Эта статья является кандидатом в избранные

Нюрнбергский процесс

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Нюрнбергский процесс
Изображение
Государство
Местонахождение
Дата начала 20 ноября 1945
Дата окончания 1 октября 1946
Участник(и) Francisco Boix[d]
Официальный сайт museen.nuernberg.de/…​ (нем.)
Суд Международный военный трибунал
Обвиняемый Герман Геринг, Рудольф Гесс, Мартин Борман, Иоахим фон Риббентроп, Роберт Лей, Франц фон Папен, Вильгельм Кейтель, Альфред Йодль, Эрнст Кальтенбруннер, Альберт Шпеер, Фриц Заукель, Ялмар Шахт, Вальтер Функ, Густав Крупп, Ганс Франк, Артур Зейсс-Инкварт, Альфред Розенберг, Константин фон Нейрат, Вильгельм Фрик, Юлиус Штрейхер, Ганс Фриче, Бальдур фон Ширах и Карл Дёниц
Истец Джексон, Роберт, Руденко, Роман Андреевич, Hartley Shawcross[d], Ментон, Франсуа де и Auguste Champetier de Ribes[d]
Судья Фрэнсис Биддл, John J. Parker[d], Никитченко, Иона Тимофеевич, Волчков, Александр Фёдорович, Geoffrey Lawrence, 1st Baron Oaksey[d], Norman Birkett, 1st Baron Birkett[d], Henri Donnedieu de Vabres[d], Фалько, Робер и Richard Dillard Dixon[d][1]
Предъявленное обвинение заговор, агрессия, Военные преступления и преступления против человечества
Доступен по URL archive.org/details/TheN…
Нюрнбергский процесс на карте
Нюрнбергский процесс
Нюрнбергский процесс
Commons-logo.svg Медиафайлы на Викискладе

Нюрнбергский процесс (англ. Nuremberg trial, нем. Nürnberger Prozess, фр. Procès de Nuremberg) — первый и ключевой из серии судебных процессов, проходивших во Дворце юстиции города Нюрнберг после окончания Второй мировой войныПерейти к разделу «#В годы Второй мировой войны», в 1945—1949 годах. В ходе процесса — открывшегося 20 ноября 1945 годаПерейти к разделу «#Начало суда. Позицию прокуратуры» перед Международным военным трибуналом (МВТ) из восьми судей, представлявших четыре страны Антигитлеровской коалицииПерейти к разделу «#Выбор судей» — группе бывших лидеров Третьего Рейха были предъявлены обвинения в военных преступленияхПерейти к разделу «#До Первой мировой войны». Обвинительное заключение, подготовленное командами прокуроров из США, Великобритании, СССР и Франции, содержало четыре пункта: преступления против мира, преступления против человечности, нарушение законов войны и заговор с целью совершения данных преступных действий.

Устав МВТ, определявший полномочия и процедуры данного беспрецедентного судебного органа, был принят 8 августа 1945 года после проведения сложных и длительных переговоров в ходе Лондонской конференцииПерейти к разделу «#Подготовка процесса: Международный военный трибунал» — как приложение к межсоюзническому соглашению «О судебном преследовании военных преступников европейских стран оси», впоследствии подписанному 19-тью другими странами. Устав, в котором были соединены принципы общего и континентального права, предполагал создание временного трибунала для суда над крупнейшими лидерами Рейха, «преступления которых не были связаны с определенным географическим местом». МВТ наделялся правом объявить любую группу или организацию преступной, что предполагало уголовное осуждение в дальнейшем всех лиц, входивших в данную группу. В реалиях послевоенной Германии речь шла о миллионах людей.

В ходе первой технической сессии, проходившей 18 октября в официальном месте размещения трибунала — в БерлинеПерейти к разделу «#Заседания в Берлине» — суду было представлено обвинительное заключение против 24 бывших национал-социалистических лидеров, во главе с Г. ГерингомПерейти к разделу «#Подготовка процесса: Международный военный трибунал», и шести организаций: СС, СА, СД и гестапо, руководящий состав НСДАП, Имперский кабинет министров, Генеральный штаб и Верховное командование вермахтаПерейти к разделу «#Дела об организациях». Обвинение впервые ввело в официальный документ новый термин, «геноцид».

В ходе выступления прокуроров, прежде всего в ходе их вступительных речей, четыре представителя стран-победительниц изложили своё видения событий Второй мировой войны — все они попытались «придать смысл» недавно завершившемуся конфликтуПерейти к разделу «#Начало суда. Позицию прокуратуры». Представляя МВТ документы и свидетелей, прокуратура смогла развеять сомнения о том, что истории людей, переживших Холокост и оккупацию, являлись преувеличением. В ходе своей защиты подсудимые не пытались отрицать факт совершения массовых преступлений: они пытались доказать, что правительства Союзных держав вели себя аналогичным образом и что полную ответственность за все преступления, санкционированные властями Рейха, несли умершие к тому моменту А. Гитлер, Г. Гиммлер и Р. ГейдрихПерейти к разделу «#Позиция защиты».

Преодолев множество разногласийПерейти к разделу «#Пункты обвинения и организации», судьи МВТ к 1 октября 1946 года смогли сформировать общую позицию по основным правовым принципам процесса и конкретным приговором отдельным лицам. В отношении двух обвиняемых дело было прекращеноПерейти к разделу «#Тюрьма в Нюрнберге», трое были оправданы, четверо были приговорены к лишению свободы на срок от 10 до 20 лет, трое получили пожизненные сроки, а 12 подсудимых были приговорены к смертной казни через повешениеПерейти к разделу «#Приговоры обвиняемым». Десять из них были повешены 16 октябряПерейти к разделу «#Казнь»: М. Борман предстал перед судом заочноПерейти к разделу «#Процедурные вопросы. Борман», а Геринг покончил жизнь самоубийством после вынесения приговораПерейти к разделу «#Повешение в спортзале. Самоубийство Геринга». Руководство НСДАП, СС, СД и гестапо были признаны «преступными организациями», но их члены подлежали только индивидуальному уголовному преследованию за конкретные деяния; кабинет министров, СА и командование вермахта были оправданыПерейти к разделу «#Обвинение организаций». Катынский расстрел, в последний момент внесённых советской стороной в обвинительное заключение, не был упомянут в итоговом тексте приговораПерейти к разделу «#Катынский расстрел». Советские власти, через особое мнение судьи И. Никитченко, выразили свой протест в отношении оправдательных приговоровПерейти к разделу «#Оглашение приговоров»; ряд государств ООН опротестовал назначение высших мер наказанияПерейти к разделу «#Протесты и апелляции».

Процесс, шедший на четырёх языкахПерейти к разделу «#Система синхронного перевода» и затянувшийся на 316 дней, оставил после себя более 40 томов стенограмм и доказательств. Он получил широкое и предельно противоречивое освещение в историографии: если одни историки и юристы воспринимали его как пример международного сотрудничества, направленного на верховенство закона, то другие видели в нём пример «правосудия победителей»Перейти к разделу «#Историография». Нюрнбергский процесс оказал значительное влияние как на развитие международного уголовного права и правосудия переходного периода, так и на деятельность организаторов этнических чисток и государственного террора второй половины XX векаПерейти к разделу «#Влияние».

Предыстория: Военные преступления[править | править код]

Бюст кельтского вождя Бренна, которому Тит Ливий приписывал авторство выражения «vae victis» (2007)
Основная статья: Военные преступления

К моменту окончания Второй мировой войны вооружённый конфликт веками являлся стандартным способом разрешения споров между государствами. По окончании многочисленных войн древнеримский принцип «vae victis» (горе побежденным) — согласно которому победители могли как угодно обращаться с побеждёнными — оставался в силе. На тот момент не существовало ни общепризнанных ограничений прав победителей наказывать бывших противников, ни определения «военных преступлений» — хотя уже существовало понятие «законы и обычаи войны», постепенно формировавшее современное представление о допустимых способах ведения вооружённых конфликтов. Побежденные в те годы могли надеяться как на снисходительность, связанную с признанием того, что «на войне иногда происходят неприятные вещи» — так и на возмездие за сам факт того, что они сражались[2].

До Первой мировой войны[править | править код]

В XVII веке голландский юрист Гуго Гроций в своей книге «De jure belli ac pacis libri tres» (О праве войны и мира) собрал и изучил различные законы и обычаи войны, став одним из первых, кто сформулировал систему принципов, направленную на регулирование вооружённых конфликтов. Как и большинство его современников, «отец международного права» Гроций в 1625 году основывался преимущественно на опыте Тридцатилетней войны, на тот момент являвшейся самым разрушительным конфликтом в истории Европы. Со второй половины XIX века теоретические воззрения Гроция стали иметь и практические последствия: в частности, основание Красного Креста сделало возможным как уход за ранеными, так и обеспечение базовых прав военнопленных[3].

Изображение Г. Гроция (Anefo)

При этом «нормативные идеалы» о принципах международного права, высказывавшиеся философами и юристами, начиная со времён Древней Греции и Древнего Рима, часто имели под собой вполне материальные основания. Исторические исследования конца XX века показывали, что в большинстве «великих теорий» международного права, формулировавшихся начиная с XVI века, можно было проследить зависимость автора от «патронажа» — от влияние как личных, так и государственных интересов. Эпоха Великих географических открытий и колонизация Америки формировали конкретно-исторических фон как для развития принципов международного права, так и для формирования такой концепции как «цивилизация»[4]. В частности, идеи голландца Гроция о свободе мореплавания (свободе морской торговли) разделялись его британскими читателями и отчасти были основаны на наследии профессора Оксфордского университета Альберико Джентили. Те же идеи не находили поддержки у иезуита Луиса Молины, являвшегося профессором испанских и португальских университетов — и отставившего идею распространения государственного суверенитета на океанские пространства (см. Восьмидесятилетняя война)[5][6][7].

«Казнь Атауальпы» в 1533 году (нач. XVII века)

В тот же период соотношение между суверенитетом независимого государства и правом «международного сообщества» наказывать нарушителей некодифицированного «естественного права» обсуждалось юристами и философами на конкретных примерах из Северной и Южной Америки. Так Гроций полагал, что «каннибализм» американских индейцев был достаточным основанием для их истребления и оккупации земель, на которых они проживали. Одновременно «Тацит Германии» Самуэль фон Пуфендорф — основываясь на опыте межрелигиозных столкновений Тридцатилетней войны — полагал, что начало боевых действия, связанное с распространением идеологем одного народа на другой, являлось абсолютно неприемлемым. Многие профессора университетов Священной Римской империи были согласны с тем, что даже «употребление в пищу» индейцами мяса голландских, испанских или португальских «искателей приключений», добровольно отправившихся на другой континент, не было законным основанием для массового истребления коренных народов[8][7][9].

После окончания эпохи активной европейской колонизации, Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, подписанные большинством стран мира, установили правила войны на суше и на море: они ограничили типы оружия, которое могли использовать воюющие стороны и отрегулировали права нейтральных сторон. Серия Женевских конвенций, заключённая с 1864 по 1929 год, также внесла свой вклад в юридическое закрепление принципов войны. К 1914 году международное сообщество определилось с определением военных преступлений. Но принятые решения нельзя было назвать полноценными законами — не существовало согласованных санкций, которые должны были применяться к тем, кто нарушил сформулированные правила; не существовали и международных судов, в которых подобные преступления можно было рассматривать[3].

Кроме того санкции за военные преступления распространялись исключительно на «маленьких людей» (англ. small fry) — отдельных солдат и офицеров, которым признавались виновными в особо заметных «злодеяниях»; лидеры стран (англ. big fish), даже если они потворствовали или поощряли подобные действия, как правило, оставались безнаказанными. Юридическая связь лидеров с исполнителями оставалась ключевым вопросам международного уголовного права и в XXI веке. Неадекватность механизма «международного права», действовавшего в XIX веке, была продемонстрирована событиями Первой мировой войны[3][10].

Версальский мир и Лейпцигские процессы[править | править код]

Основная статья: Лейпцигские процессы

С первых дней Великой войны общественность стран Антанты получала детальные истории о «зверствах гуннов» — хотя некоторые из этих историй и содержали элементы правды, большинство из них были «плодом мрачного воображения». Подобные истории, направленные на усиление боевого духа вооруженных частей Союзников по Первой мировой войне, привели к непредвиденному результату: широкая общественность стала активно требовать не только военной победы, но и наказания тех высокопоставленных лиц, которых были ответственны за разработку военных планов и издание преступных приказов[11][12].

Первоначально идея «суда над Кайзером» получила некоторую политическую поддержку: лидеры Антанты формально вписали пункт о вине Германской империи в начале войны в текст Версальского мирного договора (ст. 231), а в статье 227-й обвинили самого кайзера Вильгельма II в «высшем преступлении против международной морали и святости договоров». Но постепенно от идеи международного разбирательства над германскими лидерами отказались и политики. Компромиссным решением проблемы с ответственностью за военные преступления стало создание судов в самой Германии — при участии международных наблюдателей. В конце 1922 года в Имперском суде начались Лейпцигские процессы: процессы, ставшие «первопроходцами» в международном уголовном праве, потерпели неудачу — ни обвиняемые, ни свидетели в большинстве своём не явились на суд. Из списка в 901 фамилию[k 1], включавшего в себя ведущих германских генералов, 888 человек было оправданы; остальные получили небольшие тюремные сроки, а несколько из осужденных сбежали из тюрьмы[11][14][15][16].

Неудача преследования преступников после Первой мировой войны — как германских, так и османских — определила отношение ряда ключевых политиков и дипломатов к новой попытке, предпринятой в годы Второй мировой[11][14][15][16].

В годы Второй мировой войны[править | править код]

Если опыт Первой мировой войны сложно было отнести к успешным опытам применения международного (уголовного) права, Великая война всё же привела к новым взглядам на саму проблему борьбы с военными преступниками. Идея о том, что лидеры должны быть наказаны за политику, которая привела к преступным действиям, стала частью послевоенной дискуссии. Юристы разделили проблему на две части: (i) преступления против военнослужащих противоположной стороны и (ii) преступления против гражданского населения; также прозвучали и призывы рассматривать саму войну как преступление. Политики всё больше склонялись к концепции международного суда — в противовес «правосудию» со стороны победителей. В то же время события в Лейпциге, называвшиеся современниками «фарсом», дискредитировали идею использовать местные суды для преследования подозреваемых в военных преступлениях. Надежда на международное сообщество — прежде всего, в лице Лиги Наций — также не оправдались[17][18].

В. Молотов в 1938 году

Первые заявления и декларации[править | править код]

Новая мировая война, разразившаяся в сентябре 1939 года, дала толчок для юридической дискуссии, сделав снова актуальными вопросы о военных преступлениях. И каждая союзная нация в период между 1939 и 1945 годами официально требовала наказания для тех, кто совершил военные преступления. Во время войны как власти Третьего Рейха, так и военные Антигитлеровской коалиции создавали военно-полевые суды для отправления правосудия в отношении своих граждан. В апреле 1942 года глава советского внешнеполитического ведомства Вячеслав Молотов направил всем послам стран, с которыми СССР имел дипломатические отношения, ноту «О чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах и об ответственности германского правительства и командования за эти преступления», в которой заявил о «документально установленной» ответственности властей Третьего Рейха за военные разрушения[17][19].

«Таким образом, вся полнота ответственности гитлеровского правительства и командования за проводимое германской армией опустошение захваченных советских земель… и весь причиняемый этим советскому государству и отдельным гражданам ущерб, — должна считаться точно и документально установленной.
— Молотов, «О чудовищных злодеяниях», 28 апреля 1942
»

Весной 1942 года, под руководством прокурора Андрея Вышинского и при участии правоведа Арона Трайнина, была создана специальная комиссия, целью которой была международно-правовая оценка перспектив взыскания репараций за ущерб: основой работы комиссии стал опыт Первой мировой войны и Версальского договора. В ноябре того же года под формальным руководством Николая Шверника — и при фактическом руководстве Вышинского — была создана советская «Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков»; к 1944 году в республиках и областях СССР были созданы 19 местных комиссий[20][17][21][22].

А. Вышинский в 1939 году

В 1943 году прошёл Краснодарский процесс «над пособниками немецких оккупантов», а в ходе Харьковского процесса власти СССР осудили и казнили трёх немецких офицеров[k 2]. Процессы получили широкое освещение как в советской, так и в иностранной прессе. В тот же период, 19 октября 1942 года, в газете «Правда» вышла статья с жесткой критикой британского правительства за непроведение суда над заместителем фюрера Рудольфом Гессом, находившимся к тому моменту в руках британских властей более года. За пять дней до этого СССР распространил правительственное заявление «Об ответственности гитлеровских захватчиков и их сообщников за злодеяния, совершаемые ими в оккупированных странах Европы»[24][17][21][22].

С постепенным осознанием властями стран Антигитлеровской коалиции скорого окончания боевых действий, проблема наказания преступников становилась всё более актуальной — становился понятен и масштаб проблемы (тысячи подозреваемых). Заметно сильнее, чем в годы Первой мировой войны, стало и убеждение, что лидеры страны-противника сформировали «преступный режим»: что военные преступления являлись частью преднамеренной политики и что нацистские лидеры являются теми, кто нёс наибольшую ответственность и заслуживал наиболее сурового наказания[17].

Почтовая марка СССР (1943)

Неуверенность конца Великой войны — связанная с невозможностью доказать в судебном порядке, кто был инициатором конфликта — сменилась уверенностью, что национал-социалисты спланировали войну и осуществили свой замысел — вопреки существовавшим договорам и гарантиям. Масштаб деяний также был принципиально другим: если в ходе Первой мировой войны «злодеяния» были явно преувеличены, то во время Второй мировой масштаб событий был недооценён современниками. Начавшееся в конце войны освобождение концентрационных лагерей привёло к первому пониманию размера будущей проблемы ответственности за «политическую систему убийств». В годы войны правительства союзников также стали выдвигать угрозы наказания за военный преступления — что отражало как общественные настроения, так и надежду удержать отдельных акторов от новых преступных действий. Впервые в истории наказание за военные преступления стало не просто результатом самой войны, но было объявлено официальной политикой в ходе неё[17].

Бойцы Армии Крайова во время Варшавского восстания (2 сентября 1944)

При этом сами формулировка призывов к правосудию — инициаторами котовых выступали восточноевропейские правительства в изгнании, прежде всего правительства Польши и Чехословакии — оставались «расплывчатыми». Так в октябре 1941 года, когда Соединенные Штаты всё ещё формально были нейтральной державой, президент Франклин Рузвельт обратил внимание общественности на массовую казнь заложников во Франции и предупредил, что «однажды произойдет ужасное возмездие». В том же месяце британский премьер-министр Уинстон Черчилль присоединился к Рузвельту — добавив, что «зверства, совершенные в Польше, Югославии, Норвегии, Голландии, Бельгии и, особенно, на русском фронте, превосходят всё, что было известно в самые мрачные и самые зверские эпохи человечества». Черчилль также отметил, что «наказание за эти преступления теперь должно считаться одной из главных целей войны». Британское правительство особенно остро отреагировало на казнь пяти десятков британских летчиков, совершивших побег из лагеря для военнопленных «Stalag Luft III» в Загане. Кроме того, во время Варшавского восстания 1944 года союзники предупреждали национал-социалистические власти, что к захваченным польским солдатам следовало относиться как к «законным комбатантам» — то есть в рамках Женевской конвенции[17][25].

