россия продолжает сдавать позиции; хотя и не причислял Путина к «предателям». В 2006 году незадолго до смерти констатировал, что России как суверенного государства и единого целого больше нет, страна представляет имитацию, искусственное непрочное образование, связываемое топливно-энергетическим комплексом[119].

По возвращении продолжал интенсивно работать: редактировал многочисленные издания своих книг, комментировал политические события, выступал на круглых столах, конференциях, давал интервью. Сохранял радикальные позиции, по выражению П. Фокина, «звал Русь к топору», хотя отдавал отчет в безразличии и оппортунизме большинства населения. Принимал участие в акциях в поддержку Э. Лимонова. В 1999 году предложению Бабурина согласился участвовать в думских выборах по списку Российского Общенародного Союза, но не был зарегистрирован, так как не предоставил справку о доходах за предыдущий год[120]. По предложению ректора Московского гуманитарного университета И.М. Ильинского был организован «зиновьевский центр»[121] — «Школа А.А. Зиновьева», где тот читал курс «логической социологии», затем обнародованный в интернете опубликованный как пособие[122].

Зиновьев скончался 10 мая 2006 года от опухоли мозга. Согласно завещанию, был кремирован, пепел был развеян с вертолёта над районом Чухломы, где родился и вырос Зиновьев, на этом месте был установлен валун[113]:18 В память о заслугах перед российской культурой на Новодевичьем кладбище в Москве была сооружена символическая могила-кенотаф и памятник Зиновьеву.

Images.png Внешние изображения
Image-silk.png Александр и Ольга Зиновьевы

А. А. Зиновьев был трижды женат. От первого брака у Зиновьева остался сын Валерий (р. 1944), от второго — дочь Тамара (р. 1954), от третьего брака две дочери — Полина (р. 1971) и Ксения (р. 1990).

Хочу обратить внимание читателя на то, что многие представители моего поколения вырастали в Советском Союзе, но в неизмеримо большей степени как люди западноевропейские, а не национально русские, – я в этом отношении ушёл дальше многих других. Даже сейчас, после трагической гибели России, для меня главной тревогой стала судьба именно западноевропейской цивилизации. То, что Россия обречена на гибель, мне было ясно с самого начала послевоенной истории (точнее – с 1985 года). Было ясно, почему она обречена, чем закончится её история. Это у меня подробно описано во многих статьях и книгах. Я этим не горжусь – просто констатирую как факт.

Александр Зиновьев, 2006 год[123]

Наука и творчество[править | править вики-текст]

Научную и творческую деятельность Александра Зиновьева можно условно разделить на три периода[124]:

  • 1-й, «академический» — до публикации «Зияющих высот» (1976) и высылки из Советского Союза. Основная сфера его занятий — логика и методология науки. Труды этого периода: «Философские проблемы многозначной логики» (1960), «Логика высказываний и теория вывода» (1962), «Основы логической теории научных знаний» (1967), «Комплексная логика» (1970), «Логика науки» (1971), «Логическая физика» (1972) и др.;
  • 2-й: 1978—1985 годы — исследование, описание и критика «реального коммунизма» в различных литературных жанрах: в публицистике, социальной сатире и социологическом эссе. В этот период были опубликованы следующие работы: «Светлое будущее» (1978), «В преддверии рая» (1979), «Жёлтый дом» (1980), «Коммунизм как реальность» (1981), «Гомо советикус» (1982), «Мой дом — моя чужбина» (1982), «Ни свободы, ни равенства, ни братства» (1983), «Иди на Голгофу» (1985), «Пара беллум» (1986), и др.;
  • 3-й: после начала перестройки в СССР — критика распада советской системы, поворот к критике современного западного общества.

Логика[править | править вики-текст]

В 1950-е годы Зиновьев наметил общие принципы программы «содержательной логики». Формально находясь в рамках советской «диалектической логики», он ограничил применимость анализа марксового «Капитала» особым видом объектов (исторических или социальных), являющихся «органическим целым», обладающим комплексной функциональной структурой. В его версии «диалектика» оказалась «методом изучения сложных систем эмпирических связей». Содержательная логика претендовала на выражение как языкового аспекта (формальная логика), так и логико-онтологического, а также процедурного; рассматривала мышление как историческую деятельность; утверждала статус логики как эмпирической науки, материалом которой являются научные тексты, а предметом — приемы мышления; рассматривала инструментальную функцию логики для научного мышления. В 1959 году Зиновьев посчитал свою концепцию противоречивой, сделав выбор в пользу формальной логики. Его программа не получила официального признания, но повлияла на последующее развитие советских исследований по методологии науки, т.н. «логики науки»[125][124][48].

В 1960-е годы Зиновьев был ведущим советским логиком, пять его работ были опубликованы на западе, что являлось уникальным случаем для советской философии. Зиновьев не создал своей школы, в отечественной литературе нет систематического изложения корпуса его работ, что было обусловлено в том числе и идеологическими причинами. Работы Зиновьева соответствовали уровню мировых научных достижений в области неклассической логики, которая в те годы активно развивалась; его взгляды в 1970-е годы разделяли ряд специалистов, например, известные ученые П.В. Таванец и Е.А. Сидоренко[126]. Монография «Философские проблемы многозначной логики» (1960), вскоре переведенная на английский, была значительным событием в советской философии, хотя имела и недостатки[127]. В работе Зиновьев впервые в советском блоке осуществил обзор почти всех существовавших на тот момент систем многозначной логики[128][129]. По оценке историка логики В.В. Воробьева (2013), сочетание обстоятельного анализа с собственными наработками сделало книгу «крупным событием в мировой логической мысли»[129].

Задача логики, по Зиновьеву, состояла не в формальных математических исчислениях, а в разработке «способов рассуждения, доказательства, приемов научного познания»[130]. Зиновьев пытался, во-первых, преодолеть классическую и интуитивистскую версии логики и, во-вторых, расширить область исследований логики на основе методологии эмпирических наук. По определению ученика Зиновьева А. Ивина, предметом логики для него являлся язык; логика не открывает, а изобретает специфические правила языка[131]. Зиновьев настаивал на универсальности логики, утверждая независимость логических правил от эмпирических областей их применения[132]. Он отказывал в онтологическом статусе таким понятиям, как точка или ноль, считая их инструментами познания; его подход в западной литературе характеризовался как логический номинализм. Как отмечает ученик Зиновьева немецкий логик Х. Вессель, его логика была основана на синтаксисе, а не на семантике[133]. В целом его концепции находились на отдалении от основных направлений и тенденций логики и методологии науки второй половины XX века и не привлекали большого внимания[130][134].