Вопрос о конкретных мерах наказания оставался открытым. В январе 1942 года представители девяти оккупированных стран Европы — Бельгии, Чехословакии, Греции, Люксембурга, Нидерландов, Норвегии, Польши, Югославии и Франции — провели в Лондоне конференцию, где затронули вопросы наказания. 13 января была опубликована совместная декларация гласившая, что «международная солидарность необходима для того, чтобы избежать актов мести как ответа на акты насилия». Также предполагалось, что международная солидарность поможет «удовлетворить чувство справедливости, свойственное цивилизованному миру». Привлечение к ответственности не только тех, кто непосредственно совершал преступления, но и тех, кто их организовывал их, также стало частью декларации (см. командная ответственность). «Амбициозная» Сент-Джеймская декларация («Декларация, подписанная в Сент-Джеймском дворце», Declaration of St James's Palace[en]) была одобрена правительствами Великобритании, США и СССР — присутствовавшими на конференции в качестве наблюдателей, наряду с Китаем, Британскими Доминионами и Индией[17][26][27].

После принятия декларации правительства премьер-министра Владислава Сикорского и президента Эдварда Бенеша начали настаивать на практических шагах: они предложили организовать воздушные удары по городам и деревням Третьего Рейха — в качестве ответа на преступления в Генерал-губернаторстве. Командующий ВВС Соединённого Королевства Чарльз Портал предположил, что в таком случае национал-социалисты начнут совершать больше преступлений: чтобы отвлечь британскую авиацию от ударов по стратегическим целям, имеющим непосредственное значение для исхода войны. Отказав в «ударах возмездия», власти Великобритании вместе с тем осознали, что пропагандистских заявлений было более недостаточно[28][29].

«История UNWCC» (1948)

Комиссия ООН по военным преступлениям (UNWCC)[править | править код]

Первый проект международного органа, нацеленного на фактическое расследование военных преступлений был представлен американским министром Гарри Гопкинсом в июне 1942 года. 20 октября 1943 году в Лондоне из представителей 17 государств была создана «Комиссия Организации Объединенных Наций по военным преступлениям» (UNWCC), начавшая сбор и сопоставление информации о самих военных преступлениях и их участниках: создание комиссии заняло полтора года, поскольку британский МИД опасался, что перспектива послевоенного преследования преступников усилит репрессии против британских военнопленных[k 3]. Первоначальный план предполагал, что помимо центра в Лондоне у комиссии будут отделения в Чунцине, Вашингтоне и Москве[31][32][33].

Однако, СССР не вошёл в состав UNWCC, поскольку советская сторона потребовала, чтобы 7 советских республик, включая Латвийскую, Эстонскую и Литовскую ССР, получили отдельное представительство — таким образом советской правительство надеялось усилить международное признание своего контроля над Прибалтикой. В связи с членством в UNWCC, советские власти даже обсуждали возможность наделения республик СССР правом вступать в международные отношения — по аналогии с британскими доминионами. Представители Всемирного еврейского конгресса (WJC) также пытались получить место в комиссии, но их просьба была отклонена[31][32][33].

UNWCC, секретариат которой насчитывал всего 5 человек, создала три комитета, ответственных за сбор улик, за методы расследования и за юридические вопросы ответственности военных преступников. Угроза безопасности членов комиссии ограничила возможности UNWCC по контакту с широкой аудиторией и прессой: в частности, был введён запрет на фотосъемку представителей комиссии. Представители разных стран заняли различные позиции по вопросу о методах преследования преступников: страны, наиболее пострадавшие от деятельности национал-социалистических (оккупационных) властей, были готовы «растягивать» закон, чтобы наказать преступников — в то время как представители других государств считали такой подход неприемлемым. UNWCC вступила в непубличной конфликт с американским Госдепартаментом и британским МИДом, опасавшимися независимости в работе комиссии — которую чиновники воспринимали как технический, а не политический орган. Так попытка прямого контакта представителей UNWCC с SHAEF в мае 1944 года вызвала непонимание у британского секретаря Оливера Харви (Oliver Harvey, 1st Baron Harvey of Tasburgh[en])[34][35].

SHAEF в 1944 году

Деятельность комиссии также вызывала критику. Летом 1944 года в прессе появились статьи, предположительно инициированные чехословацким представителем Богуславом Эчером (Bohuslav Ečer[cs]), полагавшим уже имевшееся международное законодательство устаревшим. В статьях говорилось о медлительности и неэффективности деятельности комиссии. Юристы советского МИДа были согласны, заявляя, что комиссия занималась исключительно вопросами «теории права». Британский судья Сесил Хёрст (Cecil Hurst[en]), являвшийся председателем комиссии — преодолев сопротивление Форен-офиса — созвал 30 августа пресс-конференцию, нацеленную на опровержение слухов и утечек. Однако, в секретном меморандуме Хёрста от марта 1944 года говорилось, что комиссия не была способна выполнить возложенную на неё работу. UNWCC могла полагаться только на помощь правительств стран-союзников, но такая помощь не была ей оказана: Хёрст сообщал, что за 4 месяца работы комиссия получила только 70 дел, половина из которых была столь неполной, что являлась юридически бесполезной, а большинство из оставшихся — были тривиальными[31][36][37][38].

Хёрст видел «лень или некомпетентность» в работе правительств в изгнании, которые «делали громкие заявления», но не предоставляли факты. Отрезанность от мест преступления и отсутствие доступа к документальным доказательствам представлялись позднейшим историкам более реалистичной проблемой. То, что UNWCC «была ограничена своим нынешним кругом ведения» — обычными военными преступлениями отдельных акторов — вызывало разочарование уже у правительств в изгнании. Сам Хёрст полагал, что «преступления против человечности» должны были стать главным приоритетом расследования — наряду с действиями против евреев. Американский член комиссии Герберт Пелл (Herbert Pell[en]*) также пытался пролоббировать включение преступлений против граждан Рейха в сферу деятельности комиссии: столкнувшись с сопротивлением американских и британских дипломатов, он использовал представителей Совета по делам беженцев (War Refugee Board[en]) для давления на чиновников — полагавших, что вопрос вообще не входил в сферу международного права[39][31]. Кроме того, Пелл опасался, что страны Восточной Европы — разочаровавшись в бездействии UNWCC — предпочтут войти в состав альтернативной советской комиссии[40].

Хёрст выдвинул и радикальное предложение: в ответ на общественный запрос, часто связывавший гестапо с наиболее одиозными деяниями Третьего Рейха, он предложил, что «все члены такого органа как гестапо, должны нести ответственность за действия всех отдельных членов». Несовместимость подобного подхода с ключевым принципом либерального западного права — предполагающего индивидуальную ответственность человека только за свои действия — была очевидна как ряду современников, так и многим позднейшим исследователям (см. коллективная ответственность)[31].

Э. Иден (в центре) в Берлине (июль 1945)

В июле 1944 года в СССР профессор Трайнин опубликовал книгу «Уголовная ответственность гитлеровцев», редактором и автором введения которой выступил Вышинский. В данной работе Трайнин продолжил тему коллективной ответственности соучастников, начатую им в годы Большого террора и Московских процессов — дополнив её вопросом о применимости данной концепции к международному праву. Идеи Трайнина, переведённые в 1945 году на английский и французский языки, получили распространение: сначала в левых англоязычных изданиях, а затем и в дискуссиях членов UNWCC[41][42].

Несмотря на критику британское правительство не предприняло существенных шагов для внесения изменений в задачи UNWCC: в британском кабинете министров сосуществовали незаинтересованность в работе комиссии и явное недоверие к самим сообщениям о зверствах, происходивших в Третьем Рейхе. К концу года Хёрст написал лорду-канцлеру Джону Саймону о своих «сомнениях» в искренности приверженности правительства Его Величества своим публичным заверениям — подчеркнув, что британский МИД не реагировал на рекомендации комиссии. В ответ министр Энтони Иден написал развёрнутое письмо самому Хёрсту, в котором категорически отрицал любые обвинения в пренебрежении министерства к деятельности UNWCC: министр предложил дополнительный персонал и расширенное финансирование. Несмотря на письмо Идена, Хёрста покинул пост председателя 3 января 1945 года — формально мотивировав это медицинскими причинами, но в личной переписке указав, что потерял надежду на прогресс в работе комиссии. Через несколько дней правительство Норвегии отозвало из UNWCC своего представителя — посла Эрика Колбана (Erik Colban[en]) — что вызвало замешательство в Лондоне[31][43][44].

Московская конференция (1943)[править | править код]

UNWCC продолжила собирать улики и имена подозреваемых под руководством нового главы, судьи Роберта Райта (Robert Wright, Baron Wright[en]): за 4,5 года своего существования комиссии составила 8178 дел, включавших имена 36 529 подозреваемых, из которых 34 270 были гражданами Германии. Регулярно ссылаясь на неудачный опыт Первой мировой войны, комиссия стремилась избежать повторения «фиаско» Лейпцигских процессовПерейти к разделу «#Версальский мир и Лейпцигские процессы». С мая 1945 года заседания UNWCC стали регулярно посещаться офицерами SHAEF[45][12].

Значительным шагом в прояснении ключевых вопросов деятельности UNWCC стала Московская конференции министров иностранных дел, состоявшаяся в конце октября 1943 года: после конференции Великобритания, СССР и США выпустили совместную декларацию, как осуждавшую «зверства нацистов» в оккупированной Европе, так и гласившую, что «германские офицеры и солдаты и члены нацистской партии… будут отосланы в страны, в которых были совершены их отвратительные преступления, для того чтобы они могли быть судимы и наказаны в соответствии с законами этих освобожденных стран». Ключевым же стало то, что лиц, «преступления которых не связаны с определенным географическим местом» (лидеров), предполагалось предать международному суду. Таким образом, министры иностранных дел создали две группы военных преступников и предложили две формы обращения с ними: (i) национальные действия для «локализованных» преступлений и (ii) международные действия против тех, чьи приказы исполнялись сразу в нескольких странах. Однако, сам термин «суд» в отношении второй группы не упоминался. Декларация, включавшая в список нацистских преступлений и Катынский расстрел, стала единственным влиятельным документом по вопросу о наказании преступников, опубликованным от имени трёх союзных держав в годы войны в Европе[46][47][48].

Идея расстрела лидеров Третьего Рейха на месте имела на тот момент множество сторонников — включая и госсекретаря США Корделла Халла. На Тегеранской конференции в конце 1943 года у участников сложилось впечатление, что советский лидер Иосиф Сталин был готов пойти дальше: он предложил тост «за то, чтобы над всеми германскими военными преступниками как можно скорее свершилось правосудие и чтобы они все были казнены». Советский лидер полагал, что расстрел 50 000 немецких лидеров был бы достаточно показательным (см. Катынский расстрел и репрессии в РККА); позднее Сталин и Молотов утверждали, что вся идея была только шуткой. Черчилль, присутствовавший на банкете, выразил своё несогласие со сталинским масштабом массовой казни, но не с самой идеей: в течение нескольких предшествующих месяцев он пытался настроить британский кабинет министров против любой формы судебного разбирательства — премьер предпочитал расстрел небольшой группы «архи-преступников» и Иден составил для него список из 41 фамилии[49][50][44].

И. Сталин в 1943 году

Расправа над Бенито Муссолини и Кларой Петаччи в апреле 1945 года, напоминавшая линчевание, вызвала в странах антигитлеровской коалиции некоторое возмущение своей формой — но не сутью. Так в марте 1945 года, отвечая в Палате общин на прямой вопрос, Иден передал решение о судьбе Адольфа Гитлера «тому британскому солдату», которому предстояло встретить фюрера. Подобное поощрение линчевания было прямым нарушением действовавших военных норм — исключавших расстрел на месте любых военнопленных, вне зависимости от их ранга или личного отношения[49][51].

Казнь Б. Муссолини (29 апреля 1945)

Сам термин «суд» по-разному понимался участниками дискуссии: так британское министерство иностранных дел в 1944 году рассчитывало, что весь «судебный процесс» над лидерами Третьего Рейха займет около шести часов. Роль политиков в процессе над нацистскими преступниками также была неясна: многим казался логичным аргумент, что вина Гитлера и его сподвижников не требовала доказательств (см. ссылка Наполеона Бонапарта на острове Святой Елены). В итоге — в связи с невысоким в годы войны приоритетом проблем, связанных с военными преступлениями — вплоть до окончания боевых действий каждая из основных возможностей: линчевание, формальный суд или полноценный процесс — оставалась открытой[49].

Высадка в Нормандии. Позиция США[править | править код]

Высадка союзников в континентальную Европу перевела проблему военных преступлений из теоретической в практическую: США и Великобритания встали перед необходимостью выработки согласованной политики в отношении «главных военных преступников». Академическая дискуссия о понятии «военные преступления» получила с лета 1944 года фактическое воплощение. Будущий председатель UNWCC Райт в сентябре сообщал Черчиллю, что многие преступники просто сбегут, если не будут немедленно созданы механизмы для их поимки, удержания и суда; Райт предложил создать «большое количество» военных трибуналов. Черчилль передал письмо Идену, который осознал проблему и написал ответ, в котором предложил, что — поскольку армии союзников брали пленных — они должны быть снабжены списками разыскиваемых лиц и доказательствами их преступлений. Министерство иностранных дел таким образом впервые потребовало от UNWCC отчёта о её деятельности[52][44].

«Мы не хотим снова попасть в ловушку Первой мировой войны, когда мы не задержали разыскиваемых лиц ещё на стадии перемирия.
— министр Иден, 1944
»

Признание проблемы не сразу привело в активным действиям: к апрелю 1945 года британские военные власти в оккупированной Германии были раздражены неспособностью лондонского правительства дать чёткие указания относительно действий с подозреваемыми в военных преступлениях. Так обмен телеграммами между военным министерством и главнокомандующим на Средиземноморском театре фельдмаршалом Харольдом Александером продолжался и в период «казни» Муссолини: 11 мая Объединенный комитет начальников штабов пообещал своим командирам выслать списки подозреваемых — списки, которые продолжали «готовиться». Указанных лиц требовалось задержать; дальнейших указаний приведено не было[52].

Американская официальная позиция в тот период также не была понятна. В течение длительного времени в США у целого ряда государственных лиц существовал определённый «скептицизм» по поводу количества европейских «злодеяний»; они полагали, что истории беженцев и сообщения от правительств в изгнании должны были восприниматься как многократно преувеличенные. Так дипломат Джордж Болл (George Ball (diplomat)[en]) сообщал, что «слышал мрачные истории об обращении со славянами, евреями, цыганами и другими»; он добавлял, что не верил данным историям: «я склонен думать, что эти слухи преувеличены». Позднее он писал, что «идея массового уничтожения находилась настолько далеко за пределами традиционного понимания большинства американцев, что мы инстинктивно отказывались верить в существование подобного»[52].

Бойня у Мальмеди (17 декабря 1944)

Изолированные от «ужасов войны» в Европе, США только в декабре 1944 года испытали на себе жестокость войск СС — когда десятки американских военнопленных были расстреляны в бельгийском Мальмеди. Кроме того, по мере продвижения союзных армий через страны Европы, «концепция преступлений против человечности также приобрела смысл» — кинохроника из освобожденных концентрационных лагерей, включавшая в себя груды из трупов, стала достоянием широкой общественности. В апреле британский посол в Вашингтоне лорд Галифакс сообщал министерству иностранных дел, что американская пресса «наполнилась сообщениями» о военных преступлениях нацистов; тогда же в Палате представителей Конгресса прозвучал призыв ускорить работу UNWCC. В тот же период огромную популярность у зрителей приобрёл «псевдо-документальный» фильм Джона Фэрроу «The Hitler Gang[en]», показывавший приход к власти национал-социалистов[52][35].

Убитые охранники лагеря Дахау (29 апреля 1945)

Давление общественности на политиков кратно усилилось в мае — после посещения шестнадцатью редакторами и издателями газет, наряду с сенаторами и конгрессменами, лагерей Бухенвальд и Дахау. «Широкая и устойчивая огласка» — не имевшая, по мнению дипломатов, аналогов в истории — привела как посетителей, так и политиков к мысли, что «у нацистов был генеральный план… основанный на политике расчётливой и организованной жестокости». Все участники посещения концлагерей призвали к скорейшим действиям со стороны ООН. Опросы центра изучения общественного мнения при университете Денвера показали, что с января по июль 1945 года отношения граждан США к «немцам» претерпело качественное изменение: необходимость «перевоспитания» сменилась мыслью о «наказании». Одновременно, еврейские организации надеялись спасти хоть какие-то группы евреев, все ещё находившихся в руках национал-социалистических властей: они призывали свои правительства, чтобы те угрожали местью за любые новые убийства[52].

Сами власти Великобритании и США не спешили с заявлениями о наказании: они продолжали опасаться жестокого обращения с сотнями тысяч военнопленных, в случае если бы Союзники начали подчеркивать свои намерения покарать преступников. Та же мысль стала как причиной прекращения судебных процессов по военным преступлениям на Сицилии в 1943 году, так и привела к отказу от «сегрегации» подозреваемых в преступлениях, находившихся в лагерях для военнопленных. Только переход к непосредственной оккупации территории Третьего Рейха сделал проблему неотложной[52][53].

Поиск подозреваемых[править | править код]

Бегство в нейтральные страны[править | править код]

Основная статья: «Крысиные тропы»

В июне 1942 года Иден составил меморандум для членов британского правительства, в котором выразил свои опасения по поводу бегства предполагаемых военных преступников в нейтральные страны — прежде всего, в Швецию и Швейцарию[54]. Летом 1943 года, после пресс-конференции Рузвельта, Союзники обратились к правительствам нейтральных держав — Швеции, Швейцарии, Турции, Аргентины, Испании, Португалии и (неофициально) Ирландии — по поводу судьбы потенциальных беглецов, но не получили чёткого ответа, от стран, которые стремились избежать открытого конфликта с Третьим Рейхом[55]. Высадка в Нормандии стала поворотным моментом в отношении нейтральных стран: они стали более «сговорчивы» в отношении запросов Союзников, хотя и продолжили отмечать отсутствие международно-признанного определения самого понятия «военный преступник»[k 4]. Одновременно, запрос Муссолини на убежище в Швейцарии для своей семьи — 6 женщин и 10 детей — в сентябре 1944 года и слухи о прибытии Франца Папена, Иоахима Рибентропа, Вальтера Функа и жены Геринга в Лиссабон сделали проблему более практической[57].

Арест в Германии[править | править код]

Самоубийство Гитлера, подтверждённое к 1 ноября 1945 года — наряду с самоубийствами Генриха Гиммлера и Йозефа Геббельса — решило часть проблем, стоявших перед союзным командованием. Исчезновение Генриха Мюллера и Мартина Бормана породило множество слухов, но также позволило обойти проблему их осуждения. Однако «длинный список» нацистских лидеров, которых союзники хотели задержать как военных преступников, был сокращён незначительно. Немногие из них были обнаружены в Берлине в мае 1945 года — большинство уже бежало из столицы Рейха[58].

Президент Рейхсбанка с 1939 года и бывший министр экономики Вальтер Функ был найден в Берлине; здесь же был и главнокомандующий германским флотом до 1943 года адмирал Эрих Редер, помещённых советскими властями под домашний арест. Бывший подчиненный Геббельса в министерстве пропаганды, Ганс Фриче, был уже перевезён в Москву, где после «интенсивного» допроса на Лубянке успел подписать «стандартное» признание вины. Поиск целой группы подозреваемых также не вызвал проблем: новое правительство, созданное адмиралом Карлом Дёницем после смерти Гитлера, располагалось в городе Фленсбург. Спустя две недели после подписания безоговорочной капитуляции, передавшей союзникам всю полноту власти в Германии, правительство Дёница продолжало «функционировать»: каждое утро его члены проводили заседания «кабинета министров», где торжественно обсуждали вопросы и голосовали о будущих планам[k 5]. Замок, в котором жил рейхсминистр Альберт Шпеер — называвший всё происходившее в городе «буффонадой» — охранялся отрядом войск СС[58].

23 мая «последний остаток Третьего Рейха» прекратил своё существование: Дёниц, Шпеер, а также — генерал-полковник Альфред Йодль и начальник штаба Верховного командования вермахта (OKW/ОКВ) Вильгельм Кейтель оказались под арестом. Во Фленсбурге скрывался и рейхсляйтер Альфред Розенберг, специализировавшийся на доктринах арийского расового превосходства[k 6][58].

Большинство же подозреваемых «рассеялось»: надеясь избежать попадания в советский плен, они в основном двинулись на юг. Массы беженцев, масштабные разрушения и общая дезорганизация позволили им скрыться. Так министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп был арестован британцами в Гамбурге только 14 июня, когда он был случайно узнан своим старым знакомым; в момент ареста он работал над «последними пожеланиями Гитлера», касавшимися «дружбы Германии с Великобританией». Черчилль, получивший бумаги Риббентропа, направил их копию Сталину, с пометкой «я подумал, что Вам может быть интересно кое-что из их содержания, хотя они чрезвычайно длинные и скучные»[58].

Другой бывший министр иностранных дел, барон Константин Нейрат, был захвачен французскими силами. Канадские солдаты обнаружили Артура Зейсса-Инкварта, который в течение четырех дней являлся канцлером Австрии, а затем — рейхспротектором Голландии. Комиссар по рабочей силе Фриц Заукель также был случайно узнан давним знакомым. Бывший рейхсканцлер Франц фон Папен находился в бегах с августа 1944 года, опасаясь ареста сначала гестапо, а затем — союзниками: в момент ареста он ел тушеное мясо со своими внуками в домике в лесу. Арест Папена вызвал «ужас» в министерстве иностранных дел, опасавшемся, что СССР неверно истолкует нахождение Папена в американской оккупационной зоне; после ареста его перевели в замок возле Спа, где он вёл, по его собственным словам, «нормальную цивилизованную жизнь», беседуя со старыми знакомыми — такими как экс-регент Венгрии адмирал Хорти[58].

В Австрии американские военные нашли начальника Главного управления имперской безопасности (РСХА) Эрнста Кальтенбруннера; здесь же, в Тироле, жил и бывший гауляйтер Вены, рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах, которые уже долгое время считался умершим: он сам пришёл в американскую штаб-квартиру в Шваце, когда услышал о суде над своими бывшими подчинёнными по движению Гитлерюгенд. В то же время обнаруженный в Мюнхене бывший рейхсминистр внутренних дел, адвокат Вильгельм Фрик не был готов сотрудничать со следствием[59]:

«Я хочу выступить перед судом и взять всю вину на себя. Благодаря мне молодые люди научились верить в Гитлера. Я учил их верить в него, теперь я должен освободить их от этой ошибки. Как только у меня будет возможность сказать это в международном суде, пусть меня повесят.
— рейхсюгендфюрер Бальдур фон Ширах, 1945[59]
»

Бывшие резиденции фюрера рядом с баварской общиной Берхтесгаден стали «магнитом» для целого ряда национал-социалистов. Так генерал-губернатор оккупированной Польши, адвокат Ганс Франк был найден там в ходе рутинной американской облавы. Он передал военным свой дневник в 11 367 печатных страниц и попытался перерезать себе горло и оба запястья — но ему удалось только парализовать себе левую кисть и руку. Рядом с Берхтесгаденом американцы также обнаружили и лидера Трудового фронта Роберта Лея: он жил в горной хижине. В этом же районе американский патруль случайно наткнулся на редактора антисемитской газеты «Der Stürmer» Юлиуса Штрайхера: он рисовал на веранде фермерского дома, когда командир патруля попросил стакан молока. В ходе непродолжительной беседы, шедшей на идише, американский майор прокомментировал сходство «художника» со Штрайхером — бывший гауляйтер Франконии сразу сознался[59].

Замок Маутерндорф (2007)

В 35 милях от Зальцбурга, в замке Маутерндорф, под домашним арестом находился Герман Геринг, успевший заказать себе новую униформу в цветах союзников, а не люфтваффе. После ареста он, как крупнейший из захваченных лидеров, провёл пресс-конференцию в штабе армии в Китцбюэле; на следующий день его перевезли в Аугсбург, где он поселился с двумя своими помощниками в рабочем пригороде[60].

Ялмар Шахт был единственным человеком в списке будущих подсудимых, который имел основания приветствовать свой арест: с момента обвинения в соучастии в заговоре с целью убийства фюрера, в 1944 году, Шахт находился в тюрьмах и концентрационных лагерях Рейха; его охранники в лагере Флоссенбург получили инструкции застрелить его, как только прибудут американцы. Вместо этого он попал в Дахау — в специальный барак для «выдающихся» заключенных. После пленения американцами он оказался в замке Крансберг в районе Верхний Таунус: Шахт не мог понять, почему человек, заключённый в тюрьму нацистами, теперь должен был сидеть в плену у их противников[60].

Позднее Шахта отправили обратно в Крансберг, где постепенно собирались остальные известные заключенные — включая и Шпеера, которые несколько лет назад перестраивал замок в штаб-квартиру люфтваффе. Крансберг стал известен среди американских охранников под «красочным» названием «Мусорка» (англ. Dustbin). Ведущие политики, дипломаты и военные деятели были собраны в другом лагере — который получил другое «мусорное» название, «Зольник»[60][61].

Заключённые лагеря «Ashcan»: в центре Г. Геринг (август 1945)

Мондорф-ле-Бен: лагерь «Ashcan»[править | править код]

Основная статья: Лагерь «Ashcan»

Бывший курорт Мондорф-ле-Бен (Бад Мондорф) в Люксембурге, ставший лагерем для интернированных «Ashcan» (Зольник), с мая по август 1945 года вмещал в себя 52 «именитых нациста», из которых 15 были выбраны в качестве обвиняемых на Нюренбергском процессе. Небольшой город стал местом размещения лагеря из-за удобства своего расположения: изолированное поселение стояло на перекрестке двух тупиковых дорог, что облегчало охрану. Заключенных разместили в шестиэтажном отеле «Palace Hotel»[k 7]. Полковник кавалерии Бертон Эндрюс (Burton C. Andrus[en]) стал начальником лагеря: Эндрюс был обеспокоен как потенциальными попытками самоубийства среди заключенных, так и перспективой их освобождения соратниками (см. Операция «Дуб» 1943 года). Линчевание также рассматривалось им как возможная угроза[62].

Большинство заключенных в Мондорф-ле-Бене не считало себя военными преступниками; при этом большинство заключенных признавало, что некоторые из их коллег являлись таковыми. Так Папен писал позднее, что «к моему ужасу я оказался в компании Геринга, Риббентропа, Розенберга и их спутников». Многие заключенные уже в тот период приступили к составлению собственных апологий и самооправдательных заявлений, надеясь сохранить свои жизни. В воскресенье 12 августа полковник Эндрюс собрал пятнадцать своих подопечных; на двух машинах скорой помощи их доставили в аэропорт Люксембурга, а затем — на двух самолётах Douglas C-47 «Skytrain» перевезли в Нюрнберг. Во время полета Геринг обращал внимание Риббентропа на географические объекты Германии, такие как Рейн, призывая бывшего главу МИДа взглянуть на них «в последний раз»[63][61].

Подготовка процесса: Международный военный трибунал[править | править код]

У четырех Союзных держав, сформировавших Международный военный трибунал (МВТ)[k 8], был разный опыт войны. Французские представители должны были считаться с наследием правительства Виши, сотрудничавшего с национал-социалистами. Британские власти, в течение года в одиночестве противостоявшие Третьему Рейху, обанкротились из-за военных расходов, а их империя находилась под ударом и после 1945 года. Правительство США в 1940-е годы вышло из многолетней изоляции и было готово взять на себя более активную роль в решении мировых проблем. СССР пережил оккупацию значительной части своей территории, а количество советских жертв «поражало воображение». Представители всех союзников намеревались использовать суд, чтобы изложить свою собственную историю войны и сформировать послевоенное будущее — «придать смысл войне». Их общим убеждением было то, что немецкая элита требовала «чистки», реформирования и перевоспитания — прежде чем могла начаться политическая и моральная реконструкция Германии[65][66].

Финальное политическое решение о создании МВТ было принято на Ялтинской конференции. Идея продемонстрировать с помощью судебного разбирательства верховенство права позволяла Союзникам представить свою этику как превосходившую национал-социалистическую: что делало весь судебный процесс отчасти «миссионерским» проектом. При этом конкретные детали будущего суда вызывали разногласия. Конференция четырех держав в Лондоне после долгих и сложных дискуссий создала устав МВТ таким образом, чтобы он гарантировано защищал от судебного преследования «проблемные точки» каждой из стран-победительниц: включая пакт Молотова — Риббентропа и систему сегрегации в США[65][66].

Согласно уставу, юрисдикции МВТ подлежали преступления против мира, военные преступления и преступления против человечности, совершённые только «военными преступниками европейских стран оси»: что на практике означало преследование исключительно бывших лидеров Третьего Рейха[67][68]. Финальный список обвиняемых лиц, наполненный неточностями и ошибками, был опубликован 29 августа 1945 года: в список вошли Геринг, Риббентроп, Гесс, Кальтенбруннер, Розенберг, Франк, Борман (лат. in contumaciam), Фрик, Лей, Заукель, Шпеер, Функ, Шахт, Папен, Крупп, Нейрат, Ширах, Зейсс-Инкварт, Штрайхер, Кейтель, Йодль, Редер, Дениц и Фриче. Ряд потенциальных подозреваемых был пропущен. Случайный, недостаточно продуманный процесс выбора ответчиков отразился как на ходе суда в Нюрнберге, так и на его последующем восприятии историками и юристамиПерейти к разделу «#Историография»[69][70].

Р. Джексон около 1945 года

После создания МВТ четыре страны-победительницы сформировали свои прокурорские группы, нацеленные на формулирование обвинительного заключения. Член Верховного суда США Роберт Джексон, активно участвовавший в создании трибунала, стал ответственным за обвинение со стороны США. Генеральный прокурор Великобритании Хартли Шоукросс (Hartley Shawcross[en]) стал формальным главой британской группы, хотя фактическое руководство оказалось в руках Дэвида Максвелла-Файфа. Советская сторона назначила на пост главного обвинителя от СССР Романа Руденко. Французским коллегой Руденко стал бывший министр юстиции во Временном правительстве Франции в Алжире Франсуа де Ментон[71][72][73].

Стили работы разных прокурорских групп значительно отличались. Если в американской команде, формально называвшейся «Office of the U.S. Chief of Counsel for the Prosecution of Axis Criminality» (OCCPAC) и насчитывавшей 650 человек, регулярно возникали внутренние конфликты, то британские прокуроры вели «командную игру». В то время как американец Джексон часто интересовался «историческим прошлым» юридических проблем, стоявших перед прокуратурой, британец Максвелл-Файф мало обсуждал с коллегами философские проблемы из теории права. Основу французской делегации составляли члены Сопротивления и государственные юристы, получившие краткий курс по истории и культуре Германии[74][75].

Советская прокурорская команда в 192 человека была преимущественно составлена из активных участников показательных процессов 1920—1930-х годов: от Шахтинского дела до Московских процессов — в рамках которых Николай Бухарин и Лев Каменев уже были осуждены за «заговор» с Троцким и Гитлером. Советский подход к управлению предполагал централизацию деятельности прокуроров и судей, работавших по указаниям из Москвы: под руководством Молотова в советской столице — одновременно с «Комиссией по Нюрнбергскому процессу» (комиссией Вышинского) — была создана «Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) по организации и руководству Нюрнбергским процессом», в которую вошли Вышинский, Константин Горшенин, Богдан Кобулов, заместитель главы НКВД Сергей Круглов и начальник СМЕРШа Виктор Абакумов. В теории, такой подход позволял сталинскому политбюро непосредственно влиять на решения трибунала и защищать позицию СССР. Однако, на практике бюрократические проволочки приводили к тому, что советские представители не участвовали в дискуссиях судей и прокуроров, не имея позиции Москвы: когда такая позиция появлялась, три другие делегации зачастую успевали прийти к компромиссному решению и советские аргументы не учитывались[76][75].

Обвинительное заключение — совместно составленное четырьмя группами, получившими в своё распоряжение массивы документов из официальных архивов Третьего Реха — имело объём в 65 страниц. Американский прокурор Роберт Джексон своим собственным решением выделил «заговор нацистов» в отдельное преступление: таким образом он надеялся «удержать основную часть дела в руках американцев»[77][78]. «Зачастую бессвязный и местами неточный» документ вызвал недовольство у целого ряда его составителей, но получил высокую оценку у прессыПерейти к разделу «#Публикация обвинений»[79][80][81]. Обвинение ввело в официальный английский язык новый термин — «геноцид» — предложенный в 1944 году польско-американским профессором Рафаэлем Лемкиным[82][83][42]. В последний момент советская прокуратура добавила в обвинительное заключение события в Катыни[84][12]Перейти к разделу «#Катынский расстрел».

Судья Дж. Лоуренс в МВТ (1946)

Судьи и адвокаты[править | править код]

Выбор судей[править | править код]

В начале сентября прокурор Джексон отправился в США, чтобы ускорить принятие решения о назначении американских судей в трибунал. Главным судьёй от США был выбран бывший генеральный прокурор Фрэнсис Биддл, который большую часть своей карьеры был «на шаг позади» самого Джексона. Заместителем Биддла, в тот момент считавшимся «дублёром» без права голоса, стал судья из Южной Каролины Джон Паркер (John J. Parker[en]), недобравший в 1930 году одного голоса в Сенате при номинации в Верховный суд. Роберт Фалько стал заместителем главного французского судьи, профессора Анри Доннедье де Вабра (Henri Donnedieu de Vabres[en]), являвшегося сотрудником Института международного права в Гааге[85].

Советские судьи: Ал. Волчков (слева) и И. Никитченко (центр)

Главным судьёй от СССР стал Иона Никитченко, также как и Джексон участвовавший в организации МВТ; заместителем Никитченко был назначен полковник юстиции Александр Волчков, до войны преподававший международное право. В конце августа лорд-канцлер Великобритании обратился с просьбой поехать в Нюрнберг к судье Высокого суда Англии и Уэльса Норману Биркету (Norman Birkett, 1st Baron Birkett[en]): Биркет воспринял просьбу как назначение на пост главного судьи, но он стал только заместителем. Основным арбитром был выбран Джеффри Лоуренсу (Geoffrey Lawrence, 1st Baron Oaksey[en]), судья в Апелляционном суде с 1944 года. Назначение как британских, так и американских судей проходило после консультаций с прокурорами[85][86].

В итоге членами трибунала и их заместителями стали[87][88]:

Заседания в Берлине[править | править код]

К октябрю 1945 года множество технических вопросов, связанных с ходом процесса, ещё оставались неразрешёнными. После назначения судей, основная ответственность за ход судебного процесса перешла от прокуроров к ним. Члены трибунала впервые встретились в Берлине, где официально получили обвинительное заключение, ранее являвшееся секретным, и объявили дату начала судебного разбирательства. С этого момента ключевые события процесса переместились из Лондона, Москвы и Вашингтона в оккупированную Германию[89].

Судья Биддл прибыл на Европейский континент на лайнере «Куин Элизабет». Американцы присоединились к нему в Берлине 8 октября: они потеряли день в Париже, куда их перевезли по ошибке. Британские судьи и их сотрудники разместились в доме, реквизированном для британского элемента в Контрольном совете; осматривая город они были шокированы как его состоянием, так и «очевидной бедностью и бедствием немцев». После того как прибыли советские представители, 9 октября, весь Трибунал смог начать устраивать ежедневные встречи в здании Контрольного совета. Почти каждый вечер судьи устраивали совместные ужины, пытаясь наладить неформальные отношения. Непривычной необходимостью для судей стали встречи с прокурорами, ранее ответственными за технические детали процесса[90].

Форма и председательство[править | править код]

«Деликатный» вопрос о председательстве в трибунале также встал на повестку дня: в тот период в международных судах была распространёна практика ротации председателя. Отсутствие преемственности при таком походе — наряду с нежеланием британцев и американцев видеть советского представителя в кресле председателя — стало причиной выбора постоянного главы трибунала. Британский МИД стремился увидеть Лоуренса в роли главы МВТ[k 9]. Биддл, также желавший занять данный пост, понимал, что — «поскольку [американец] Джексон принял ведущее участие в судебном преследовании» — председательство ещё одного американца выглядело бы странно. Биддл подошёл к Лоуренсу за кулисами заседания и «тактично» предложил ему занять пост, уговорив затем и Вабра. Однако, 13 октября генерал Никитченко, непосвящённый в уже достигнутые договорённости, выдвинул самого Биддла на пост постоянного президента: Биддл вежливо предложил кандидату Лоуренса, одновременно призвав Никитченко руководить работой судей в Берлине[91].

Британские судьи Биркет и Лоуренс (в центре)

Статус заместителей стал следующим вопросом: судьи-заместители Паркер и Биркет, явно недовольные отведённой для них второстепенной ролью, инициировали пересмотр своих функций. После дискуссии заместители получили право задавать вопросы в суде, голосовать на конференциях судей и получать всесторонние консультации. В зале суда их кресла с низкими спинками, контрастировавшие с высокими спинками у главных судей, были заменены[91].

Форма одежды членов трибунала — одновременно, военного и международного — также стала темой обсуждения. 10 октября Никитченко предложил трибуналу надеть военную форму; его коллеги хотели мантии — которые, по их мнению, больше «соответствовали нашему разуму и достоинству». Никитченко протестовал против «платьев», поскольку мантии напоминали ему о Средневековье. Лоуренса предложил советскому юристу хоть раз попробовать облачиться в мантию — Никитченко заинтересовался идеей, но добавил, что ничто на свете не побудит его попробовать аллонж. В итоге судьи решили позволить каждому носить то, что ему больше нравилось: оба советских судьи появились в Нюрнберге в форме, остальные предпочли привычные для них мантии[91].

Процедурные вопросы. Борман[править | править код]

После выборов председателя трибунал приступил к решению процедурных вопросов: был организован секретариат, главой которого стал бывший секретарь американского Верховного суда Гарольд Уилли (Harold B. Willey[en]). Судьи таке собрали списки немецких адвокатов, из которых обвиняемые — если у них не было собственных — могли выбрать себе защитника. К 15 октября был собран список из 64-х юристов. Лоуренс предложил назначить человека, свободно говорившего по-немецки, специальным клерком для разъяснения обвиняемым их прав и раздачи им текста обвинения: таким клерком стал Эйри Нив (Airey Neave[en]), проведший в годы войны несколько месяцев в германских лагерях для военнопленных, включая «Oflag IV-C» в замке Кольдиц[92][93].

Кроме того, после консультации с прокуратурой, трибунал решил оставить имя Мартина Бормана в обвинительном заключении. В тот же период по всей Германии было распространено 200 000 экземпляров уведомлений для Бормана о скором начале процесса над ним. Сообщение о суде в течение четырех недель передавалось еженедельно на радиостанциях во всех четырех оккупационных зонах; информацию публиковалась и в немецких газетах. Трибунал выпустил второе уведомление, информировавшее членов обвиняемых национал-социалистических организаций об их праве защищать данные структуры. Данное уведомление также активно распространялось и транслировалось: 190 тысяч плакатов было разослано по всей Германии, включая и лагеря для военнопленныхПерейти к разделу «#Дела об организациях»[92].

Подсудимые на процессе (1946)

Публикация обвинений[править | править код]

После серии задержек с открытием первого заседания, инфицированных Никитенко — что его коллеги воспринимали как период для получения указаний из Москвы — первая официальная сессия трибунала прошла утром 18 октября. В ходе короткой церемонии члены МВТ дали клятву исполнять свои полномочия «честно, беспристрастно и добросовестно», а представитель каждой из прокурорских групп выступил с небольшой речью и представил копию обвинительного заключения на родном языке. Права подсудимых также были зачитаны; публикация самого обвинительного заключения была запрещена до восьми вечера, чтобы она прошла одновременно в столицах четырех Союзных держав. Была объявлена и дата начала судебного разбирательства по существу, 20 ноября[92].