Зиновьев исследовал ряд вопросов неклассической логики, от общей теории знаков до логического анализа движения, причинности, пространства и времени. В центре его внимания были многозначная логика и теория логического следования (теория вывода), которая существенно отличалась от классической и интуитивистской математической логики[135][136][137]. В «Философских проблемах многозначной логики» многозначная логика рассматривалась как обобщение, а не упразднение классической двузначной логики[138], хотя Зиновьев заключал, что возникновение многозначной логики «нанесло удар» по априоризму классической логики[139]. В дальнейшем Зиновьев развил общую теорию следования, оригинальность которой, по мнению Весселя, заключалось во введении в формулу логического следования двуместного предиката «из... логически следует...», который де-факто выполнял роль метатермина. На основе теории были выстроены теория логических исчислений и остальные разделы логики (теория кванторов и предикации, логика классов, нормативная и эпистемическая логика)[140][141]. Работа «Комплексная логика» (1970) представляла систематическое рассмотрение формального аппарата для анализа понятий, высказываний и доказательств, в монографии была сформулирована строгая теория кванторов, которая соответствовала интуитивным посылкам; были исследованы свойства кванторов[132].

В более популярной форме его концепция, включая обсуждение методологии физики, была изложена в работах «Логика науки» и «Логическая физика». Зиновьев, исходя из тезиса об универсальности логики, критиковал точку зрения, согласно которой для микромира необходима специальная (квантовая) логика, отличная от методологического формализма макромира. По его мнению, многие проблемы в философии физики или онтологии являлись терминологическими и не были связаны собственно с физикой, как, например, проблема обратимости времени. В анализе Зиновьева многие утверждения, традиционно понимаемые как физические и эмпирические гипотезы, рассматривались как имплицитные следствия определений терминов; по меньшей мере эти утверждения можно представить без противоречия или эмпирического опровержения. Примером является высказывание «физическое тело не может находиться в разных местах одновременно»[132][133][142].

«Социологические романы»[править | править вики-текст]

Главным объектом в книгах Зиновьева является советский мир как историческое явление, феномен советскости. Зиновьев затрагивал такие темы, как социальное неравенство (герои, как правило, стремятся продвинуться в социальной иерархии); табуированные в СССР темы — пьянство, секс, жизнь людей с ограниченными возможностями; идеологизированный язык советского человека; дегероизированная история СССР через призму личного опыта обывателя[143]. По мнению английского слависта Майкла Кирквуда, творчество Зиновьева следует отнести к литературной критике в том широком смысле, в каком её понимали Мишель Фуко и Ролан Барт («автор», производящий «письмо», которое, по Барту, является процессом, а не результатом). Работы Зиновьева не ограничивались какой-либо конвенциональной «парадигмой», а затрагивали широкий спектр литературных, исторических, политических, социологических, эстетических, моральных и религиозных вопросов[144].

Зиновьев назвал жанр своих произведений «социологическим романом». Этот жанр предполагает художественное описание социально значимых аспектов жизни людей, иллюстрируемое характерными и типичными событиями и явлениями. В произведениях Зиновьева чаще всего нет четкой композиции и сюжета, его место занимает калейдоскоп различных ситуаций; отсутствуют описания природы, обстановки, повествование сосредоточено вокруг человеческих отношений и действий; действующие лица, высказывающие различные мнения об обществе, служат для описания качеств социальных типов, функций или моделей поведения, которые заменяют характеры или образы; персонажи высказывают различные мнения об обществе, у них зачастую нет имен и фамилий («мыслитель», «социолог», «болтун», «крикун», «претендент», «брат», «заибан» и т. д.); в героях и ситуациях неразличимы добро и зло, возвышенное и низкое, героизм и подлость.[113]:14[145][146]. В отличие от антисоветской диссидентской литературы, разоблачающей деяния отдельных лиц (Ленин, Сталин и т.д.) либо «Партии» или «бюрократии» на основе дихотомии «Власть» и «Народ», Зиновьев описывает социальную реальность на уровне микросоциологии, в центре его внимания находятся «невидимые социальные силы» или «социальные законы». Как отмечает К. Крылов, «социологический роман» Зиновьева перекликается со специфическим жанром «иронического социологического трактата» — популярных у советской технической интеллигенции законов Паркинсона и Мерфи[147]

Тексты Зиновьева, согласно М. Кирквуду, характеризуются краткостью, ясностью, логикой, завершенностью, юмором, ограниченностью лексических средств, наличием заголовков. Творчество Зиновьева состоит не из различных произведений, а представляет один гигантский текст или сборник текстов с единой атомарной структурой, не имеющей начала и конца и повторяющейся до бесконечности (поэтому его можно читать с любого места). Эта структура соответствует авторскому видению социальной реальности[148][149]. Идея сложности, многообразия и изменчивости социального мира, однако подчиненного объективным закономерностям, воплощается, по мнению П. Фокина, в специфической композиционной структуре, «социологическом треугольнике» из трех элементов: личность, учреждение, город. «Вершины» треугольника бесконечно раздваиваются, объединяются, пересекаются, раскрывая всевозможные виды социальных отношений. Частым «персонажем» является теоретический текст, как правило, в форме рукописи, обсуждаемой героями (этот композиционный элемент, вероятно, отражает влияние М. Булгакова)[150].