На ставший доступным текст обвинительного заключения отреагировала союзническая пресса. Британская газета «Daily Telegraph» признала, что уже размер документа был достаточен, чтобы перестать критиковать задержку с его публикацией. В статье лондонской газеты «Observer» отмечалось, что «люди на улице» будут аплодировать обвинительному акту, поскольку «он создает прецедент, называя преступлением, то что, как они сами знают, является преступлением». в той же статье отмечалась и «злая ирония» того, что публикация доклада прошла в период массовой депортации немцев из Судетской области. Газета «Daily Express» обратила внимание на то, что в документе присутствовал германский генеральных штаб[92]:

«В своих кратких, фактических фразах [обвинительное заключение] перечисляет преступления, настолько обширные, настолько кошмарные, что на первый взгляд кажется, что их невозможно вообразить.
— из статьи «Evening Standard», 19 октября 1945[94]
»

Реакцию в самой Германии было сложно оценить. В конце августа американский юрист Роберт Кемпнер, путешествуя по немецким городам, провел собственный опрос: из 100 немцев, с которыми он разговаривал, 79 не знали ни о каком суде над бывшими лидерами. Кемпнер призвал Джексона попытаться привлечь больше внимания к процессу. Журналист Дрю Миддлтон взял для «New York Times» интервью у 30 бывших граждан Третьего Рейха: многие из них выразили неприязнь к «ретроспективным элементам» процесса и считали, что Гитлер был прав в своей борьбе с «диктатом» Версальского мира. Одновременно, противники нацизма и те, кто разочаровался в нём, сказали, что они ожидали наказания только некоторых — а не всех — обвиняемых. Многие из опрошенных опасались, что судебный процесс вызовет антинемецкие настроения в мире. В целом, начало процесса не вызвало яркой реакции в голодавшей Германии[k 10][95].

Адвокаты[править | править код]

Этюды портретов адвокатов в Нюрнберге (Эд Вебелл, 1945)

Выбор адвокатов[править | править код]

19 октября 1945 года обвинительное заключение и список адвокатов были вручены самим обвиняемым. Только адмирал Дёниц был готов к такому развитию событий: он написал имя уже выбранного им защитника, которым стал молодой юрист Отто Кранцбюлер (Otto Kranzbühler[en]), специализировавшийся в военно-морском праве. Дёниц также сообщил, что — если ему не позволят работать с Кранцбюлером — он был готов согласиться на любого британского или американского адмирала, командовавшего в годы войны подводными силами. Штрайхер заявил, что у него обязательно должен быть «адвокат-антисемит», поскольку он уже понял, что «несколько судей были евреями»[96].

На следующий день сотрудники МВТ Нив и Уилли были вызваны на встречу с Биддлом и Паркером: судьи были удивлены тем, что замечания, сделанные обвиняемыми при получении обвинительных заключений, успели появиться на страницах армейской газеты «Stars and Stripes»[k 11]. Кроме того, судьи были шокированы тем фактом, что обвиняемые, находившиеся три месяца в тюрьме, ещё не получили юридического представительства: по законам США этого было бы достаточно для аннулирования процесса. Нив получил приказ от МВТ вернуться в тюрьму Нюрнберга и в течение месяца ежедневно находиться там, оказывая обвиняемым любую помощь, необходимую для поиска адвокатовПерейти к разделу «#Тюрьма в Нюрнберге»[96].

К 27 октября одиннадцать обвиняемых нашли себе защитников: во многом благодаря помощи Франка, который ранее состоял президентом Академии немецкого права (Academy for German Law[en]), и советам от своих семейных юристов. Трое обвиняемых обратились к одному и тому же адвокату, а Рудольф Дикс (Rudolf Dix[de]) так долго принимал решение стать адвокатом Шахта, что Шахт успел нанять международного юриста, профессора Герберта Крауса. Папен, также первоначально выбравший Дикса, воспользовался услугами Эгона Кубушока (Egon Kubuschok[de]). Геринг выбрал в качестве своего адвоката судью Высшего суда Киля Отто Штамера (Otto Stahmer[de]), который посчитал своей обязанностью защищать бывшего спикера Рейхстага. Письмо Кейтеля своему защитника так долго проходило через тюремную цензуру — ответственность за которую нёс всего один человек — что у генерала возникли подозрения в ограничении его выбора. Трибунал один раз запретил выбор адвоката: Розенбергу было запрещено воспользоваться услугами подсудимого Франка. Трибунал сам назначил только адвокатов для организаций и отсутствовавшего Бормана[97][86].

Заявка от семьи Крупп на услуги британского адвоката Эндрю Кларка вызвала недовольство у чиновников Форин-офиса: дипломаты были решительно настроены максимально затруднить работу юриста в случае его согласия. После того как 22 октября британская коллегия адвокатов выразила мнение, что Кларку не следовало появляться в Нюрнберге, он принял решение отказать Круппу[97].

Видя неуверенность потенциальных защитников, опасавшихся последствий для них самих в случае участия в «процессе над нацистами», судья Биддл неоднократно заявлял, что трибунал полностью доверяет немецким адвокатам — и что защита лидеров Рейха никоим образом не отразится на юристах. После того как судья Паркер призвал трибунал выразить своё мнение в форме «трибунал считает обязанностью адвокатов обеспечить защиту», немецкие адвокаты стали с бóльшим энтузиазмом отвечать на письма подсудимых. Так Роберт Серватиус (Robert Servatius[en]) приехал в Нюрнберг, чтобы предложить свои услуги и стал защитником Заукеля. Судьи сочли «неприятным», что несколько обвиняемых просили трибунал не назначать их адвокатами евреев: после дискуссии судьи пришли к выводу, что трибуналу всё же следовало принять во внимание «вкусы» подсудимых. Советское предложение запретить бывшим членам НСДАП защищать лидеров Рейха было отклонена: в итоге более половины адвокатов ранее состояло в рядах национал-социалистической партии. Также было отклонено предложение СССР наделить обвинение «правом вето» в отношении свидетелей защиты; позднее трибунал отверг предложение адвокатов ввести обязательно требование для прокуроров передавать защите найденные доказательства невиновности их клиентов: данная «континентальная практика» была малоизвестна в США[98][99][86].

Мотивы адвокатов, участвовавших в процессе, заметно отличались: если Кранцбюлер считал своим долгом защищать германский флот в лице Дёнца, то Рудольф Меркель не испытывал никакого желания защищать гестапо — только настойчивость его семьи привела к тому, что Меркель согласился стать защитником «этих палачей». Аналогично произошло и с Фритцем Заутером (Fritz Sauter (Jurist), 1884/1886). Случайность также сыграла свою роль: молодой сотрудник Заутера, Альфред Зайдль, пошёл в тюрьму от имени своего начальника только посмотреть на некоторых из возможных клиентов — и был «схвачен» Франком. Ежемесячное вознаграждение в 3500 марок — 5200 марок за двух клиентов — также являлось стимулом для адвокатов, пусть и уступавшим в своей привлекательности американскому армейскому рациону, включавшему в себя мыло, шоколад и сигареты[97][100][86]. В начале ноября 1945 года генерал Дуайт Эйзенхауэр выдал трибуналу 50 000 долларов США наличными, в качестве аванса на расходы[12].

Критика адвокатов[править | править код]

Наладив рабочий процесс с большинством защитников, трибунал всё же испытывал сложности с адвокатом СС и СД Людвигом Бабелем (Ludwig Babel), регулярно делавшим «необоснованные» заявления. Бабель, полагавший, что действия германской армии в оккупированных странах были спровоцированы «незаконными действиями гражданских лиц», предложил трибуналу судить и группы Сопротивления. Когда в апреле 1946 года судьи обнаружили, что адвокат собирал деньги у интернированных членов СС, против самого Бабеля было начато расследование: после получения от председателя окружного суда Нюрнберга-Фиерта отчёта о сборе средств, в августе трибунал уволил Бабеля без выплаты оклада[101].

2 февраля газета «Berliner Zeitung» опубликовала критическую статью в отношении адвоката Штрайхера, Ханса Маркса (Hans Marx): 5 марта Лоуренс вынес осуждение статьи, написанной с целью «запугивания». Контрольному совету было предложено провести расследование в отношении газеты. 16 февраля газета «Tägliche Rundschau[de]» раскритиковала деятельность Курта Кауфмана (Kurt Kauffmann) за сам факт выступления защитником Кальтенбруннера: Контрольному совету также было предложено принять меры. После данных эпизодов новых сообщений о нападениях в прессе от защитников не поступало[101].

Утечки в прессу[править | править код]

Попытки использовать прессу со стороны подсудимых также пресекались трибуналом. Когда 4 декабря 1945 года американская газета «Stars and Stripes» начала публиковать ответы обвиняемых — Геринга, Гесса и Кейтеля — на вопросник от агенства Ассошиэйтед Пресс по поводу их взглядов на ход войны и на судебныё процесс, МВТ прямо запретил подобную практику, как «противоречившую беспристрастному отправлению правосудия». 12 декабря Руденко выразил протест по поводу интервью, которое адвокат Штамер дал газете «Neue Zeitung» 7 декабря; в начале декабря аналогичные интервью американским газетам дали Геринг и Кейтель. Трибунал согласился с советским прокурором, обратившись к адвокатам с просьбой перестать давать интервью и выступать посредниками для своих подзащитных; публикации интервью прекратились[102][103].

Однако, истории из жизни обвиняемых в тюрьме продолжали оставаться основной темой освещения в прессе в течение всего процесса. Многие документы передавались журналистам американскими юристами: 5 февраля 1946 года главные обвинители выразили свою обеспокоенность как по поводу количества таких документов, так и по поводу и их интерпретации прессой[102].

Ход процесса[править | править код]

Подготовка помещения[править | править код]

С осени 1945 года Джексон, как ответственный за физические приготовления к суду, всё больше времени проводил не в Лондоне, а в самом Нюрнберге — пытаясь руководить подготовкой обвинительного заключения по телефону и почте. Первоначально американские власти предполагали провести судебный процесс в оперном театре Нюрнберга (Staatstheater Nürnberg[en]): европейским коллегам постепенно удалось отговорились американцев от столь «явно плохой идеи»[104][105][73].

Дворец юстиции в Нюрнберге (2010)

Дворец юстиции[править | править код]

Армия США в 1945 году частично восстановила социальную и транспортную инфраструктуру города, в котором «коммунальные услуги, связь, транспорт и жильё были разрушены»; армия также занималась обеспечением адекватного воздушного и железнодорожного транспорта, организацией автомобильного парка и установкой телефонов. Только в самом здании Дворца юстиции (правосудия), в бывшем земельном суде Нюрнберг-Фюрт (Justizpalast Nürnberg[de]), американские военные протянули 124 мили телефонных проводов и установили телеграфное оборудование, позволявшее журналистам передавать по всему миру более ста тысяч слов слов в день. Полковник Роберт Джошуа Джилл (Robert Joshua Gill, 1889—1983) руководил ремонтными работами — стоившими около 10 миллионов рейхсмарок — используя на них как армейские части, так и военнопленных, включая бывших членов СС[104][87][106].

В середине лета здание суда представляло собой руины, ранее использовавшиеся в качестве базы отдыха для американского зенитного подразделения. До войны зал судебных заседаний «Schwurgerichtssaal 600» вмещал только 200 человек — его необходимо было расшить для 500. Предполагалось выделить 250 мест для журналистов и создать отдельную галерею для 130 зрителей. В августе при попытке ремонта и расширения в зале провалился пол. Тем не менее, когда представители от групп обвинения прилетели в город 17—18 августа, они увидели «прогресс» в ходе работ; они также посетили местную тюрьму, где Риббентроп «распустил себя» — он не брился в течение уже четырех дней. Прокурорские группы начали выбирать и свои будущие помещения: советская делегация выбрала дом на окраине города, просторный и окружённый высокой стеной[104][107].

Система синхронного перевода[править | править код]

Проблемой проведения международного процесса была необходимость вести разбирательство сразу на четырёх языках: на немецком, русском, французском и английском. Главный переводчик Госдепартамента США предложил использовать для этого новый метод — синхронный перевод — уже использовавшийся в отделении Международной организации труда в Женеве. Сын Джексона, Уильям, связался с компанией IBM в Нью-Йорке, которая смогла немедленно предоставить свою систему «International Translator System» (ITS). Панель управления системы обеспечивала до пяти языковых каналов, которые подавались в наушники, позволявшие участникам процесса переключаться на любой из представленных языков. IBM передала само оборудование на 200 человек бесплатно, попросив лишь оплатить расходы по транспортировке и отладке[k 12][110].

Переводчики в зале суда (29 марта 1946)

Подполковник Леон Достерт (Léon Dostert[en]), до войны специализировавшийся на преподавании иностранных языков, стал ответственным за перевод. Обнаружив, что синхронный перевод требовал «умственной концентрации, беглости, самообладания, бдительности и чёткости в формулировках», Достерт стал нанимать на работу преимущественно молодых двуязычных мужчин. Стенограмму заседаний предполагалось использовать в конце каждого дня для проверки точности передачи слов всех участников процесса и общего качество перевода[110].

Посетители суда в Нюрнберге часто отмечали именно систему ITS, налаженную всего за пять дней до начала процесса. Достерт, создавший единый тезаурус для всех переводчиков, сгруппировал своих сотрудников в три команды по двенадцать человек: пока одна команда работала в течение полуторачасовой смены, другая группа отдыхала в специальной комнате в здании суда, продолжая следить за процессом, а третья — получала выходной. Микрофоны в зале имели жёлтую лампочку, чтобы предупредить оратора, что он говорил слишком быстро для переводчиков; красный сигнал означал необходимость остановиться. Шум, производимый их коллегами, мешал работе переводчиков: «страстные» переводы от Марго Бортлин (Margot Bortlin) из Висконсина остались как в памяти целого ряда зрителей, так и на многих аудиозаписях[111].

Поскольку большинство американских переводчиков не были носителями немецкого языка, недостаток беглости и бедность их словарного запаса, «удручали» немцев: только работа Вольфа Франка, переводившего все ключевые части процесса — включая двенадцатичасовые показания Геринга — вызывала их полное одобрение. Кроме того судья Биркет был обеспокоен использованием американского английского: он посчитал «преступлением против человечности» использование таких слов как «аргументация», «ориентация», «активация», «мотивация» и «визуализация»[112].

Библиотека: Центр обработки документов[править | править код]

Организация документооборота оставалось проблемой в течение всего процесса, особенно в его первой половине: до декабря адвокаты защиты испытывали подозрения, что обвинение скрывало от них важные материалы. Работа Центра обработки документов (библиотеки) во Дворце правосудия по регистрации каждого прибывшего документа и его нумерации улучшила положение. Разделяя документы на серии и проводя собственный анализ содержания — имя обвиняемого и пункт обвинения, к которому относился документ — пять сотрудников центра также снимали и заверяли копии бумаг. Сотрудниками центра был создан и указатель всех доступных документов. Непрекращавшийся до конца процесса поток новых документов приводил к тому, что центр занимал всё новые помещенияПерейти к разделу «#Историография»[113][114].

Библиотека, созданная практически без советского вклада, стала интеллектуальным центром всего Нюрнбергского процесса — она приняла участие в составлении того нарратива, который обе стороны представляли в зале суда. Если юристы регулярно брали себе библиотечные книги о политике, экономике и истории Германии, написанные в годы войны, то правительства и судебные органы стран Европы постепенно начали отправлять запросы на копии документов для использования в качестве доказательств в национальных судебных процессах[102][115][114].

Начало суда. Позицию прокуратуры[править | править код]

Нюрнбергский процесс, хотя и имел «юридическую форму», во многом являлся «соревнованием идей»: в частности, это нашло своё отражение в активном использовании прокурорами неюридической терминологии. Ораторы регулярно ссылались на такие понятия как «цивилизация», «человечество» и «христианство», а также — делали отсылки к новому для того времени термину, к «Объединенным Нациям». В своих выступлениях все участники пытались «придать смысл» только что закончившейся общемировой войне. Массовое использование прокурорами «гангстерских метафор» при описании руководителей национал-социалистической Германии было следствием того, что «нацистский заговор» являлся основной сюжетной линией всего процесса[116][117].

Американский фильм «Nazi Concentration Camps» (1945)

Технические вопросы стали первыми в повестке дня МВТ, собравшегося в Нюрнберге. Трибунал также должен был принять решения о готовности подсудимых предстать перед судом: Юлиус Штрайхер, несмотря на «невротическую одержимость» теорией еврейского заговора был призная юридически вменяемым, а с 75-летнего промышленника Густава Круппа, находившегося «практически в коме», обвинения были сняты. 17 ноября 1945 года судьи отклонили американской предложение о добавлении в обвинение имени другого члена династии Крупп, Альфрида, «взамен» Густава[118][119][120].

Прокуроры Джексон и Покровский (1946)

Утром 20 ноября судья Лоуренс открыл Нюрнбергский процесс. Во второй день американский прокурор Джексон начал оглашение версии обвинения своей речью: Джексон пообещал, что обвинение продемонстрирует, что подсудимые объединились для выполнения общего плана, который мог быть реализован только путём завоевательной войны[121][122]. Пресса сочла речь Джексона, занявшую почти весь день и явно направленную на общемировую аудиторию, «великолепной»; советская пресса, включая газеты «Правда» и «Известия», напечатала крупные выдержки из неё. Внешним наблюдателям стало понятно, что Джексон рассматривал процесс не как простое судебное разбирательство против нескольких преступников — а как важный шаг в развитии международного права, направленный на предотвращение будущих войн[121][122][123].

В отличие от Джексона, британский прокурор Шоукросс в своей вступительной речи утверждал, что закон, который МВТ должен был применить, уже существовал. Шоукросс выделил ⅔ своей речи непосредственному описанию актов агрессии, полагая важным отразить преднамеренное нарушение Третьим Рейхом территориальной целостности и политической независимости соседних стран. Британское профессиональное сообщество адвокатов посчитало выступление их коллеги удачным, однако советская делегация выразила протест против британского нарратива о нападении на СССР: после речи Шоукросса комиссия Вышинского в Москве начала собирать компромат на тему предвоенного сотрудничества властей Великобритании с Гитлером[124][123][125].

17 января 1946 года французский прокурор Ментон начал представлять дело о военных преступлениях и преступлениях против человечества, совершённых в Западной Европе, со своей вступительной речи: Ментон «тщательно избегал деликатной темы французского коллаборационизма». Стараясь избегать эмоциональности, Ментон всё же не был готов проводить чёткое различие между национал-социалистами и гражданами Третьего Рейха: в своём «длинном историческом очерке» прокурор сделал заявление о «коллективной ответственности» немцев — он сказал, что весь «немецкий народ» был ответственен за военные преступления. Позднее члены французской делегации отмечали, что Ментон представил историю взаимоотношений Франции и Германии как «вечную борьбу между силами Добра и духами Зла»[126][127][123][128].

8 февраля советский прокурор Руденко, обходя историю Германии вообще и тему пакта Молотова-Риббентропа в частности, пытался обосновать правомерность судебного преследования лидеров Рейха. Руденко стремился найти точки соприкосновения с другими союзниками, в то же время опровергая любое сходство между национал-социалистической и советской диктатурами[129][130][123].

Э. Лахузен в Нюрнберге (1948)

Генерал-майор Эрвин фон Лахузен и фельдмаршал Фридрих Паулюс стали наиболее яркими из первой группы свидетелей, которых в сумме прокурорами было вызвано 37 человек[131]. Лахузен, ставший первым свидетелем на процессе, рассказал об «уловках», с помощью которых Гитлер надеялся оправдать свои нападения на Польшу, о планах убийства французских генералов Максима Вейгана и Анри Жиро, а также — о предложении спровоцировать восстание на Украине в качестве предлога для начала массового убийства евреев[132][133]. Появление в зале бывшего главнокомандующего 6-й армией Паулюса, тайно доставленного в Нюрнберг и неожиданно представленного советской прокуратурой, вызвало яркую реакцию как у подсудимых, так и у прессы. Паулюс указал на Кейтеля, Йодля и Геринга как на ключевых участников организации нападения на СССР[129][134].

«Нюрнберг навсегда останется в истории: сначала как место принятия Нюрнбергских законов, а теперь как место проведения Нюрнбергского процесса.
— из дневника свидетеля А. Суцкевера, 1946[135]
»

В ходе выступления прокуроров документы, представленные трибуналу Чрезвычайной государственной комиссией СССР, зафиксировали использование гражданских лиц в качестве «живых щитов», деятельность айнзацгрупп, работу газвагенов и расстрельных отрядов, убийство заложников и массовые казни — включая Бабий Яр. Советская прокуратура передала судьям образцы обработанной человеческой кожи и мыла, изготовленное из человеческих тел. С трудом осознавая происходившее, судьи начали подозревать советских юристов в преувеличениях: так судья Паркер не мог поверить в то, что охранники расстреливали детей в концлагерях; он полагал, что такое было «просто невозможно». После просмотра 45-минутной кинохроники из лагерей Паркер три дня не вставал с постели. «New York Times» отметила, что видео, представленное советской стороной, развеяло предположения о том, что истории о немецкой оккупации на Востоке, были преувеличены[136][137][131][117].

В конце одного из утренних заседаний, посвященных событиям на Востоке, Кранцбюлер прямо спросил Деница, знал ли он о происходившем: Дениц отрицательно покачал головой — а Геринг обернулся, чтобы сказать Кранцбюлеру, «чем выше ты стоишь, тем меньше ты видишь происходящее внизу». Хотя все четыре делегации прокуроров подробно остановились на Холокосте, советское дело стало «самым широким, самым подробным и самым откровенным» рассказом о катастрофе европейского еврейства. Советские власти были «удовлетворены» ходом дела, отметив реакцию западной прессы и зрителей[138][139][140][141].

Обвинительная часть на Нюрнбергском процессе заняла 73 дня: она закончилась в понедельник, 4 марта. В этот период, 19—20 января 1946 года, в Токио был создан Международный военный трибунал для Дальнего Востока. Фултоновской речи Черчилля от 5 марта повлияла на отношения между прокурорскими группами: американцы Додд и Джексон получили из речи подтверждение своего настороженного отношения к СССР[142][143][144][131].

Позиция защиты[править | править код]

Ни подсудимые, ни их адвокаты в ходе Нюрнбергского процесса не пытались отрицать военные преступления. Вместо этого они прибегли к широкому спектру юридических стратегий, которые часто были непоследовательными — а иногда и взаимоисключающими — но в конечном итоге повлияли на приговор для половины обвиняемых. Кроме того, у подсудимых были возражения по поводу позиции обвинения в целом: они утверждали, что правительство Третьего Рейха в годы войны вело себя также как и правительства Союзных держав («tu quoque») — и что бывшие лидеры Рейха предстали перед судом только потому, что их страна потерпела поражение («правосудие победителей»)[145][146].

Генералы Йодль и Кейтель в столовой суда (1945)

Во время всего процесса имя Адольфа Гитлера было упомянуто около 12 000 раз: больше, чем имена пяти основных обвиняемых — Геринга, Кейтеля, Шахта, Розенберга и Заукеля — вместе взятые. Особенно часто Гитлера упоминали подсудимые. Прокуроры и адвокаты были практически едины в том, что «национал-социализм» и «Гитлер» являлись тождественными понятиями: если обвинение называло Гитлера главой заговора, то защита превратила фюрера до «всемогущего и всеведущего диктатора, чьи убеждения были непреклонны, чьи решения были неоспоримы, а харизма — неумолима». Адвокаты создали образ «Мефистофеля для немецкого народа»: газета «Times» отметила, что подобный проект стал возможен только потому, что фюрер был мёртв. Генрих Гиммлер и Рейнхард Гейдрих были другими «виновными призраками», которые, по версии обвиняемых, «мастерски» держали в секрете все свои планы[146][117].

Несколько подсудимых признали, что их антисемитизм был доказан документально — но они настаивали на том, что их антисемитские высказывания имели мало общего с политикой массовых убийств. По их версии, подобный антисемитизм ничем не отличался от антиеврейских стереотипов, распространённых в других странах. Кроме того — понимая свою роль не только в качестве адвокатов отдельных лиц, но и в качестве представителей страны — защитники в своих выступлениях отдельно возражали против интерпретации истории Германии, представленной французской прокуратурой[146].

Ключевым событием выступления защиты стала неудача прокурора Джексона при перекрестном допросе основного обвиняемого — Геринга. Поскольку судьи позволили Герингу давать развёрнутые комментарии на вопросы американца, один из основателей НСДАП с лёгкостью разрушил версию обвинения о едином заговоре национал-социалистов, существовавшем с 1920 года. Геринг вернулся на скамью подсудимых как «гладиатор, победивший в бою». Во время показаний Геринга, советская пресса перестала выпускать статьи о ходе процесса, ограничившись краткими заметками о «фашисткой пропаганде»[147][148].

Бывший сотрудник абвера Ганс Гизевиус, вызванный как свидетель защиты по делу Фрика, внёс значительный вклад в позицию обвинения: он разрушил версию обвиняемых о невозможности протеста в Рейхе. Кроме того, Гизевиус был уверен, что Нейрат и Папен были полностью осведомлены о деятельности гестапо; он также подчеркнул «огромное» влияние генерала Кейтеля на ОКВ и армию, а также — на полную осведомленность генерала об уничтожении евреев и «зверствах», совершавшихся как солдатами СС, так и военнослужащими вермахта. Рассказав детали дела Фрича — Бломберга 1938 года Гизевиус вызвал ярость у ряда подсудимых, включая Геринга[149][150].

Прокурор Николай Зоря, ответственный за сохранность советских секретов, был найден мёртвым на следующий день после того, как Риббентроп — в ходе своего защитного выступления — восстановил текст секретного протокола к пакту Молотова — Риббентропа. Прокурор Горшенин сообщил в Москву, что Зоря покончил с собой; часть советских сотрудников и американских прокуроров полагала, что Зоря был убит сотрудниками НКВД[151].

В ходе показаний Нейрата о Чехословакии, в суде вновь прозвучал термин «геноцид», который не упоминался в зале с момента оглашения обвинительного заключения[152]. Однако, к середине мая внешние наблюдатели стали отмечать «скучность» Нюрнбергского процесса — судебная тяжба виделась современникам «бесконечной». К концу июля заметно уменьшилось освещение процесса в прессе[153][81][154].

Катынский расстрел[править | править код]

По настоянию советской стороны в обвинительное заключение был включён эпизод, согласно которому власти Третьего Рейха были ответственны за убийство примерно 11 000 польских офицеров в Катынском лесу под Смоленском. Прокурор Юрий Покровский в феврале продолжил настаивать на данной версии событий: он назвал казни в Катыни «одним из самых серьезных преступных деяний, за которые несут ответственность главные военные преступники» Рейха. После «громкого заявления» советская сторона кратко резюмировала отчёт, составленный Чрезвычайной государственной комиссией и передала его в качестве единственного доказательства. Защита потребовала более полного рассмотрения обвинения. 12 марта судьи вызвали главного обвинителя Руденко и настояли на том, чтобы он вызвал в зал свидетелей для подтверждения обвинения и для проведения перекрёстного допроса. Руденко в ответ заявил, что отчёт комиссии должен рассматриваться как «неопровержимое доказательство»: 6 апреля судья Биддл выразил Руденко позицию трибунала, согласно которой официальный отчёт являлся только одним из доказательств. Слушания о Катынском расстреле состоялись 1 и 2 июля, усилив скептицизм по поводу советских обвинений — в том числе и у советских переводчиков[155][156].

Заключительные речи адвокатов и прокуроров[править | править код]

В ходе Нюрнбергского процесса в центре внимания общественности были ответчики: после окончания периода дачи показаний Герингом и другими обвиняемыми лицами, интерес прессы к процессу упал до минимума. Так советские газеты мало освещали последовавшие свидетельские показаний по делу о национал-социалистических организациях: «Правда» и «Известия» использовали данный период для перепечатки заключительной речи Руденко от 30 июля и повторения обвинений против отдельных подсудимых. Кроме того, первые полосы советских газет были отданы под освещение Парижской мирной конференции. Сами обвиняемые также не проявили особого интереса к последующей юридической дискуссии. Однако, в течение двух месяцев после того как последний обвиняемый подвергся перекрёстному, МВТ рассмотрел фундаментальные вопросы, отчасти определившие состояние международного уголовного права во второй половине XX века[157][158].

Заключительные речи защитников[править | править код]

В своих заключительных речах защитники каждого из обвиняемых предполагали не только охватить конкретное дело, но и обсудить применимость закона в каждом отдельном случае. 29 мая 1946 года судьи выяснили, что каждый из адвокатов предполагал, что он сможет выступать по крайней мере один день — трибунал был «шокирован» подобной перспективой. 24 июня, при несогласии Биддла и Никитченко, судьи приняли составленное Паркером уведомление, в котором устанавливался максимальный срок в полдня на одного адвоката; дополнительные четыре часа один из специально выбранных адвокатов мог использовать для изложения общего мнения защиты по каждому из юридических принципов, задействованных в процессе. В ходе заключительных речей в центре внимания всех юристов оказался вопрос о том, что представляло собой «справедливое судебное разбирательство» как таковое[159][160].

«Исторические справки»[править | править код]

Подведение итогов защиты началось 4 июля и продолжалось шестнадцать дней. Адвокат Зайдль в своей речи от 5 июля в очередной раз начал с «несправедливости Версаля» — судьи отказались слушать и отправили его переписывать речь. Протесты трибунала не смогли помешать Кауфманну, защищавшему Кальтенбруннера, заявить, что «причина феномена Гитлера кроется в метафизической сфере»: адвокат продолжил описанием Версальского мира и германской безработицы. Таким образом в Нюрнберге продолжилась историко-философская дискуссия о «природе Германии», начавшаяся ещё в XIX веке: часть её участников видела нацистский режим не как «отклонение» Германии от «западной нормы», а как практически неизбежный результат всей немецкой истории[159][161].

«Исторические справки», включавшие ссылки на произведения Тацита, были наиболее популярной формой изложения позиции адвокатов: так работа Кауфманна содержала разделы «История развитие интеллектуальных поисков в Европе» и «Эпоха Возрождения, субъективизм, Французская революция и национал-социализм». Трибуналу удалось убедить Штайнбауэра удалить из своей речи полторы страницы о вкладе Бетховена и Брамса в культурную жизнь Вены[159][161].

Только адвокат Дикс, представлявший Шахта, потребовал оправдательного приговора для своего клиента; остальные юристы ограничились перефразированием показаний своих клиентов об их подчинённом положении в нацистской иерархии и отсутствии влияния на выработку решений. Большинство адвокатов пытались говорить от имени «немецкой нации», заявляя о «невиновности немецкого народа». Так Заутер призвал к вердикту, который открыл бы путь для восстановления немецкой экономики, «немецкого духа и истинной свободы»[159].

Юридические аргументы[править | править код]

В своих заключительных речах — не зная об этом — адвокаты возобновили дебаты, которые уже имели место на Лондонской конференции, при составлении устава МВТ. Судьи уделили больше внимания данной части речей защитников: трибунал редко прерывал выступления адвокатов и позволял каждому из них повторить или развить положения, уже высказанные его коллегами[162].

Резюме юридических аргументов 4 июля представил профессор Герман Яррайс (Hermann Jahrreiß[de]), являвшийся помощником адвоката Йодля. Изложение Яррайса, выступавшего от имени защиты в целом, было детально аргументировано с опрой на мнением как американских и британских, так и немецких юристов. В основе аргументов Яррайса было то, что трибунал не мог вынести справедливого вердикта ввиду обстоятельств, в которых он проводился — сразу после войны и с раскрытием зверств, которые, как опасался адвокат, вдохновят судей на месть, а не на справедливость. Другие защитники критиковали устав МВТ, составленный только четырьмя державами-победительницами и отсутствие в составе трибунала судей из нейтральных стран[162][163]:

«Односторонние действия, предпринятые только против членов держав оси, нарушают идею справедливости.
— адвокат Штамер[164]
»

Адвокат Людингхаузен и ряд его коллег полагали, что чувство справедливости усилилось бы, если бы параллельные с Нюрнбергским шли другие судебные процессы: в частности, о бомбардировках Дрездена и о ядерных ударах по Хиросиме и Нагасаки. Некоторые адвокаты всё же считали, что трибунал стал воплощением надежды, по выражению Зайдля, «на построение нового свода законов на руинах, оставленных войной». Все юристы полагали, что устав МВТ содержал в себе слишком много нарушений общепринятых правовых принципов. Защитник Хорн прямо подверг критике трибунал за то, что он назвал «двойными стандартами»: адвокат настаивал на том, что трибуналу необходимо было рассмотреть вопрос о партнерстве СССР и Германии в предвоенные годы[162][163][144].

Профессор Яррайс назвал устав МВТ «революционным» и составленным с нарушением фундаментального требования «nulla poena sine lege» (нет наказания без закона). Положения устава были не просто составлены «ex post facto» (ретроактивно), они были разработаны специально для судебного процесса над конкретными обвиняемыми: «закон» был создан «для одного частного случая». Опровергая вступительную речь ДжексонаПерейти к разделу «#Начало суда. Позицию прокуратуры», адвокаты говорили, что устав не просто адаптировал устоявшиеся принципы к новой ситуации — он изобрёл их. Яррайс согласился с прокурорами, что решающим довоенным соглашением против агрессивной войны был пакт Келлога — Бриана: однако немецкий профессор полагал, что пакт просто осуждал войну, то есть он не являлся законом против неё. Преследование отдельных лиц за нарушение «мира между государствами» также, по мнению Яррайса, не было известной практикой для международного права[162][163].

Иначе говоря, привлечение конкретных людей к ответственности за действия всего государства не нашло поддержки у адвокатов: все они видели в этом совершенно новую концепцию международного права — подчёркивая, что государство, а не отдельная личность, является субъектом международного права. Профессор Яррайс — полагавший, что обвинение отдельных лиц является «моральной необходимостью» — был уверен, что по состоянию на 1945—1946 год подобное преследование ещё не было разрешено законом[162].

Ряд адвокатов полагал также, что правовой основой нацистского режима являлся «принцип лидерства» (нем. Führerprinzip), согласно которому вся власть в стране была передана Адольфу Гитлеру. Любой диктатор, как утверждал защитник Зимерс, брал на себя всю полноту власти — а вместе с ней получал и всю полноту ответственности. Яррайс соглашался, что решения лидера являлись столь же обязательными для его подчиненных, сколь решения демократических правительств для их граждан. Дикс подчеркивал, что за повиновением воле фюрера в Третьем Рейхе следили «безжалостно и жестоко»[162].

«Теория нацистского заговора» также получила жёсткую критику со стороны немецких юристов: идея о том, что человек ратифицировал все предыдущие действия организации, когда решал присоединиться к ней, являлась, по их мнению, «неуместным заимствованием» из гражданского права. Зайдль обратил внимание на то, что в уставе «заговор» фигурировал только как часть первого пункта обвинений, а не как отдельная статья, появившаяся в обвинительном заключении. Кубушок заявил, что обвинение в заговоре было «придумано» прокурорами, чтобы «добраться» до таких лиц, как его клиент Папен; о подобном «лицемерии» в деятельности прокуратуры говорил и Штайнбауэр[162][163].

Джексон в суде (21 ноября 1945)

Заключительные речи прокуроров[править | править код]

Форма заключительных выступлений обвинителей впервые обсуждалась в декабре 1945 года: Джексон в тот период был сторонником детального общего выступления, предложенного Шоукроссом, и ограниченных комментариев от остальных прокурорских групп «по пунктам и ответчикам, представляющим особый национальный интерес». К 5 апреля 1946 года Джексон изменил позицию: он посчитал себя обязанным представить американскому народу краткое (двухчасовое) итоговое изложение всего дела; на речь Шоукросса в данном плане отводился день. Порядок и объем выступлений стал предметом особенно напряженных переговоров между прокурорами в течение последнего месяца перед речами: Руденко хотел, чтобы за СССР было последнее слово, хотя в мае и начале июня он предлагал ограничиться только одной заключительной речью от всех прокуратур. Максвелл-Файф продолжал выступал за декабрьско-январский план[165][166].

В итоге все главные обвинители договорились выступить с полноценными независимыми речами, касавшимися как общих юридических вопросов, так и дел против отдельных подсудимых. Шоукросс развил общую часть наиболее полно. Американское, французское и советское выступления заняли всего полдня: Руденко выступал около часа. Шоукросс говорил немногим больше дня: его речь основывалась как на материалах подчинённых, так и на заметках профессора Герша Лаутерпахта, составленных в конце мая. Джексон не уточнил, какое наказание должно быть назначено подсудимым; все остальные прокуроры потребовали смертной казни для всех[167][166].

Наличие закона и личная ответственность[править | править код]

Во всех четырех выступлениях подчеркивалась уверенность прокуроров в справедливости судебного разбирательства: так Руденко отклонил все жалобы защиты как «дымовую завесу» для подсудимых, не ответив ни на один из поставленных адвокатами вопросов. Шампетье де Риб обратил внимание судей на длительность процесса и на спокойную обстановку, в которой он проводился: прокурор полагал, что это доказывало отсутствие «жажды мести». Шоукросс отметил, что наиболее вероятной альтернативой нюрнбергскому суду была бы групповая казнь подсудимых без надлежащего судебного разбирательства. Все прокуроры отметили, что подавляющая часть использованных ими доказательств была написана самими подсудимыми. Джексон подчеркнул, что трибунал формально был учреждён 22-мя странами — а не четырьмя — и добавил, что обвиняемые получили «такой суд, который они в дни своей пышности и власти никогда не устраивали ни для кого»[165].

Все прокуроры отрицали, что устав МВТ был «революционным» или «новаторским»: по словам Джексона, при составлении устава «мы зафиксировали значительный прогресс в международном праве» — то есть новым было только решение применить его. Шоукросс также говорил об уставе как о механизме для выполнения уже существовавшего законодательства. Таким образом, по его версии, подсудимые ещё в годы войны знали, что их действия являлись преступлением: 47-я статья Веймарской конституции объявляла нормы международного права неотъемлемой частью законодательства Германии. Шоукросс полагал, что госслужащие не могли претендовать на иммунитет, поскольку «права и обязанности государства являлись правами и обязанностями людей»[165].

«Никто, кто сознательно отрекся от своей совести в пользу этого чудовища [Гитлера], созданного им самим, не может теперь жаловаться, если он будет привлечен к ответственности за соучастие в том, что сделал его хозяин.
— из заключительной речи Шоукросса[168]
»

Прокуроры критиковали доводы защиты в отношении «принципа лидерства», воспринимая их как форму уклонения от личной ответственности: обвинение утверждало, что подсудимые помогли Гитлеру прийти к власти, сделали его диктатором и добровольно принесли ему клятву верности. Обвинители подчеркивали возможность каждого из обвиняемых уйти в отставку. «Искушение» переложить ответственность на мертвых — Гитлера, Гиммлера или Бормана — не находило поддержки у Джексона. Шампетье де Риб добавил, что «трусость никогда не была оправданием» в суде. Масштаб преступлений использовался прокурорами как доказательство невозможности для подсудимых быть в неведении о них. Одновременно обвинение полагало, что между военными преступлениями союзников и деяниями лидеров Третьего Рейха было как минимум одно ключевое различие: не «масштаб», но «намерение». «Систематические, массовые, последовательные действия, предпринятые на основе преднамеренных расчётов», отличали военные преступления Рейха[165].