В реальном коммунизме человек — продукт идеологии, он лишен всего человеческого (совесть, личность и т.д.), медиумом идеологии являются язык и литература. Ловушки языка лишают индивида свободы выбора, поэтому Зиновьев разоблачает и деконструирует официальный псевдоязык советских лозунгов, что является предпосылкой для воссоздания подлинного человеческого языка[151]. Протестный «антиязык» Зиновьева зачастую выглядит как народный русский фольклор, отражает язык различных социальных групп, прежде всего интеллигенции, а также военных, студентов, членов партии, участников неформальных сообществ. Помимо жаргонизмов и обсценной лексики, Зиновьев использовал неологизмы в виде наукообразных слов, слов-бумажников, аббревиатур[152]. Фрагментарная манера письма, разбивание повествования на лаконичные фразы и короткие абзацы сближает Зиновьева с Василием Розановым[153][154], однако у Зиновьева язык намного более безыскусный, он лишен изощренности Свифта или Салтыкова-Щедрина. М. Кантор полагает, что в основе стиля Зиновьева лежал язык народных сказок, своеобразная смесь стилей Зощенко и Герцена[155].

Герои Зиновьева активно критикуют государственную политику и высмеивают советских руководителей, обсуждают экономические проблемы, сочувствуют диссидентам и антисоветским террористам, интересуются самиздатом и западными радиостанциям[156]. В «Зияющих высотах», по выражению П. Вайля и А. Гениса, «аморфной груде страниц»[145], в повторяющихся ситуациях герои без имен и отчеств высмеивают советское общество и сочиняют различные социологические теории. Большинство персонажей представляют интеллигенцию «либеральных» взглядов, однако они являются не диссидентами, а скорее не способными к сопротивлению конформистами. На многих страницах разоблачается советская официальная риторика, но почти не описываются власти или репрессивные органы[157]. Роман описывает город Ибанск, где идет успешное строительство «социзма»; все обитатели носят фамилию Ибанов. Образ «города дураков» имеет явную связь с городом Глуповым Салтыкова-Щедрина[82]. Название отсылает к идеологическому клише «сияющие высоты коммунизма», и, вероятно, к военному термину «высота»; в философском смысле, пишет П. Фокин, метафора обозначает вертикаль мироздания, положение человека между двумя безднами — небытием и вечностью, тьмой и светом, отчаянием и надеждой[158]. По мнению Д. Быкова, книга пародирует научный трактат, изображает науку, которая превратилась в тавтологию и больше не является наукой, а способна лишь описывать саму себя; в итоге возникает общество, основанное на имитации и лицемерии .

В «Желтом доме» сцены в сумасшедшем доме чередуются с изложением партийных политических программ. «Гомо советикус» высмеивал эмигрантов третьей волны, которые ссорятся между собой, подозревая друг друга в работе на КГБ (объектом иронии была, в частности, голодовка Сахарова[159]). В романе «Иди на Голгофу» главный герой, молодой интеллигент, пытается порвать с советской системой[160].

По мнению М. Кантора, Зиновьев создал многотомную «историю государства российского» (охватывающую период от Хрущева до Ельцина), которую можно считать «народной трагедией» — историей дегуманизации и умаления человеческого достоинства, историей распада и череды катастроф, однако рассказанной как «длинный нескончаемый анекдот»[161].

Философия и социология[править | править вики-текст]

Зиновьев разработал учение об обществе на основе собственных исследований в области логики и методологии науки, позднее назвав свою теорию «логической социологией»[162]. Социологическую теорию Зиновьева можно разделить на общую и частную. Первая относится ко всему миру, вторая — к советскому коммунизму[163]. Главным методом познания общества является наблюдение[К 14]. С методологической точки зрения, «логическая социология» как строгая научная теория основывалась на двух правилах: во-первых отказ от рассмотрения любых положений как априорно истинных; во-вторых, необходимость точного определения смысла любого термина, что устраняло бы многозначность и расплывчатость. Из второго правила, подчеркивал Зиновьев, следовала значимость конструирования непротиворечивого языка, свободного от идеологических заимствований. В экспликации терминов из множества объектов выделяются те, которые интересуют исследователя, и вводится новое понимание объекта; хотя могут использоваться традиционные понятия («общество», «власть», «государство» и т.д.). Классическим примером является термин «коммунизм», который Зиновьев использовал исключительно для описания советского социального строя[164]:12[165].

Ключевой философский прием (или метод) Зиновьева, отмечает М. Кантор, заключался в детальном логическом анализе конкретного содержания, вычленяемого из исходной абстрактной посылки. Абстракции, например, коммунизм или демократия, являются не обобщенным представлением, а неполным, односторонним знанием предмета. Неполное знание, как правило, идеологическое, возникает через хаотическое усвоение представлений или образов, в которых человек принимает за свойства предмета связь между собой и предметом (свои ощущения или переживания). Метод Зиновьева позволял деконструировать практически любые общие утверждения и применялся в им первую очередь для деструкции идеологии, первоначально в анализе советского общества, затем — постсоветского и западного[166].

Ранний период[править | править вики-текст]

Социологическая «система» Зиновьева представлена в его ранних книгах, таких как «Зияющие высоты» и «Коммунизм как реальность». В антропологических предпосылках, отмечает К. Крылов, Зиновьев отвергает распространенные, не противоречащие и вульгарному марксизму взгляды о наличии у человека иерархии потребностей («пирамида Маслоу»). Антропология Зиновьева имеет более пессимистический характер — человек не обязательно по природе зол, но связан со злом; ему свойственны как социальные, так и антисоциальные черты. Эта диалектика порождает потребность в иерархии, в господстве и подчинении, в отношениях доминирования и унижения[167][168]. Для раннего Зиновьева социология превалировала над историей, он рассматривал коммунизм как данность[169], хотя отмечал фундаментальное различие между поверхностной «пеной» истории и её глубинным «течением»[170]. В «Коммунизме как реальности» движение истории определяется борьбой между коммунизмом (коммунальностью) а антикоммунизмом или цивилизацией[171], которая в «Светлом будущем» связывалась с принципом индивидуального сопротивления[172].

Зиновьев считал, что любые большие массы людей функционируют согласно естественные закономерностям — «законам социальности» или социальным законам. Они заставляют индивида действовать, чтобы минимизировать последствия подчинения, чтобы сохранить свою социальную позицию, по возможности укрепить её и занять более высокую позицию, получив максимум преимуществ с минимальными затратами. В соответствии с социальными законами, любое социальное объединение разделяется на управляющих и подчиняющихся, а социальные блага распределяются соответственно месту субъекта во властной иерархии. В отличие от законов биологического индивидуализма законы социальности действуют с большей изощренностью и необратимостью, поскольку люди способны познавать мир и рационально организовывать свою деятельность: социум является машиной по максимизации господства [173][164]:13—15[113]:13[174].