Государство, созданное для войны[править | править код]

Утром 26 июля Джексон, продолжавший вносить изменения в свою речь даже во время пути в зал суда, начал говорить о «заговоре»: он полагал, что политика Третьего Рейха была спланирована и что обвиняемые должны были прийти к общему решению использовать ресурсы государства, чтобы выполнить её. Джексон ответил профессору Яррайсу, обратившему внимание на отсутствие единства среди обвиняемых (англ. dispiracy), что личное соперничество подсудимых было связано с разногласиями по поводу методов — но не целей. Американец обратился и к теме довоенного сотрудничества европейских правительств с Гитлером. Затем Джексон, заключительная речь которого все же содержала заметные «стилистические промахи», несколькими фразами «едко» — в гомеровском стиле — охарактеризовал каждого из подсудимых[169][170][166].

«Я бы предпочел, чтобы меня называли убийцей, чем лицемером и оппортунистом, подобным Шахту.
— реакция Геринга на заключительную речь Джексона[171]
»

В рамках анализа Шоукросса национал-социалистическое государство также было создано непосредственно для войны. Британский юрист попытался проанализировать «преступное поведение» каждого из обвиняемых, вызвав «яростную» реакцию на скамье подсудимых. В то время как Джексон подчеркивал неспровоцированное военное нападение на Европу как главное преступление обвиняемых, Шоукросс утверждал, что самым серьезным преступлением подсудимых была их «холодная, расчётливая, преднамеренная попытка уничтожить целые нации и расы»: он прямо использовал термин «геноцид», что было отмечено газетой «Times». Шоукросс упомянул и о доле ответственности немецкого народа: для этого он использовал цитату «из Гёте» — через несколько дней в прессе появились комментарии, что использованный текст не принадлежал перу Гёте, а был частью романа Томаса Манна «Лотта в Веймаре». Шоукросс закончил свою речь «длинным и трогательным» рассказом свидетелей о казни еврейской семьи в городе Дубно. Американец Додд счёл британскую речь примером «лицемерия», вспомнив как о событиях в Ирландии, так и о ситуации в Индии[169][170][166].

Французское и русское выступления были «деловиты»: прокуроры сознательно избегали ораторских приёмов. Прокуроры де Риб и Дубост обратили внимание суда на то, что для описания действий обвиняемых пришлось придумать новое слово, «геноцид». Они подчёркивали «научный и систематический» характер усилий нацистов по уничтожению тех групп, существование которых «препятствовало гегемонии германской расы». Отвечая на попытки оспорить легитимность трибунала, французские юристы сообщили, что судебная практика всегда развивалась во времени[169][166][172].

Речь Руденко, составленная при участии комиссии Вышинского, была «необычно деловой»: в ней отсутствовали стандартные советские эпитеты, такие как «гитлеровские бандиты» и «немецко-фашистские орды». Советский юрист занял позицию аналогичную американской, больше говоря о военной агрессии — хотя и использовал термин «геноцид». Примечательным аспектом выступления Руденко стало почти полное отсутствие истории о Катыни: ранний вариант его речи включал длинный отрывок о расстреле, подтверждающий ответственность Третьего Рейха; в Москве катынский раздел удалили полностью. Руденко, завершивший своё выступление 30 июля, только однократно упомянул Катынь — когда резюмировал доказательства против Франка[169][166].

Первый кабинет министров Гитлера (январь 1933)

Дела об организациях[править | править код]

Шесть дел о национал-социалистических организациях — руководящий состав НСДАП, гестапо и СД, СС, СА, Имперский кабинет министров и Генеральный штаб — стали следующей частью Нюрнбергского процесса. В данных делах шла об уголовном преследовании миллионов людей. Так СССР к 1946 году уже начал использовать принудительный труд бывший членов СС и гестапо. Ряд политиков оккупированной Германии выражал опасение, что, если все члены обвинённых организаций будут заключены в тюрьму, станет невозможно укомплектовать новую гражданскую администрацию страны. Если западные судьи в делах об организациях хотели продемонстрировать гражданам Германии, что с ними хотят поступить справедливо, то советские власти видели в подобном подходе трибунала опасную снисходительность к военным преступникам[173][154].

Последнее слово обвиняемых[править | править код]

Перспектива нового выступления обвиняемых, которым предстояло произнести свои «последние слова», вернула интерес прессы и публики ко Дворцу правосудия в Нюрнберге. Так 11 августа «New York Herald Tribune» сообщила своим читателям, что Штамер убеждал Геринга «сделать ставку на бессмертие»: адвокат просил политика в ходе последнего слова взять на себя всю вину за начало войны, заявив о невиновности жителей Германии. К 30 августа Риббентроп составил восемь черновиков своего выступления — один из которых был панегириком Гитлеру. 31 августа зал суда был вновь переполнен; трибунал настаивал, чтобы заявления подсудимых были краткими и избегали повторения аргументов, уже высказанных в их защиту. Выступления лидеров Третьего Рейха длились от 3 до 20 минут. Судья Биркет отметил «большое достоинство» в поведении обвиняемых. Исключением стало пятистраничное «бессвязное» заявление Гесса о британском империализме конца XIX века: Геринг и Риббентроп пытались остановить коллегу[k 13][175][176].

Большинство подсудимых в своих последних словах придерживались ранее начатых тем, повторяя аргументы, высказанные ими ранее в ходе судебных заседанийПерейти к разделу «#Позиция защиты». При этом ни один подсудимый не просил у суда пощады. Фрик выразил благодарность своим бывшим сотрудникам, Кальтенбруннер высказал аргументы в защиту СС, Ширах вновь заявил о невиновности немецкой молодежи — а Редер заявил, что суд «очистил имя» немецкого флота и немецкого народа. Геринг утверждал, что жители Рейха ничего не знали о преступлениях и оставались «самоотверженными и мужественными» до самого конца войны. Франк заявил, что «немецкая вина» была «стерта преступлениями, совершенными против немцев русскими, поляками и чехами» — он также призвал немецкий народ «вернуться к Богу». Ссылки на американо-британские бомбардировки Германии и ядерный удар по Хиросиме были сделаны сразу несколькими подсудимыми. Шпеер назвал Гитлера «виновником мировых бед» и предупредил слушателей об опасностях современных технологий — о ядерной угрозе для цивилизации; он завершил свою речь словами «да защитит Бог Германию и культуру Запада»[175][177][176].

Фрик, Розенберг, Функ, Папен и Нейрат не отрицали факт преступлений, но объявили, что их «совесть чиста». Риббентроп чувствовал вину за безуспешность «внешнеполитических устремлений» и заявил, что США и Великобритания в 1946 году столкнулись с теми же вопросами, с которыми Германия столкнулась в 1939: как остановить территориальные претензии и внешнеполитические амбиции СССР. Кейтель признал свою вину в том, что он «был не в состоянии предотвратить то, что следовало предотвратить». Шахт признал свою «ошибку», в том, что он не сразу увидел «преступную природу» Гитлера. Дениц заявил, что верно вел подводную войну: он сказал, что снова повторил бы всё то, что уже сделал. Розенберг, использовавший в своём последнем слове термин «геноцид», похвалил национал-социализм как метод преодоления классовой борьбы. «Правосудие победителей» было затронуто в речах Риббентропа, Геринга и Гесса[175][176].

Председатель МВТ Лоуренс завершил заседание упоминанием работы адвокатов: он напомнил собравшимся о том, в каком контексте адвокаты подсудимых были вынуждены работать несколько последних месяцев. Лоуренс уточнил, что после окончания процесса адвокаты перейдут под защиту Контрольного совета. Впервые за 216 сессий разбирательство было отложено на неопределённый срок — до тех пор, пока трибунал не будет готов огласить приговоры[178][176].

В ночь после заключительных речей в пресс-клубе прошла «грандиозная вечеринка», на которой присутствовали и британские судьи, ранее мало появлявшиеся в общественных местах НюрнбергаПерейти к разделу «#Меры безопасности. «Grand Hotel»». 8 августа британская группы юристов пополнилась сотрудниками, начавшими снимать на микроплёнку весь корпус доказательств, представленных в судеПерейти к разделу «#Историография» — прежде всего, советских улик и материалов[179][180].

Вынесение приговора[править | править код]

За несколько месяцев до последнего выступления обвиняемых, 10 апреля 1946 года, судья Лоуренс сказал коллегам, что пришло время задуматься над юридическими проблемами приговора и начать подготовительную работу: подготовить резюме доказательств и классифицировать их по рубрикам. После окончания прений сторон судьи надеялись, что успеют вынести свой вердикт в течение трёх недель, к 23 сентября. 1 сентября судьи переместились из зала суда в небольшой конференц-зал Дворца правосудия, где на следующий день начали обсуждать черновик приговора[179][180].

Судьи Биддл и Паркер (1 ноября 1945)

Лоуренс полагал, что форма и стиль вердикта должна быть последовательными, написанными одним человеком: судья Биркет, ранее составлявший большую часть публичных заявлений и постановлений трибунала, был наиболее очевидным кандидатом на роль автора. С конца апреля Биркет сосредоточился на юридических проблемах и 27 июня судьи впервые собрались для рассмотрения его версии проекта: всего прошло 12 собраний, на которых участники дискутировали об итоговом решении. Заседания считались секретными, официальный протокол на них не вёлся: но детали дискуссий стали известны историкам как из записей судьи Биддла, так и из сообщений Никитченко своему московскому руководству[179][180].

Пункты обвинения и организации[править | править код]

«Военные преступления» и «Преступления против человечности»[править | править код]

Пункты о военных преступлениях и преступлениях против человечности вызвали наименьшее число разногласий между судьями. Представители союзников вносили только небольшие коррективы: так до начала сентября советские судьи хотели видеть более подробные сведения о «нацистских преступлениях» в итоговом тексте. Второй проект части «Военные преступления и преступления против человечности» обсуждался 4 сентября: он был скорректирован 16 сентября и после этого не вызывал развёрнутых обсуждений. В тоге, строгое толкование трибуналом требования устава о связи преступлений против человечности с началом агрессивной войны формально оставило безнаказанными все довоенные преступления, совершённые в Третьем Рейхе[179][181].

Заметным ударом по первоначальной советской позиции стало отсутствие упоминания о Катынском расстреле в итоговом тексте приговора: немецкие адвокаты создали у западных судей достаточно весомые сомнения в отношении советских утверждений об ответственности Третьего Рейха. В результате судьи по существу сняли с подсудимых данное советское обвинение[180].

«Общий план или заговор»[править | править код]

Обвинение в заговоре стало причиной множества эмоциональных дискуссий между судьями. Во время первого обсуждения приговора судья Вабр «атаковал» пункт сразу с нескольких сторон: по его мнению, подобное преступление не было известно ни в международном, ни во французском праве; оно было создано «ex post facto»; и оно было не нужно, поскольку совершались фактические преступления. Биркет считал, что без обвинения в заговоре создавалось впечатление, что война не была спланирована и что национал-социалистический режим был оправдан судом — он утверждал, что вся ценность Нюрнбергского процесса заключалась в том, чтобы показать, что война возникла из общего плана. При этом Биркет видел заговор не как отдельное преступление, а как объяснение отношений между обвиняемыми[179].

Судья Никитченко в меморандуме от 17 июля выразил мнение, что, хотя преступление и не существовало в международном праве, оно было достаточно установлено во внутригосударственном праве, чтобы оправдать его применение. В августе он дополнил свою позицию, сообщив коллегам, что трибунал не являлся «институтом, призванным защищать старые законы». Биддл занял промежуточную позицию: он назвал обвинение в заговоре «опасным», но считал, что его можно было жёстко ограничить, чтобы предотвратить несправедливое решение. В конце июня Никитченко предупредил Комиссию политбюро о сомнениях других судей в вопросе о заговоре. 11 июля трибунал не поддержал предложение советского судьи об усилении в итоговом тексте роли заговора; другие судьи также не захотели болле развёрнуто обсуждать роль в подготовке к войне немецких промышленников и дипломатов[179][180].

Дискуссии о масштабе и типе «заговора» продолжились: Никитченко считал, что нацисты сговорились о господстве над миром, а Паркер видел целью заговора начало войны. Французские судьи указывали, что доказательства говорили об обратном: о случайном наборе отдельных планов у отдельных лиц и организаций. Биддл к сентябрю подготовил черновик пункта, надеясь показать, как отдельные планы составляли общую картину преступления — французские судьи не были убеждены. Никитченко задал вопрос, как могут быть осуждены некоторые из подсудимых — Фриче, Папен, Шахт и Штрайхер — без широкого обвинения в заговоре?[179]

Вопрос о длительности «заговора» вызвал новые разногласия: обвинение утверждало, что он начался с основания НСДАП в 1920 году; ни один судья не был готов поддержать такую позицию. Постепенно Биддл убедил своих коллег, что 5 ноября 1937 года — день выступления Гитлера, изложенного в меморандуме Хоссбаха — являлся датой начала отсчёта для «агрессии» Третьего Рейха. Таким образом не любая ревизионистская, «анти-версальская», риторика являлась основанием для уголовного преследования. Меморандум, написанный юристом Гербертом Векслером и представленный Биддлом 4 сентября, стал основой для компромисса. Судьи предельно сократили позицию обвинения, отказавшись от концепции, что все преступления были связаны в единое целое — импровизация и оппортунизм играли роль на каждом историческом этапе. Одновременно, судьи отвергли ссылку защиты на «принцип лидерства»: они согласились с позицией Никитченко, что «отношения лидера и последователя не исключали ответственности» последнего[179][182][180].

«Преступления против мира»[править | править код]

Составление раздела приговора, озаглавленного «Преступления против мира» и занимавшего почти половину общего объема вердикта, заняло у судей два месяца. Несколько попыток Биддла дать юридическое определение самому понятию «агрессия» не увенчались успехом. 17 июля Вабр указал, что ООН также не смогла дать адекватного определения агрессии и предложил отказаться от новых попыток. При этом в приговоре было уделено внимание единодушному мнению судей о том, что агрессивная война являлась преступлением до начала Второй мировой войны: в частности, в связи с подписание пакта Келлогга — Бриана. МВТ пришёл к выводу, что отказ от войны как инструмента политики обязательно включал в себя утверждение о том, что сама война являлась незаконной[183].

Аннексии Австрии и Чехословакии были единственными пунктами вызвавшими некоторые разногласия судей. Не упоминая советские соглашения с Рейхом — на чём Никитченко настаивал с 8 августа — вердикт был основан на том, что обвиняемые никогда не верили в реальную возможность нападения СССР на Третий Рейх. При этом в приговоре упоминалась поездка Риббентропа в Москву. Вердикт подтверждал наличие у властей Великобритании планов по вторжения в Норвегию, но подчеркивал, что все военные планы Рейха были связаны с захватом военно-морских баз — а не с упреждением британского нападения. Ссылки на «превентивный удар» отвергались, поскольку у Германии не было «мгновенной и непреодолимой необходимости в самообороне»[183][184].

Обвинение организаций[править | править код]

8 августа судьи впервые затронули вопрос об организациях, а 3 сентября он был обсуждён подробно. Биддл выступал за полное снятие обвинений с «преступных организаций», полагая, что речь шла о «шокирующей идее», осуждать людей без проведения суда на ними. Никитченко настаивал на диаметрально противоположной позиции, поддерживая полное обвинение всех организаций и всех их членов. Лоуренс полагал, что проблема заключалась в нахождении «пределов вреда, причиненного невиновным лицам». Французские судьи были готовы обвинить только гестапо, СС и корпус руководителей НСДАП[185].

Судья Паркер считал, что приговор должен был описать деятельность всех организаций, преступных или нет, давая подробное обоснование принятых решений. 3 сентября он представил коллегам документ, в котором сформулировал свою позицию: Паркер требовал доказательства существования сплоченной организации — того, что большинство членов присоединились к ней добровольно, полностью зная о преступных целях организации, и что они принимали участие в самой преступной деятельности. 13 сентября он дополнил свою позицию тем, что членство должно рассматриваться как преступное только с момента начала войны. Биддл согласился, что принципы Паркера «действительно избавили от ощущения „вины по ассоциации“» (вины в соучастии). Вопреки возражениям советской стороны, данные принципы — «незаметно похоронившие» всю систему уголовного преследования преступных организаций — стали основой для вердикта и были рекомендованы союзному командованию для последующих процессов[185][186][187].

Вопреки позиции советских судей, остальные члены МВТ пришли к выводу, что обвинение не смогло доказать, что Генеральный штаб, Верховное командование вермахта и Имперский кабинет вообще являлись организациями. Дело против СА также было прекращено из-за отсутствия сплоченности. В связи с явными разногласиями 17 сентября судьи решили отложить вынесение приговора[185].

Приговоры обвиняемым[править | править код]

Перевод общих правовых принципов в конкретные приговоры отдельным людям вызвал значительные разногласия у судей: для достижения компромисса среди судей шла «торговля» как за вердикты, так и за приговоры. Рассмотрение отдельных дел обвиняемых началось после рассмотрения «правовой базы»: 2 сентября прошло первое из восьми заседаний, проходивших в особой секретности. Все восемь судей имели возможность высказываться в рамках предварительной дискуссии, но окончательное голосование проводили только четырьмя основных судьи. Вопреки позиции Никитченко, 9 сентября трибунал решил, что раздельное голосование «два на два» будет считаться оправданием[188][181][180].

«Когда мы говорим, что немцы были мерзавцами и никого бы не организовали такой суд, но мы хорошие парни и организовали процесс — потому что мы любим закон — это звучит так, как будто наше подсознание о чем-то беспокоится. Так оно и есть, но зачем делать это столь очевидным?
— из письма консультанта Джеймса Роу судье Биддлу о тексте приговора, 10 июля 1946[186]
»

Случай Геринга стал первым в списке: 2 сентября все восемь судей признали его виновным; до 10 сентября Вабр был единственным, кто считал, что бывший маршал был невиновен в «заговоре». Геринг был единогласно приговорён к смертной казни. Дело Риббентропа прошло через ту же процедуру. Кейтель был сразу признан виновным по всем четырем пунктам. Франк первоначально был признан виновным по четырём пунктам — несмотря на то, что ему не было предъявлено обвинение в преступлениях против мира; через неделю судьи решили снять с него и обвинение в заговоре[189].

Конкретный пункт обвинения Штрайхера вызвал споры: Биддл полагал «абсурдным» называть Штрейхера заговорщиком, однако судьи никогда не сомневались, что Штрейхер должен быть приговорен к смертной казни. Дискуссия о заговоре продолжилась и в случае с Кальтенбруннером: Лоуренс и Паркер первоначально были готовы согласиться с Биркетом и Никитченко, что обергруппенфюрер СС был виновен в заговоре — но в итоге проголосовали против. В окончательном приговоре Заукель был признан виновным только в военных преступлениях и преступлениях против человечности — и проговорён к смертной казни[189].

Дело Бормана вызвало проблемы в связи с отсутствием подсудимого: после дискуссии судьи признали Бормана виновным по пунктам 3 и 4, приговорив его к смертной казни. Но поскольку Борнман был осужден заочно, судьи рекомендовали, чтобы в случае его обнаружения живым Контрольный совет «мог рассмотреть любые факты в целях смягчения… приговора, если сочтет это целесообразным». Споры вокруг генерала Йодля сосредоточились на вопросе, следовало ли приговорить его к повешению или расстрелу. Лоуренс ещё в июле попросил справку о том, какие методы казни применялись в других судебных процессах по делам о военных преступлениях[189].