Общество без иерархии и власти невозможно, поскольку при гипотетическом исчезновении государства многие люди бы лишились их главной потребности — получения удовольствия от причинения насилия другим, — и, как следствие, вновь выстроили бы систему власти. Как пишет К. Крылов, Зиновьев в отличие от многих допускал теоретическую возможность построения общества «материального изобилия», где будет упразднен человеческий труд. Ответом на вопрос, каким будет «настоящий коммунизм», была история в «Зияющих высотах» о крысах, которым предоставили идеальные условия существования. Крысы, по Зиновьеву, создали бы концлагерь[175]. Власть всегда является злом, хотя и необходимым; власть не упорядочивает социум и не управляет, а снимает с себя ответственность, стремится к насилию и разрушению, к причинению зла нижестоящим[176]. Как отмечал Ю. Эльстер, Зиновьев радикализовал мысль Токвиля, противопоставлявшего централизованную власть любому действию и созиданию; у Зиновьева власть разрушительна[177].

В анализе советского общества Зиновьев понимал под «реальным коммунизмом» социальный строй, а не совокупность представлений о будущем обществе (коммунистическая идеология). Советское общество есть реальный коммунизм, никакой другой коммунизм невозможен. Главная особенность коммунистического общества заключалась в том, что законы социальности превратились в специфические закономерности его жизнедеятельности. Зиновьев назвал их коммунальными отношениями или коммунальностью[113]:13—14. В работе «Коммунизм как реальность» он писал[173]:

Суть коммунальности состоит в борьбе людей за существование и за улучшение своих позиций в социальной среде, которая воспринимается ими как нечто данное от природы, во многом чуждое и враждебное им, во всяком случае — как нечто такое, что не отдает свои блага человеку без усилий и борьбы. Борьба всех против всех образует основу жизни людей в этом аспекте истории.

Сфера коммунальности дополняет власть, являясь «антивластью» (К. Крылов), социальностью в чистом виде. В коммунальности социальные действия нацелены не на максимизацию господства, а не минимизацию подчинения. Классический пример Зиновьева, иллюстрирующий, по выражению Ю. Эльстера, «банальность зла», — выдвижение на вершину социальной иерархии посредственностей и бездарей («ложных кумиров»), цепляющихся за власть и чувствующих себя в ней естественно (пример — Сталин), в то время как подлинно талантливые люди испытывают на себе коллективную зависть и ненависть. Быть талантливым карьеристом означает быть исключительной посредственностью. Обратный пример — феномен массовой травли, в ходе которой жертва изгоняется из коллектива[178][179]. Ранний Зиновьев видел два возможных регулятора, ограничивающих «стихию коммунальности» и ставящих её в какие-либо рамки — экономическую сферу (экономическая конкуренция) и духовность. В реальном коммунизме оба ограничения были сняты, что высвободило силы коммунальных отношений, тем самым реализовалась естественная тенденция к эгоистическому поведению, присущая всем обществам и, в конечном счете, природе человека. Советский социальный строй, следовательно, не был навязан «сверху» и не вытекал из национальных особенностей. «Гомо советикус» — это «человек как таковой»[180][181].

Естественность или нормальность коммунальных отношений в концепции Зиновьева имеет сходство с классической социальной мыслью — идеями Макиавелли, Мандевиля, Гоббса[164]:15. Однако если у Гоббса или Гегеля гражданское состояние (т.е. собственно общество), ограничивает естественное состояние, ситуацию «человек человеку волк», то для Зиновьева обществом или сутью социального является торжество коммунальности, в которой господствует принцип «человек человеку крыса». В «коммунальном крысятнике» социальное является джунглями, кошмаром, адом, злом в чистом виде. В. Берелович отмечает, что зиновьевский мир — образцовая антиутопия, в которой утопический рай воплотился в ад. Общество в его понимании не отделено от природного состояния и является, в сравнении с антиутопиями Оруэлла или Замятина, более «приземленным», напоминающим сообщества животных или даже насекомых[182][98].

В работе «Коммунизм как реальность» Зиновьев рассматривал власть советском обществе в двух измерениях: вертикальном (иерархия) и горизонтальном (социальные отношения или антивласть), осуществляя последовательную редукцию политического к власти, власти — к государственному аппарату, аппарата — к обществу. В реальном коммунизме государство растворяется в обществе, в социальном, оно воспроизводит социальные отношения[183]. В анализе Зиновьева нет социальных классов или групп, правящая каста является не социальным слоем или институтом, а «государством в государстве», «обществом в обществе». Коммунистическое руководство (власть в узком смысле) — это сумма нескольких индивидов, «конкретная группа». Деспотическая и неформальная власть на микроуровне общества в буквальном смысле находится везде. Этот подход, отмечает В. Берелович, с одной стороны, сближается с фукианской моделью вездесущей власти и, с другой стороны, с славянофильской традицией отождествления общества и государства[184].

Поздние работы[править | править вики-текст]

В поздних работах Зиновьев рассматривал три аспекта, характеризующие отношения между социальными индивидами в социальных объединениях: деловой аспект (деловая эффективность), коммунальный (позиция в социальной иерархии) и идеологический или менталитетный (ментальные представления). Первый аспект относится деятельности людей по производству средств существования, созданию материальной культуры. Коммунальный аспект затрагивает любые действия, возникающие из-за самого наличия больших масс людей, вне связи с их интересами. Менталитетный аспект включает сферу сознания или менталитета человека. В различных обществах доминирует тот или иной аспект, что приводит к их особенностям и закономерностям развития. Капиталистические общества выросли главным образом из делового аспекта как экономические общества[113]:13—14[164]:15—16.

В обобщающей фундаментальной монографии «На пути к сверхобществу» (2000) подробно представлены методологические и логические основы его социологии, формулируется категориально-понятийный аппарат для анализа исторических процессов, рассматриваются как в общем виде, так и конкретно основные направления тенденций развития современного человечества («человейника»): реальный коммунизм и западнизм[164]:10.