Судьи не были уверены в том, что приговорят Розенберга, Фрика и Зейсс-Инкварта к смерти. Так в приговоре лишь кратко упоминался вклад Розенберга в национал-социалистическую идеологию и подробно рассматривалась его деятельность в оккупированной Норвегии и на территории СССР. Паркер проголосовал за пожизненное заключение Фрику на том основании, что Фрик был «просто бюрократом»: судьи спорили до 26 сентября, прежде чем приняли решение об осуждении его по пунктам 2, 3 и 4. Вердикт и приговор Зейсс-Инкварта были вынесены также 26 сентября, поскольку французские судьи продолжали выступать за пожизненное заключение[189].

Лоуренс и советские юристы первоначально считали, что Шираха следовало приговорить к смертной казни — но постепенно они уступили тем, кто был готов осудить его только по четвёртому пункту; и согласились, что 20 лет тюрьмы было адекватным наказанием. Нейрат был признан виновным по всем четырем пунктам обвинения, но получил 15 лет лишения свободы. Фалько, Никитченко и Лоуренс сначала хотели повесить Функа, а Биддл был склонен с ними согласиться. Но после двух дальнейших обсуждений все судьи решили, что Функ, признанный виновным по всем пунктам обвинения кроме заговора, заслуживал пожизненного заключения. Министр Шпеер, после рассмотрения вопроса о повешении, был приговорён к 20 годам тюремного заключения — судьи разделились в своём отношении к «архитектору, ставшему министром вооружений». Французские судьи полагали, что 20 лет было достаточным сроком для Гесса: однако тремя голосами против одного он был приговорен к пожизненному заключению. Таким же стал приговор и для адмирала Редера[189][180].

Вынесение приговора адмиралу Дёницу заняло больше времени, чем вынесение любого другого: правовые проблемы подводной войны выявили серьёзные разногласия в рядах МВТ. Биддл принял аргументы защиты, в то время как Паркер придерживался линии обвинения. В итоге судьи сошлись на 10 годах тюрьмы. Приговор Деницу, написанный Биддлом, не давал ответа на вопрос, за что конкретно был осужден адмирал[189].

Советская делегация, начиная обсуждение каждого обвиняемого с запроса смертной казни, в целом всё же шла на компромисс. Оправдательные приговоры вышли за рамки того, на что были готовы пойти представители СССР. Дело радиоведущего Фриче рассматривалось 10 сентября и Вабр первым назвал Фриче «наименее виновным из всех» подсудимых. После серии споров о преступности такого явления как пропаганда — в особенности, если она разжигала расовую ненависть — и важности свободы слова, радиоведущий был оправдан. Рейхсканцлер Папен также был оправдан, поскольку с 6 сентября британцы и американцы не были готовы включить Аншлюс в концепцию агрессии. 12 сентября Никитченко заявил, что напишет своё особое мнение Контрольному совету по этим двум делам. Биддл и Паркер настаивали на том, что Никитченко имел полное право и даже обязанность открыто выразить свое мнение; Вабр был категорически против любых публичных разногласий[190][180].

Три западных судьи также призвали к «единообразию приговоров» для членов преступных организаций, которых предполагалось судить во всех четырех оккупационных зонах Германии. Никитченко возразил, что трибунал не имел права делать подобные заключения или делать подобные оговорки: он полагал, что такие вопросы следовало оставить на усмотрение национальных судов. Его протест не возымел действия: другие судьи голосовали против его позиции, а сам Никитченко вообще отказался голосовать по вопросу, который, по его мнению, выходил за рамки сферы ответственности МВТ[180].

После обсуждения судьбы банкира Шахта на трёх заседаниях, судьи не смогли прийти к итоговому решению: к 12 сентября французские юристы сочли достаточным пятилетнее тюремное заключение, а Биддл предложил пожизненное. 13 сентября Вабр объявил, что дело Шахта следует рассматривать как идентичное делу Папена и Фриче — поскольку все они несли ограниченную ответственность, то все должны быть оправданы. После этого Никитченко заявил, что публично выступит как с несогласием с самими оправдательными приговорами, так и с процедурой их вынесения. Судьи отложили вынесение окончательного решения на 17 сентября. Вечером 29 сентября Никитченко сообщил Биддлу, что в ходе консультаций с Москвой — где члены политбюро всё ещё продолжали изучать значительно устаревший текст черновика вердикта — он получил приказ выразить несогласие с оправдательными приговорами. Решение Никитченко было объявлено другим судьям 30 сентября[191][180].

В итоге МВТ вынес следующие приговоры обвиняемым[188][192][120]:

  • К пожизненному заключению: Рудольф Гесс, Вальтер Функ и Эрих Редер.
  • К 20 годам тюремного заключения: Бальдур фон Ширах и Альберт Шпеер.
  • К 15 годам тюремного заключения: Константин фон Нейрат.
  • К 10 годам тюремного заключения: Карл Дёниц.
  • Оправданы: Ганс Фриче, Франц фон Папен и Ялмар Шахт.
  • Зал заседаний 30 сентября 1946 года

    Оглашение приговоров[править | править код]

    30 сентября 1946 года в Нюрнберге состоялось оглашение приговора: 1000 дополнительных охранников была выставлена вокруг Дворца правосудия. Судьи — прибывшие во дворец рано утром на пуленепробиваемых седанах, в сопровождении военных джипов с сиренами — читали приговор по очереди: текст начинался с резюме Лондонского соглашения и обвинительного заключения. Затем приговор суммировал ход процесса и излагал устав МВТ. Двенадцатистраничная часть приговора сообщала о «захвате власти нацистами» и об их мерах по перевооружению Германии. При рассмотрении последних двух пунктов обвинения в приговоре говорилось о невозможности адекватного обобщения доказательств, которые были слишком объёмны и детальны[193][194].

    Судьи не согласились с тем, что довоенные преступления — какими бы «отвратительными и ужасными» они ни были — были связаны со всеми другими преступлениями: только действия, совершенные после 1939 года, можно было рассматривать как военные преступления и преступления против человечности. День завершился выводами трибунала о преступности организаций. Журналисты заметили удивление Геринга, когда Штурмовые отряды были оправданы. Военные на скамье подсудимых явно не отреагировали, ни на оправдание Генерального штаба и Верховного командования, ни на жёсткие формулировки в адрес офицерского корпуса Рейха[193][194].

    Во вторник 1 октября с утра до 13:41, без перерыва, трибунал оглашал приговоры подсудимым: приговоры начинались с абзаца об их карьере и завершались итоговым вердиктом по каждому из пунктов обвинения. Технический сотрудник зала суда и прокурор успели шепнуть Фриче, что он был оправдан, но сам он не мог поверить в это до момента оглашения вердикта: ему с трудом удалось встать со скамьи, когда пришло время покидать зал. Папен был в восторге от оправдания: он попросил Гилберта передать Нейрату апельсин, который он сохранил от завтрака. Фриче — осознав, что его также не отправят обратно в СССР — отдал свой апельсин Шираху[193].

    Никитченко, как и обещал в ходе дискуссий, выразил особое мнение, составленное для него членами комиссии Вышинского и переданное через заместителя наркома иностранных дел Владимира Деканозова — при одобрении наркома юстиции Николая Рычкова и председателя Верховного суда СССР Ивана Голякова. Ожидалось, что положительную оценку особому мнению даст и руководитель СМЕРШа Абакумов. Документ был передан в Нюрнберг после того как Вышинский добавил своё согласие с ним. После оглашения приговоров судья Лоуренс отметил, что особое мнение советской стороны будет приложено к вердикту, который вскоре будет опубликован[195].

    Фриче, Шахт и Папен на пресс-конференции (1946)

    Шахт, Папен и Фриче в тот же день дали пресс-конференцию: журналисты, интересовавшиеся дальнейшими планами оправданных, толпились вокруг них, предлагая напитки, сигареты и сладости. Советские журналисты не приняли участие в пресс-конференции — они остались в зале суда. Американский прокурор Додд, первым допрашивавший Папена в МондорфеПерейти к разделу «#Мондорф-ле-Бен: лагерь «Ashcan»», передал оправданному дипломату коробку гаванских сигар. Премьер-министр Баварии Вильгельм Хёгнер (Wilhelm Hoegner[en]) назвал оправдательные приговоры судебной ошибкой и подписал ордер на арест всех оправданных. Опасаясь также и линчевания, ни один из оправданных не покинул здания тюрьмы — подписав для полковника Эндрюса записку, в которой говорилось, что он остался добровольно[193][196].

    Во второй половине дня бывшие лидеры Третьего Рейха, признанные виновными, вернулись в зал суда, чтобы услышать свои приговоры. Эндрюс отправил в зал врача и медсестру, а в лифт поместил двух солдат с носилками и смирительной рубашкой. Виновные слушали приговор, который зачитывал Лоуренс, по очереди — что в сумме заняло 42 минуты. Судьи запретили снимать процедуру на камеру и приглушили свет в зале. Кейтель, выслушав свой смертный приговор, щелкнул каблуками и поклонился судьям; Кальтенбруннер поклонился трибуналу при входе и при выходе. Франк был единственный из обвиняемых, кто сказал «спасибо». Приговоренные к смертной казни вернулись в свои старые камерыПерейти к разделу «#Тюрьма в Нюрнберге», а приговорённые к тюремному заключению были перемещены в камеры на первом этаже[193].

    Реакция на приговор[править | править код]

    1 октября 1946 года Международный военный трибунал в Нюрнберге завершил свою работу. На пресс-конференции после оглашения приговоров прокурор Джексон выразил одобрение итоговым решением, не согласившись с оправдание только Папена и Шахта. Министр юстиции Австрии потребовал экстрадиции Папена в Вену, а бельгийская пресса — которая, по мнению посольства Великобритании в Брюсселе, «саркастически» относилась к процессу — «грубо» отзывалась об оправдательных приговорах. Советские газеты одобрили особое мнение Никитченко, выразив при этом общее удовлетворение ходом процесса[197].

    Несмотря на гордость за вынесение приговора, судья Вабр не считал сам итог популярным у широкой аудитории. Немало прокуроров были встревожены оправдательными приговорами: в частности, дело Шахта, как опасался американский юрист Джеймс Роу (James H. Rowe[en]), подтвердило ранние предположения о том, что «американцы никогда не повесят банкира»[k 14]. Генри Стимсон, являвшийся одним из ключевых инициаторов проведения процессаПерейти к разделу «#Подготовка процесса: Международный военный трибунал», похвалить достижения МВТ, но отнёсся к самому приговору с долей скепсиса: в статье в «Foreign Affairs» он выразил сожаление по поводу «ограниченного построения заговора». Судья Верховного суда США Феликс Франкфуртер, одобрявший судебный процесс как «подтверждение более высоких стандартов англо-американской юриспруденции», выделил вердикт Шахту как неотражавший степени виновности банкира. При этом адвокат Штайнбауэр гордился тем, что трибунал назвал Австрию жертвой агрессии — а не частью агрессора. Адвокаты в целом выражали одобрение отсутствию в итоговом решения принципа коллективной ответственности[181].

    Читатели специального выпуска «Süddeutsche Zeitung» (1 октября 1946)

    У многих лиц, невовлечённых в детали процесса, сложилось ложное впечатление, что трибунал оправдал вермахт — хотя судьи специально отметили, что у них не было сомнений в виновности генералов Третьего Рейха. Приняв концепцию стороны обвинения об «опасности прусского милитаризма», трибунал прямо рекомендовал судить отдельных офицеров в последующих разбирательствах[181][117] (см. легенда о «чистом вермахте»).

    Оправдательные приговоры не понравились многим жителям Германии: советская власть использовала данное недовольство. В Берлине советский дипломат Владимир Семёнов встретился с Вальтером Ульбрихтом и другими немецкими политиками, дав им указания по проведению кампании протеста в прессе и на радио, а также — по организации демонстраций, направленных на выражение поддержки немецким народом особого мнения Никитченко. 2 октября Семёнов сообщил советскому МИДу, что план уже реализовывался и акции протеста прошли по всей советской зоне. Журналист Аркадий Полторак вспоминал позднее, что только в Лейпциге «демонстрация в сто тысяч человек» размахивала транспарантами с лозунгами «Смерть военным преступникам!», «Мы хотим длительного мира!», «Народный суд над Папеном, Шахтом и Фриче!» и «Мы хотим спокойствия и мира!». Аналогичные демонстрации были организованы в Дрездене, Галле и Хемнице[198].

    Уже в октябре 1946 года в прокат вышел документальный фильм советского режиссера Романа Кармена «Суд народов» — состоявший как их кинохроники Нюрнбергского процесса, так и из кадров, снятых в концлагерях. Англоязычная версия, выпущенная в США под названием «Нюрнбергские процессы» (англ. The Nuremberg Trials), появилась в Нью-Йорке весной 1947 года, получив смешанные отзывы: газета «New York Times» назвала фильм «мрачным и впечатляющим рассказом об ужасах нацистских военных преступлений», а «New York Herald Tribune» полагала, что фильм был примером советской пропаганды. В Северной Америке фильм Кармена был вскоре забыт[199].

    Казнь[править | править код]

    Через три дня продолжения тюремной жизни Фриче и Шахт решились выйти за тюремные стены: Эндрюс уговорил их подождать полуночи. Папен оставался в тюрьме две недели, составляя письма британским и французским военным властям с просьбой разрешить проживание в их оккупационных зонах. Семь преступников, получивших тюремные сроки, находились в Нюрнберге до июля 1947 года — затем их перевели в берлинскую тюрьму Шпандау[197][200].

    Протесты и апелляции[править | править код]

    Не только оправдательные приговоры, но и решение трибунала о казни вызвало протесты: ещё в феврале Уругвай представил в ООН проект резолюции против смертной казни как таковой. После оглашения приговоров ряд южноамериканских государств — включая Кубу и Колумбию — выступили против приведений казней в исполнение. Премьер-министр Ирландии Имон де Валера 12 октября назвал решение повесить осужденных «трагической ошибкой»[197].

    Апелляционной инстанцией для решения МВТ являлся Контрольный совет союзников, полномочия которого были не вполне ясны: Джексон и Форин-офис полагали, что совет выступит в роли полноценного апелляционного суда и ещё раз рассмотрит всё дело целиком; сам совет истолковал свои обязанности как ограниченные соображениями милосердия и гуманности. Члены совета получили обращения практически от каждого подсудимого (или его адвоката): адвокат Кранцбюлер обратил внимание на тот факт, что Дёниц не был признан виновным в планировании агрессивной войны и, согласно тексту, был признан невиновным в преступлениях во время морской войны — но получил тюремный срок. Геринг, Кейтель и Йодль просили заменить повешение на расстрел. В тот период распространились слухи, что Франк обратился непосредственно в Ватикан — британский посланник при Святом Престоле счёл такие слухи беспочвенными[197].

    Контрольный совет собрался 9 и 10 октября для принятия решения по делу. Большинство прошение о помиловании было сразу отклонено: в том числе и прошение Редера о смертной казни, а не о пожизненном заключении — согласно уставу МВТ, совет не имел полномочий увеличивать тяжесть наказания. Французский и американский представители в совете были готовы расстрелять Йодля, но не Геринга или Кейтеля; советские и британский представители выступили против. Учитывая раздельное голосование, приговор Нюрнбергского трибунала остался в силе: в своём итоговом решении совет подчеркнул, что основные доказательства обвинения исходили от самого национал-социалистического режима. 13 октября Эндрюс сообщил заключенным, что все их апелляции были отклонены[197][198].

    Повешение в спортзале. Самоубийство Геринга[править | править код]

    В ходе процесса Контрольный совет обсуждал проведение будущих казней в Берлине, но к концу сентября решил потребовать от американцев проведения повешений в Нюрнберге. К «ужасу» британских чиновников, совет принял американское предложение о присутствии представителей прессы во время казни: 1 октября прокурор Шоукросс позвонил в МИД, чтобы передать свою жалобу и жалобу британских судей на данное решение. Хотя формально заключенным не сообщали о точной дате казни, все они уверенно называли 16 октября[201].

    Вечером 15 октября началась установка трёх виселиц в тюремном спортзале, расположенном в отдельном здании во дворе. В 20:00 в тюрьму были доставлены восемь журналистов, по два представителя от каждой страны: от СССР присутствовали журналист ТАСС Борис Афанасьев и фотокорреспондент Виктор Тёмин. Около сотни журналистов собрались в зале для прессы в самом здании суда. Примерно в 22:45 из нижнего коридора послышались крики — охранник застал самоубийство Геринга. Маршал оставил в своей камере три письма: пресса сообщила, что они были адресованы его жене, «немецкому народу» и полковнику Эндрюсу. Новость о самоубийстве маршала держалась в секрете от заключенных. Несколько газет утром успели напечатать новость о том, что Геринга повесили: так репортер «News Chronicle[en]» в «драматических и красочных» деталях описал историю последних тринадцати шагов маршала к эшафоту[201][200].

    Без четверти полночь оставшихся десятерых осужденных разбудили и сообщили о казни: Кейтель застелил постель и попросил щётку для уборки своей камеры. Около часа ночи Эндрюс — в сопровождении премьер-министра Хёгнера, государственного обвинителя Лайстнера и переводчика — зачитал каждому смертный приговор. После часа ночи осужденных в порядке предъявления обвинения по очереди вывели из камер. Американский сержант Джон Вудз с двумя помощниками привёл приговоры в исполнение: повешения начались в 1:11 и закончились к 2:45[202].

    По указанию Контрольного совета союзников четыре фотографии повешенных должны были быть сделаны для официальных отчетов, но никогда не публиковаться. В 5:30 два фургона с двумя джипами сопровождения увезли тела. На следующий день официальное сообщение совета гласило, что одиннадцать человек были «кремированы, а прах утилизирован». Позднее выяснилось, что после казни тела тайно перевезли в Мюнхен — где их кремировали, а прах развеяли над ручьём, впадавшим в реку Изар[202][200].

    Советская группа прокуроров: на переднем плане Л. Шейнин, позади него А. Трайнин (6 августа 1946)

    После процесса[править | править код]

    Американские юристы, участвовавшие в Нюрнбергском процессе, включая и прокурора Джексона, продолжили свои карьеры — зачастую мало затронутой их международным опытом — в рамках юридической практики США. Прокурор Телфорд Тейлор занял позицию Джексона в ходе последующих Нюрнбергских процессов. Многие немецкие адвокаты остались в Нюрнберге и также приняли участие в последующих процессах. Два британских судьи покинули город 2 октября: Лоуренс получил титул барона, а Биркет не получил никакой награды. Ряд французских прокуроров сделал успешную политическую карьеру в послевоенной Франции[197][203][204][205].

    Многие советские участники Нюрнбергского процесса были репрессированы: Соломон Лозовский и другие члены Еврейского антифашистского комитета были расстреляны в 1952 году. «Борьба с космополитизмом» привела к заключению для Льва Шейнина и Леонида Райхмана, а Виктор Абакумов был расстрелян по обвинению в измене. Судья Никитченко вернулся на свою должность в Верховном суде СССР, но попал под следствие — в том числе и в связи с обвинениями в неподобающем поведении в Нюрнберге. Профессор Трайнин стал невыездным, но смог избежать репрессий: дело против него было закрыто в связи со смертью Сталина в 1953 году[206]. В следующем году, при не вполне ясных обстоятельствах, умер и прокурор Вышинский — ставший к тому моменту советским представителем при ООН[207].