В данном исследовании и других поздних работах Зиновьев вводит понятие «человейника» для характеристики человеческих объединений. «Человейники» обладают следующими свойствами: действуют как целое, имея сложное внутреннее строение с разделением функций, достаточно долговечны, занимают определённую территорию, автономны во внутренней жизни и обладают внешней и внутренней идентификацией. «Человейник» в процессе эволюции проходит три стадии: предобщество, общество и сверхобщество. Переход от общества к сверхобществу является основной тенденцией развития «человейника» в ХХ веке. Это переход протекал в двух эволюционных линиях, сложившихся в рамках западноевропейской цивилизации и боровшихся друг с другом за роль лидеров мирового эволюционного процесса. Одна линия была представлена «человейниками» коммунистического типа и наиболее цельно воплотилась в Советском Союзе, её особенность состояла в опоре на коммунальный аспект жизнедеятельности. Вторая линия, именуемая западнистской, воплотилась в наиболее «чистом» виде в США, Западной Европе, в ней преимущественно развит деловой аспект жизнедеятельности «человейника». В этой борьбе победила вторая линия. Сверхообщество складывается после Второй мировой войны, и на этой стадии формируется единый, глобальный «человейник», при котором исчезают ранее существовавшие разнообразные общества, а господство сверхобщества устанавливается как господство Запада[164]:14,16—18.

Человейники различаются по режимам темпоральности. Зиновьев, разграничивая социальное и физическое время, использует понятие «социальное настоящее» — протяженный временной промежуток, в котором индивид планирует действия и действует, воспринимая время как нечто остановившееся и считая его настоящим как по отношению к прошлым, так и к будущим событиям. Социальное время способно к расширению, сжатию, оно может идти вспять, иными словами, отмечает К. Крылов, им можно владеть. Предобщество живет только в социальном настоящем, общество способно владеть прошлым, а сверхобщество управляет своим будущим, причем этим проектированием будет заниматься узкая группа людей; никакие человейники более невозможны, глобальное сверхобщество их элиминирует или поглощает.

По мнению историка и социолога А. Фурсова, работы Зиновьева находятся в рамках «новой социальной истории» — направления в мировых социально-исторических исследованиях, которое оформилось в 1970-х годах и представляет собой принципиально новый дискурс, противостоящий как либеральному, так и марксистскому. Тем самым Зиновьев, идя своим путём, часто оказывался в авангарде мировой теоретической мысли в области социальных наук, которая с начала XX в. пыталась разрешить проблему: возможно ли социальное знание, преодолевающее ограниченность взглядов как господствующих («идеология»), так и угнетенных («утопия») групп (Карл Мангейм). «Система Зиновьева» представляет, по мнению Фурсова, более многообещающую программу выхода за рамки когнитивных ограничений взгляда на реальность, чем «социология познания» Мангейма[185].

Кроме философских произведений, Зиновьев много времени уделял поэзии и живописи. Картины Зиновьева выполнены в экспрессионистской и сюрреалистической манере, несут сильный заряд эмоций, символизируют противостояние автора враждебному миру, одиночество. Даже в лирических стихотворениях чувствуется резкая, задиристая манера Зиновьева общаться с окружающим миром. Рисунки Зиновьева иногда использовались для иллюстрации обложек его книг. Наиболее известным является рисунок с обложки книги «Коммунизм как реальность», где изображены две крысы со связанными хвостами, пожимающие друг другу лапы и одновременно держащие друг друга за горло[186].

Оценки[править | править вики-текст]

Известный немецкий славист и литературовед-русист Вольфганг Казак следующим образом охарактеризовал литературное творчество Александра Зиновьева:

— 3иновьев… преследует в своих довольно однообразных произведениях единственную цель: в сатирической форме, используя социологический анализ, разоблачать коммунистический строй и общество. Книга «Зияющие высоты» состоит, как и большинство других произведений, из нескольких сотен отдельных эпизодов, в которых изображены всевозможные аспекты жизни советской интеллигенции. В абстрактно обрисованных, совершенно схематичных персонажах порой легко узнаются фигуры современников, послуживших прообразами. Сквозного действия нет. Многочисленные непристойности в тексте действуют отталкивающе[160]

В. Межуев выделяет три момента в оценке Зиновьева. Во-первых, крайнюю сложность и противоречивость Зиновьева, амплитуду его парадоксальной мысли. Написав, по мнению Межуева, возможно, «самую страшную сатиру на советский строй», он затем назвал советский период лучшим в истории России. Во-вторых, Межуев отмечает трагичность его фигуры: отсутствие оптимизма и, вероятно, крайне «трагическое воззрение на историю». Имея на то основания, Зиновьев отверг запад, западное общество («западнизм»), но и Россию, полагает Межуев, воспринимал неоднозначно. Любовь к России сочеталась со стремлением научно её понять; не будучи апологетом «реального коммунизма» и отнюдь не считая его идеалом, Зиновьев оценил его как лучшее из возможных социальных устройств. В-третьих, по Межуеву, его видение мира было глубоко личным, индивидуальным, созданным «из себя» (Межуев отмечает, что у Зиновьева во многих книгах не было сносок), поэтому Зиновьева трудно с кем-то сравнить, найти ему аналог, понять, кому он наследовал, в том числе и в русской мысли.

По мнению российского и советского социолога Н. Ф. Наумовой, описание «зияющих высот» А. Зиновьева было единственной попыткой предложить целостную социологическую картину советской системы. Наумова считает, что, за исключением Зиновьева, советские социологи занимались простой социальной критикой, не желая системно изучать советское общество[187].

Российский философ и политолог Сергей Гавров полагает, что А. А. Зиновьев «обладал очень острым чувством справедливости, очень острым чувством правды… Он предельно искренен в научных работах и в своих оценках политических событий»[188].

Признание[править | править вики-текст]

Международные премии[править | править вики-текст]

Членство в академиях[править | править вики-текст]

Почётные звания[править | править вики-текст]

Государственные и общественные награды[править | править вики-текст]

  • Орден Красной Звезды
  • Орден Международной Федерации русскоязычных писателей («Культурное наследие», посмертно, 2016 г.)
  • «Звезда Московского Университета» («За служение Истине», 2005 г.)
  • Медаль «250 лет МГУ» (2005 г.)
  • Медаль «Никиты Моисеева» (Московский гуманитарный университет, 2002 г.)
  • Медаль «Пушкина» («Ревнителю Просвещения», Академия российской словесности)
  • Медаль «Виктора Розова» («За вклад в отечественную культуру», 2001 г.)
  • Медаль «65 лет обороны Москвы»
  • Медаль «65 разгрома немецко-фашистских войск под Москвой» (ЦК КПРФ)
  • Медаль «60 лет взятия Берлина» (Межрегионального общественного фонда «Памяти народа»)
  • Медаль «50-летия „За нашу Советскую Родину“»
  • Орден Академии безопасности и правопорядка
  • Медаль «850 лет Костромы»

Память[править | править вики-текст]

Могила-кенотаф Зиновьева на Новодевичьем кладбище Москвы.

С 1999 года работает Российско-Баварский исследовательский центр имени А. А. Зиновьева.

Памятник Александру Зиновьеву (скульптор А. Ковальчук) установлен в Костроме на территории Костромского государственного университета имени Н. А. Некрасова по адресу: г. Кострома, ул. 1 Мая, 14[192]. На историческом факультете университета открыта мемориальная аудитория Александра Зиновьева (фотоэкспозиция и выставка работ).

С 2007 года в память А. А. Зиновьева выходит общественно-политический онлайн журнал «Зиновьев», посвящённый злободневным проблемам общества и человеческого мировоззрения, авторами которого являются известные российские и мировые политики и мыслители.

Основные работы[править | править вики-текст]

Книги по логике[править | править вики-текст]

  • Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале „Капитала“ К. Маркса). Автореф. канд. дисс. М., 1954.
  • Философские проблемы многозначной логики. М., 1960.
  • Логика высказываний и теория вывода. М., 1962.
  • Основы логической теории научных знаний. М., 1967.
  • Комплексная логика. М., 1970.
  • Логика науки. М., 1971.
  • Логическая физика. М., 1972.
  • Logische Sprachregeln. Eine Einführung in die Logik. (Gemeinsam mit H. Wessel). Berlin, München, Salzburg, 1975.
  • Очерки комплексной логики. М., 2000.
  • Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале „Капитала“ К. Маркса). М., 2002.
  • Логический интеллект. М., 2005.
  • Фактор понимания. М., 2006.

Художественные произведения[править | править вики-текст]

В издательстве «L’Âge d’Homme»[править | править вики-текст]

  • Зияющие высоты (1976)
  • В преддверии рая (1979)
  • Записки ночного сторожа (1979)
  • Светлое будущее (1978)
  • Жёлтый дом (1980, 2 тома)
  • Гомо Советикус (1982)
  • Мой дом — Моя чужбина. Повесть в стихах (1982)
  • Нашей юности полёт (1983)
  • Евангелие для Ивана. Стихотворения (1984)
  • Иди на Голгофу (1985)
  • Пара беллум (1986)
  • Живи (1989)
  • Катастройка (1990)

Другие произведения[править | править вики-текст]

  • Allegra Russis / Веселье Руси. Стихотворения. Milano, 1990.
  • Глобальный человейник. М., 1997.
  • Русская судьба, исповедь отшепенца. Книга мемуаров. М., 1999.
  • Затея. М., 2000.
  • Русская трагедия. М., 2002.

Социология и публицистика[править | править вики-текст]

В издательстве «L’Âge d’Homme»[править | править вики-текст]

  • Без иллюзий. Сборник статей (1979)
  • Мы и Запад. Сборник статей (1981)
  • Коммунизм как реальность (1981)
  • Ни свободы, ни равенства, ни братства. Сборник статей (1983)
  • Русский эксперимент (1995)

Другие работы[править | править вики-текст]

  • Горбачевизм. New York, 1988.
  • Запад. Феномен западнизма. М., 1995.
  • Посткоммунистическая Россия: публицистика 1991—1995. М., 1996.
  • На пути к сверхобществу. М., 2000.
  • Гибель русского коммунизма. М., 2001.
  • Идеология партии будущего. М., 2003.
  • Логическая социология, М., 2003.
  • «Распутье». М., 2005.

Лекции, выступления, интервью[править | править вики-текст]

Внешние ссылки, списки работ[править | править вики-текст]

Комментарии[править | править вики-текст]

  1. БРЭ, энциклопедии «Universalis», «Кругосвет» и др.
  2. Биограф приводит свидетельство депутата Съезда народных депутатов РСФСР В. Шейниса, который в 1991 году в составе госкомиссии посетил один из архивов КГБ. По сведениям Шейниса, в 1990 году по приказу В. Крючкова было уничтожено 35 томов дела Зиновьева. П. Фокин считает вероятным, что среди них были и документы 1939 года. Западные комментаторы предполагают, что документы были утеряны во время хаоса начала войны в 1941 году.
  3. Авиашкола подготовила почти тысячу летчиков.
  4. Тамара Филатова была дочерью работника НКВД.
  5. На его заседания приходил нетрезвым, превращая обсуждение в хохму.
  6. Формальная логика как научная дисциплина была упразднена в начале 1920-х годов и воссоздана в 1940-е годы
  7. Известны были пометки Зиновьева «б.с.к» — «бред сивой кобылы» — к текстам, которые критиковать было нельзя.
  8. Логический коллоквиум в Финляндии.
  9. В начале 1977 года по решению Верховного Совета СССР Зиновьева лишили всех государственных наград, включая боевые, и ученых степеней.
  10. Имелись в виду, вероятно, В. Ерофеев, Г. Владимов, С. Лён.
  11. Переписанные части утерянных фрагментов «Зияющих высот».
  12. Впрочем, часть русских эмигрантов поддержала Зиновьева, опубликовав в начале 1987 года коллективное письмо «Пусть Горбачев предоставит доказательства» (В. Аксенов, В. Буковский, Ю. Любимов, В. Максимов и др.), раскритикованное в советской прессе[100] [101]
  13. При содействии правительства Москвы
  14. Эксперимент и моделирование можно использовать только при условии достоверных данных.

Примечания[править | править вики-текст]

  1. 1 2 data.bnf.fr: платформа открытых данных — 2011.
  2. http://news.bbc.co.uk/2/hi/europe/4760109.stm
  3. Немецкая национальная библиотека, Берлинская государственная библиотека, Баварская государственная библиотека и др. Record #118826875 // Общий нормативный контроль — 2012—2016.
  4. См. напр. The Times, «The Economist», «Hamburger Abendblatt», «Der Spiegel»
  5. Александр Зиновьев: «Я никогда не был диссидентом».
  6. Kirkwood, 1992, p. 7.
  7. Фокин, 2016, с. 17.
  8. Kirkwood, 1992, p. 6.
  9. Фокин, 2016, с. 14—17, 21—22.
  10. Крылов, 2010, с. 324—325.
  11. Фокин, 2016, с. 30—31.
  12. Фокин, 2016, с. 31—34.
  13. Крылов, 2010, с. 323.
  14. Крылов, 2010, с. 325—326.
  15. Фокин, 2016, с. 34—37.
  16. Фокин, 2016, с. 35—36, 38.
  17. Крылов, 2010, с. 326—327.
  18. Фокин, 2016, с. 39—42.
  19. Фокин, 2016, с. 42—45, 51.
  20. Kirkwood, 1992, pp. 11—14.
  21. Фокин, 2016, с. 51—56.
  22. Крылов, 2010, с. 327—330.
  23. Фокин, 2016, с. 54.
  24. Крылов, 2010, с. 327.
  25. Kirkwood, 1992, p. 13.
  26. 1 2 Кантор М., 2008, с. 256.
  27. Nivat, 1993, p. 492.
  28. Фокин, 2016, с. 57, 63—67.
  29. Фокин, 2016, с. 68—71.
  30. Фокин, 2016, с. 80—83.
  31. Фокин, 2016, с. 94, 97, 101, 104, 110.
  32. Фокин, 2016, с. 102.
  33. Фокин, 2016, с. 110—116.
  34. Фокин, 2016, с. 116—117.
  35. Фокин, 2016, с. 71—72.
  36. Фокин, 2016, с. 79.
  37. Kirkwood, 1992, pp. 14—15.
  38. Фокин, 2016, с. 118—119.
  39. Фокин, 2016, с. 137—140.
  40. Фокин, 2016, с. 120—125.
  41. Фокин, 2016, с. 128—130, 133.
  42. Кантор, 2009, с. 225—226.
  43. Фокин, 2016, с. 134—136.
  44. Фокин, 2016, с. 136—137.
  45. Фокин, 2016, с. 140—143.
  46. Фокин, 2016, с. 152—157.
  47. Кантор, 2009, с. 231.
  48. 1 2 Воробьев, 2013, с. 8.
  49. Фокин, 2016, с. 161—168, 187—188.
  50. Фокин, 2016, с. 144—145.
  51. Фокин, 2016, с. 147, 149.
  52. Фокин, 2016, с. 149—150.
  53. Фокин, 2016, с. 192—196.
  54. Фокин, 2016, с. 201, 205—207.
  55. Воробьев, 2013, с. 6—8.
  56. Фокин, 2016, с. 211, 223—224.
  57. Фокин, 2016, с. 245—246.
  58. Фокин, 2016, с. 246—247, 266.
  59. Фокин, 2016, с. 225.
  60. Крылов, 2010, с. 335, 344, 347.
  61. Федина, 2009, с. 108, 112—113.
  62. Фокин, 2016, с. 266—271.
  63. Фокин, 2016, с. 268.
  64. Kirkwood, 1992, p. 20.
  65. Фокин, 2016, с. 250, 257—258.
  66. Фокин, 2016, с. 281—290, 297—298.
  67. Крылов, 2010, с. 348.
  68. Фокин, 2016, с. 291—293.
  69. Фокин, 2016, с. 295—297, 319.
  70. Kirkwood, 1992, pp. 19—20.
  71. 1 2 Крылов, 2010, с. 352.
  72. Фокин, 2016, с. 293—295, 298, 313—315.
  73. Крылов, 2010, с. 349—352.
  74. Фокин, 2016, с. 317—324.
  75. Фокин, 2016, с. 325.
  76. Крылов, 2010, с. 353.
  77. Kirkwood, Hanson, 1988, p. 1.
  78. Крылов, 2010, с. 375.
  79. Фокин, 2016, с. 348—350.
  80. Фокин, 2016, с. 342, 345.
  81. Фокин, 2016, с. 332—334, 339, 342.
  82. 1 2 Крылов, 2010, с. 353—354.
  83. Фокин, 2016, с. 351—354.
  84. Фокин, 2016, с. 320, 369, 375.
  85. Фокин, 2016, с. 354, 376—377.
  86. Фокин, 2016, с. 386—390.
  87. Фокин, 2016, с. 418.
  88. 1 2 Kirkwood, Hanson, 1988, p. 4.
  89. Фокин, 2016, с. 500—501, 504, 510.
  90. Фокин, 2016, с. 503—505.
  91. Фокин, 2016, с. 498.
  92. Фокин, 2016, с. 394—398.
  93. Фокин, 2016, с. 510—511.
  94. Крылов, 2010, с. 377—379.
  95. Фокин, 2016, с. 409—411.
  96. Кантор М., 2008, с. 211.
  97. Фокин, 2016, с. 446, 516—519, 546.
  98. 1 2 Nivat, 1993, p. 485.
  99. Фокин, 2016, с. 521—523, 532, 534.
  100. Крылов, 2010, с. 391.
  101. Фокин, 2016, с. 527—529.
  102. Фокин, 2016, с. 524, 535—537, 547, 555.
  103. Фокин, 2016, с. 570—575.
  104. Фокин, 2016, с. 579—582, 608, 737.
  105. Фокин, 2016, с. 583—584, 586—587.
  106. Фокин, 2016, с. 603.
  107. Кантор М., 2008, с. 219.
  108. Фокин, 2016, с. 592, 598—599.
  109. Крылов, 2010, с. 392.
  110. Фокин, 2016, с. 613—618.
  111. Фокин, 2016, с. 618—620.
  112. Крылов, 2010, с. 397—398.
  113. 1 2 3 4 5 6 Гусейнов A. A. Александр Зиновьев. Энциклопедическая справка / Александр Александрович Зиновьев / Под. ред. А. А. Гусейнова. — М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2009. (Философия России второй половины XX века). — 376 с. ISBN 978-5-8243-1073-3.
  114. Фокин, 2016, с. 626—627, 641—642.
  115. Крылов, 2010, с. 402.
  116. Фокин, 2016, с. 642—645, 653, 667.
  117. Фокин, 2016, с. 654—657, 659.
  118. Фокин, 2016, с. 675—676, 703.
  119. Фокин, 2016, с. 677—682.
  120. Фокин, 2016, с. 673, 683—687.
  121. Крылов, 2010, с. 401.
  122. Фокин, 2016, с. 696—697.
  123. Что мы теряем. Литературная газета (10 марта 2006). Проверено 20 июня 2015.
  124. 1 2 Бабайцев А. Ю. А. А. Зиновьев // Новейший философский словарь: 3-е изд., исправл. - Мн.: Книжный Дом. 2003. - 1280 с. - (Мир энциклопедий). ISBN 985-428-636-3.
  125. Cohen, Wartofsky, 1973, p. VI.
  126. Воробьев, 2013, с. 8—9.
  127. Bochenski, Hackstaff, 1962, pp. 38, 47.
  128. Вессель, 2009, с. 154.
  129. 1 2 Воробьев, 2013, с. 12.
  130. 1 2 Солодухин, 2009, с. 133.
  131. Фокин, 2016, с. 236—237.
  132. 1 2 3 Cohen, Wartofsky, 1973, p. IX.
  133. 1 2 Вессель, 2009, с. 155.
  134. Cohen, Wartofsky, 1973, p. X.
  135. Солодухин, 2009, с. 140.
  136. Вессель, 2009, с. 157—158.
  137. Cohen, Wartofsky, 1973, pp. VII—IX.
  138. Фокин, 2016, с. 230.
  139. Bochenski, Hackstaff, 1962, p. 47.
  140. Солодухин, 2009, с. 141.
  141. Вессель, 2009, с. 157.
  142. Солодухин, 2009, с. 148.
  143. Фокин, 2016, с. 421—424.
  144. Kirkwood, 1992, p. xi, 31.
  145. 1 2 Фокин, 2016, с. 343.
  146. Кантор М., 2008, с. 206.
  147. Крылов, 2010, с. 356—357.
  148. Kirkwood, 1992, pp. 29—31.
  149. Nivat, 1993, p. 483.
  150. Фокин, 2016, с. 430—433.
  151. Schwab, 1984, pp. 20, 29—30.
  152. Moskovich, 1988, pp. 91—92, 101—103.
  153. Кантор М., 2008, с. 207.
  154. Фокин, 2016, с. 435—436.
  155. Кантор М., 2008, с. 207—209.
  156. Фокин, 2016, с. 420—421.
  157. Kirkwood, Hanson, 1988, p. 2.
  158. Фокин, 2016, с. 302—304.
  159. Фокин, 2016, с. 477.
  160. 1 2 Казак В. Зиновьев Александр Александрович // Лексикон русской литературы XX века. — М.: РИК «Культура», 1996. — С. 153. — ISBN 5-8334-0019-B.
  161. Кантор М., 2008, с. 205—208.
  162. Зиновьев Александр Александрович // Социология: Энциклопедия. / А. А. Грицанов, В. Л. Абушенко, Г. М. Евелькин, Г. Н. Соколова, О. В. Терещенко. — Минск: Интерпрессервис; Книжный Дом, 2003. — 1312 с. — (Мир энциклопедий). ISBN 985-428-619-3
  163. Кантор, 2009, p. 237.
  164. 1 2 3 4 5 6 Гусейнов А. А. Об Александре Зиновьеве и его социологии / Зиновьев А. А. На пути к сверхобществу. — М.: Центрполиграф, 2000. — 639 с. ISBN 5-227-00590-7
  165. Скворцов, 2009, с. 248—249.
  166. Кантор М., 2008, с. 241—243.
  167. Крылов, 2010, с. 359—361.
  168. Schwab, 1984, p. 77.
  169. Крылов, 2010, с. 381.
  170. Kirkwood, 1992, p. xiii.
  171. Berelowitch, 1985, p. 718.
  172. Schwab, 1984, p. 78.
  173. 1 2 Schwab, 1984, p. 18.
  174. Крылов, 2010, с. 362.
  175. Крылов, 2010, с. 373—374.
  176. Крылов, 2010, с. 362—365, 384.
  177. Elster, 1988, pp. 135—136.
  178. Elster, 1988, pp. 126—127.
  179. Крылов, 2010, с. 364—366.
  180. Крылов, 2010, с. 358, 370.
  181. Schwab, 1984, pp. 18, 74, 77.
  182. Berelowitch, 1985, p. 722—723.
  183. Berelowitch, 1985, p. 726.
  184. Berelowitch, 1985, pp. 727—728.
  185. Фурсов, 2009, p. 320—321.
  186. Kirkwood, 1992, p. 4.
  187. Интервью с Н. Ф. Наумовой / Российская социология шестидесятых годов в воспоминаниях и документах. — СПб.: РХГИ, 1999. — С. 301—316.
  188. «Западнизм» Александра Зиновьева // OnlineTV, 20 марта 2014.
  189. http://www.asmp.fr/pdf/lettre_information/lettracad285.pdf
  190. Prix Médicis étranger
  191. Prix Européen de l’Essai Charles Veillon — les laureats
  192. Элементарные истории " Памятник А. А. Зиновьеву в Костроме (недоступная ссылка с 13-05-2013 [1505 дней] — история)

Литература[править | править вики-текст]

Предшественник:
Нарский, Игорь Сергеевич
Заведующий кафедрой логики
философского факультета МГУ

1967—1968
Преемник:
Старченко, Анатолий Александрович