    Вне зала суда: город Нюрнберг[править | править код]

    См. также: Нюрнберг

    Меры безопасности. «Grand Hotel»[править | править код]

    Нервозность и изоляция была частью жизни всех людей, работавших в Нюрнберге в послевоенные месяцы. Участники процесса и в 1946 году продолжали верить, что в руинах города могли находиться снайперы — без необходимости они не покидали несколько городских зданий, контролировавшихся американскими военными. Судьи и ведущие адвокаты были обязаны использовать вооруженную охрану; охранники спрашивали у посетителей пропуск на каждом этаже здания суда. Так котельщик в доме судьи Лоуренса оказался бывшим членом СС: американские власти арестовали котельщика вместе с жену и дочерью, но вскоре освободили. Слежка также была всеобщей: НКВД следила за советскими делегатами, OSS следила за НКВД, а отдел контрразведки НКВД — за OSS[208][209].

    В середине декабря 1945 года генерал Лерой Ватсон (Leroy H. Watson[en]), отвечавший за безопасность, провёл проверку персонала зала суда: два сотрудника были уволены в связи с нацистским прошлым. В том же месяце произошло ужесточение мер безопасности, в связи с подозрением в саботаже автотранспорта суда. 4 февраля 1946 года на крышах дворца правосудия и тюрьмы появилось несколько дополнительных пулеметов, а охранникам было приказано всегда носить с собой стрелковое оружие — данные меры стали ответом на слух, согласно которому эсэсовцы из близлежащих лагерей для интернированных собирались устроить массовый побег и напасть на город. Альтернативный слух предполагал, что группа антифашистов планировала убить подсудимых[208][210].

    11 мая 1946 года во Дворце правосудия были вновь усилены меры безопасности, поскольку накануне ночью неизвестный стрелок, укрывшийся в развалинах жилых домов, убил двух американских солдат, проезжающих мимо на джипе в сопровождении трёх женщин. Новости о стрельбе вызвали панику и спровоцировали «охоту на немецкого убийцу»: позже выяснилось, что ответственность за стрельбу нёс американский солдат[211].

    Руины Нюрнберга (1945)

    Отель «Grand Hotel», принимавший в 1930-е годы лидеров НСДАП, стал центром светской жизни города как для офицеров, так и для юристов — ключевой точной для самобытного «судебного сообщества», сформировавшегося в Нюрнберге за месяцы процесса. Гостиница на 270 комнат, частично восстановленная силами армии США, стала также и центром для заключения сделок и ведения интриг, являвшихся важной частью судебного процесса: целый ряд ключевых вопросов был решён в ходе неформальных переговоров прокуроров[212][213][87].

    Кабаре в отеле было основным развлечением в городе: певцы, танцоры, акробаты и жонглеры регулярно выступали перед юристами и зрителями. Историк Уилер-Беннетт, находившийся в Нюрнберге в дни процесса, полагал, что было «что-то бесконечно трагическое» в артистах «певших песни донацистского периода с отчаянной ностальгией». Юрист Боб Купер полагал, что «Grand Hotel» являлся «противоядием от монотонности и депрессивности города». Однако, многих участников процесса не вполне устраивало соседство «городской разрухи» и «весёлого досуга»: если судья Биддл вспоминал о «великолепии колониальной жизни», напоминавшей ему произведения Киплинга, то Фалько видел в подобной жизни нечто «тревожное»[214][215].

    «Ты не можешь прекрасно провести время в разрушенном городе, во враждебной стране, на уголовном процессе, где ты весь день смотришь в окно тюрьмы и допрашиваешь людей, которых ты надеешься повесить.
    — из письма родителям от юриста К. Файт, 14 октября 1945[215]
    »

    Генерал Паттон запретил нахождение в оккупационной зоне жён солдат и офицеров: в результате прокурор Максвелл-Файф послал своей жене более 400 страниц писем. Харриет Зеттерберг (Марголис) стала одной из крайне немногочисленных женщин-адвокатов в Нюрнберге — она последовала в Германию за своим мужем Деном. Лоуренс поставил условием своего пребывания в Нюрнберге разрешение его жене поехать с ним: она присутствовала почти на каждом заседании суда. Миссис Биддл приехала весной 1946 года и пробыла в городе несколько месяцев[214][215][216].

    В отеле происходили инциденты: по воспоминаниям современников, однажды советский шофёр ворвался в дверь фойе и рухнул в центре Мраморного зала — он был смертельно ранен в грудь. Советская делегация не раскрыла никаких подробностей произошедшего, однако советский отчёт сообщал, что ефрейтор Иван Бубен был ранен 8 декабря 1945 года в машине одним выстрелом из пистолета — после чего два американских солдата и два немецких полицейских внесли его в отель. Основываясь на последних словах Бубена и предыдущих инцидентах такого рода, секретный отдел ТАСС предположил, что ефрейтор был случайно застрелен нетрезвым американским солдатом, желавшим прокатиться на автомобиле по городу. Другая версия, популярная у современников, заключалась в том, что целью покушения был не шофёр, а хозяин машины — полковник НКВД Михаил Лихачёв, деятельность которого вызывала раздражение у многих советских делегатов[212][217].

    Журналисты[править | править код]

    Журналисты, освещавшие процесс, были размещены в шести милях от центра Нюрнберга, в небольшом городе Штайн — путь до дворца правосудия занимал около 22 минут. Журналисты проживали в доме предпринимателя Фаберса, за безвкусную обстановку прозванный ими «Замком ужаса» (нем. Schloss Schrechlich). Жалобы на питание, предоставлявшееся американской армией, были общей темой для всех участников: в начале декабря в «замке» произошла вспышка дизентерии, от которой пострадало более 300 журналистов, проживавших в стеснённых условиях[218][219].

    20 октября 1945 года Сталин лично одобрил список из 24 советских журналистов для отправки в Нюрнберг. Постепенно советское представительство было расширено до 45 человек — как в связи с конкуренцией между Совинформбюро и ТАСС, так и в связи с желанием не отстать от американо-британского освещения международного процесса. Публикации о процессе в газете «Известия» сопровождались серией карикатур Бориса Ефимова «Фашистский зверинец». Советских авторов разместили в отдельном здании на территории «замка», ранее служившем местным отделением НСДАП. Рядом с домом Фаберса располагался американский бар, ставший популярным местом отдыха журналистов всех стран[218][219].

    Журналисты были обеспечены условиями для работы: они располагали специальным транспортом, доставлявшим их до суда. Они также могли слушать заседания как в самом зале, так и в с специальной комнате. В день журналисты отправляли своим агентствам до 120 000 слов, печатавшихся затем в виде статей и новостных заметок. Сворачивание военной авиации в послевоенные месяцы — при только начавшемся гражданском авиасообщении — затруднило обмен сообщениями между Нюрнбергом и внешним миром. Большинство контактов с местным населением ограничивалось обменом одеждой и предметами личной гигиены на чёрном рынке, проводившемся каждую пятницу днем ​​в американских казармах. Несколько американских солдат на Рождество обменялись подарками — игрушками и пайками — с немецкими семьями[218][220].

    Светская жизнь. Визит Вышинского[править | править код]

    Советская делегация обнесла свои резиденции на улице Айхендорфстрассе (Eichendorffstrasse) колючей проволокой: внешние наблюдатели иногда слышали звуки музыки, доносившиеся из резиденции. Советские представители редко появлялись в Гранд-отеле; французские делегаты также в основном жили отдельно. Британская делегация была более коммуникабельна, но размещалась в деревне Цирндорф, что делало контакты затруднительными. Прокурор Максвелл-Файф, интересовавшийся военной историей, на выходных зарисовывал планы укреплений времён генералиссимуса Альбрехта Валленштейна, располагавшихся поблизости от города; он также прочитал лекцию о кампании Густава Адольфа в ходе Тридцатилетней войны. Майор Уилкинсон получил от Геринга контакты местного чиновника, отвечавшего за охрану водоёмов — что позволило Уилкинсону заняться рыбалкой. Судья Лоуренс занимался охотой в местных лесах[218][221].

    Званные ужины судей продолжались в течение всего процесса, хотя они и старались избегать обсуждения процесса с работниками прокуратуры. Обед в честь Андрея Вышинского, появившемся на суде 27 ноября, вызвал неловкость судей — когда Вышинский предложил на русском языке тост за смертную казнь в отношении всех заключенных. Максвелл-Файф отметил, что инцидент можно было истолковать как сговор между судьями и прокурором; Джексон выглядел «встревоженным». Вышинский, являвшийся ключевым посредником между Москвой и советскими прокурорами, провёл в Нюрнберге один месяц: при отъезде он сказал послу Великобритании, что у него сложилось благоприятное впечатление о прогрессе в деле, и что он был доволен тем, как советские судьи сотрудничали со своими коллегами[222][223].

    Джексон отвлекался от процесса, чтобы дать лекции о борьбе с советской угрозой в Европе: после речи Черчилля в Фултоне Джексон в течение двух недель выступал в Париже, Вене и Праге, предупреждая слушателей о приближающемся «общеконтинентальном конфликте» между коммунистическими и демократическими силами. В отчёте президенту Трумэну, Джексон писал, что таким образом он давал «видимый знак» местным антикоммунистическим силам об американском интересе к их борьбе и об их поддержке. Другие участники процесса также иногда посещали Париж, нанимая для этого специальный поезд. Кроме того, они совершали автомобильные туры в Прагу — министр национальной обороны Чехословакии Людвик Свобода лично пригласил в Прагу советских судей. Американцы активно выезжали на лыжные уик-энды в Берхтесгаден. В ходе двухнедельного перерыва на Рождество британские и французские представители смогли вернуться домой; Джексон отправился в Каир и Иерусалим. В связи с праздником нюрнбержцы получили от оккупационных властей по фунту сахара, по два пакетика яичного порошка и по банке сгущенного молока[222][224].

    Кроме того, 18 мая 1946 года во Дворце правосудия прошло собрание Международной ассоциации по уголовному праву (International Association of Penal Law[en]), организованное судьёй Вабром. Никитченко предложил собравшимся юристам разработать устав, чтобы донести цели своего союза до всех стран — а Трайнин предложил провести следующий конгресс ассоциации в Москве[225].

    Тюрьма в Нюрнберге[править | править код]

    Основная статья: Тюрьма в Нюрнберге

    Начальником тюрьмы в Нюрнберге стал бывший начальник лагеря «Ashcan» полковник Бёртон Эндрюс (Burton C. Andrus[en]). Однако жизнь заключённых заметно изменилась: если в лагере им разрешалось общаться между собой и посещать лекции, то в тюрьме они проводили большую часть дня в своих одиночных камерах размером 13 на 6,5 футов, где они находились под непрерывным наблюдением охранников. Перед обедом бывшим лидерам Рейха разрешалась получасовая прогулка во дворе размером 137 на 97 футов[226]. В тюрьме произошло несколько самоубийств: так вечером 25 октября рейхсляйтер Роберт Лей, являвшийся подсудимым на Нюрнбегском процессе, покончил с собой — после чего Эндрюс учетверил охрану[227][228][229]. После произнесения подсудимыми последних слов, 2 сентября 1946 года, они получили разрешение судей на смягчение условия своего тюремного содержания на время ожидания приговора: им были разрешены более длительные прогулки, больше возможностей для встреч с защитниками и «социальной жизни» — в тюрьме открылась «комната для вечеринок», в которой на час было разрешено собираться нескольким подсудимым. В тот же период они увидели свои семьи[230].

    Фотогалерея[править | править код]

    Defendants in the dock at the Nuremberg Trials.jpg
    Interpreters section.jpg
    Nuernberg jail.jpg
    Proces Neurenberg, general R. A. Rudenko.jpg
    Фридрих Паулюс свидетельствует на Нюрнбергском процессе.jpg
    Подсудимые в своей ложе. Первый ряд, слева направо: Герман Геринг, Рудольф Гесс, Иоахим фон Риббентроп, Вильгельм Кейтель; второй ряд, слева направо: Карл Дёниц, Эрих Редер, Бальдур фон Ширах, Фриц Заукель Кабина синхронного перевода Внутренний зал тюрьмы. Круглые сутки охрана пристально следила за поведением подсудимых в камерах. Выступление главного обвинителя от СССР Роман Руденко Фридрих Паулюс свидетельствует на Нюрнбергском процессе.

    Влияние[править | править код]

    Нюрнбергский процесс являлся «знаковым событием» XX века: он стал отправной точкой для дискуссии о правосудии переходного периода и о современном международном уголовном праве, а также — о таких концепциях как «геноцид» и «права человека»[231][120]. В то же время процесс в Нюрнберге стал исключительным явлением: продуктом «мимолетного настроения и преходящей конкатенации политических сил» — он не имел прямого продолжения в течение последующего полувека. Кроме того, трудности, с которыми столкнулась советская делегация в Нюрнберге при попытке донести свою позицию до международной общественности, побудили советских лидеров, отчасти изменить свой поход к пропаганде и реформировать внешнеполитические институты СССР — чтобы иметь возможность противостоять новым вызовам Холодной войны[232][233][234].

    Нюрнбергский процесс стал как последним примером военного сотрудничества Союзных держав, так и одним их первых «фронтов» Холодной войны. Он также стал последним форумом, на котором национал-социалисты выступили с развёрнутой критикой советской власти. Нюрнбергский и последующие судебные процессы сыграли ключевую роль в переходе от национал-социалистической Германии к интеграции её территории в два блока государств, противостоявших друг другу в ходе последовавшей Холодной войны[235][236][120].

    После вынесения приговора СССР, США, Франция и Великобритания начали соревноваться друг с другом, чтобы определить «наследие Нюрнберга» через новые послевоенные институты, включая ООН. 11 декабря 1946 года Генеральная ассамблея ООН единогласно приняла резолюцию, которая подтвердила «принципы международного права, признанные статутом Нюрнбергского трибунала и нашедшие выражение в решении этого Трибунала». В 1950 году Комиссия международного права ООН приняла заявление, в котором были сформулированы данные «нюрнбергские принципы»: ООН одобрила Конвенцию о геноциде в 1948 году, а Конвенцию о защите прав человека и основных свобод в 1950 году[237][238].

    Практически каждая попытка применения международного уголовного права, предпринятая после 1946 года, сопровождалась отсылкой к Нюрнбергскому процессу и уставу МВТ: включая процесс в Мюнхене над Иваном Демьянюком в 2009—2011 годах, попытку привлечения к ответственности за нарушения прав человека корпорации в процессе против «Royal Dutch Petroleum» в 2012—2014 годах (Kiobel v. Royal Dutch Petroleum Co.[en]) и дело против конголезского полевого командира Томаса Лубанга Дьило (Thomas Lubanga Dyilo[en]) в 2009 году — первого человека приговорённого Международным уголовным судом в Гааге — постоянным судебным органом, за создание которого на протяжении десятилетий выступал целый ряд нюрнбергский прокуроров[239][234]. Внимание международных трибуналов к высшим руководителям — а не к непосредственным исполнителям преступлений — начавшееся в Нюрнберге, было продолжено в трибуналах по бывшей Югославии (МТБЮ), Руанде (МТР) и Сьерра-Леоне (SCSL)[240].

    Новая доктрина — «членство в преступной организации» — использованная МВТ, впоследствии была практически полностью отвергнута в международном праве. Однако, на национальном уровне у подобной доктрины появились аналоги: так в 1970 году в США был принят закон RICO, который криминализовал любой вклад обвиняемого в деятельность группы, занятой рэкетом. Кроме того доктрина совместных преступных действий, применявшаяся МТБЮ, напоминала исследователям «спорные стратагемы [прокуратуры] в Нюрнберге»[241][242].

    Работа нюрнбергского трибунала повлияла и на деятельность организаторов новых массовых убийств. После Нюрнбергского процесса у прокуроров, пытавшихся доказать виновность лидеров государств, обычно не было прямых доказательств того, что массовые убийства были результатом исполнения распоряжений вышестоящих руководителей: руководители, за редкими исключениями, старались не оставлять никаких записей о подобных приказах. Так свидетельские показания в МТБЮ подтвердили, что сербские чиновники «стирали записи и вычищали архивы» — а члены аргентинских военных хунт в ходе планирования Грязной войны прямо зафиксировали своё стремление избежать «ещё одного Нюрнберга». В начале XXI века суданские лидеры обратились за помощью к юристам — с целью провести этническую чистку в Дарфуре так, чтобы не продемонстрировать «mens rea», достаточного для обвинения в геноциде[243].

    «The Nuremberg Trial» (Л. Найт, 1946)

    В культуре. Память[править | править код]

    Во время проведения Нюрнбергского процесса город и суд, помимо журналистов, посещал целый ряд известных писателей, поэтов и художников: полученные впечатления повлияли на творчество многих из них. Так апокалиптические строфы стихотворения англо-американского поэта Уистена Одена «Memorial for the City» были написаны после посещения автором Дармштадта, Мюнхена и Нюрнберга — последний город Оден в 1945 году описал как «невероятно печальный» (англ. sad beyond belief). Британская художница Лаура Найт — отправленная в Нюрнберг комитетом «War Artists' Advisory Committee» специально чтобы запечатлеть исторический момент суда — создала в 1946 году картину «The Nuremberg Trial», на которой зал суда «растворился в апокалиптической сцене» городских разрушений[244].

    В годы Холодной войны в США сформировался «миф о „Нюрнбергском моменте“», допускавший только одну версию событий в суде. В данном мифе процесс в Нюрнберге был примером американского лидерства, в рамках которого американцы, отбросив желание мести, стремились дать нацистам справедливый суд и открыть новую эру — эру международного признания прав человека. Примером работы с подобной сюжетний линией стал художественный фильм Стэнли Крамера «Нюрнбергский процесс» (1961), фокусировавшийся в большей мере на последующих процессах. В 2000 году в США вышел мини-сериал в жанре докудрама «Нюрнберг», основанный на книге Joseph E. Persico[en] «Nuremberg: Infamy on Trial» и проводивший ту же сюжетную линию: представители Франции и Великобритании появлялись на экране во второстепенных ролях, а советские юристы появлялись лишь эпизодически, будучи показаны «грубыми, жестокими и мстительными»[245][246].

    Музей истории Нюрнбергского процесса (2010)

    В 2010 году в помещении, где проходили судебные заседания — в «зале под номером 600» (нем. Schwurgerichtssaal 600) — был открыт Музей истории Нюрнбергского процесса (Memorium Nürnberger Prozesse[de]), ставший частью ассоции музеев города Нюрнберг (нем. Museen der Stadt Nürnberg) и посвященный как первому, так и последующим процессам над национал-социалистами[247]. 10 июля 2020 года в Государственном центральном музее современной истории России открылась выставка «Нюрнбергский набат. Без срока давности», на которой были продемонстрированы как личные вещи участников процесса и так и исторические документы, связанные с судом[248].

    Историография[править | править код]

    Судебный процесс в Нюрнберге, длившийся 316 дней, включал в себя изучение 100 000 документов, 100 000 футов кинопленки и 25 000 фотографий. Обвинение и защита сделали 30 000 фотокопий и напечатали 50 000 000 страниц текста. Наиболее важными первичными источниками по Нюрнбергскому процессу являлись стенограммы самих судебных заседаний: в англоязычном издании стенограмма 403-х заседаний занимает около 17 000 страниц. Полная стенограмма была опубликованы на всех четырех официальных языках трибунала в 42-х томах: 22 тома стенограмм и 20 томов представленных суду доказательств образовали «Голубую серию» (Blue Series). Кроме того, краткая версия позиции обвинения содержалась в англоязычном десятитомнике «Nazi conspiracy and aggression», изданном в 1946—1948 годах и ставшем впоследствии известным как «Красная серия» (Red Series)[249][237][120].

    Начало формированию историографического наследия Нюрнбергского процесса положили сами участники судебных заседаний: ещё в марте 1946 года было отмечено, что «каждый, кто возвращался [из Нюрнберга], начинал писать книгу». В итоге, огромное количество публикаций было написано современниками и участниками событий — Нюрнбергский процесс стал редким историческим явлением, тщательно изученным его собственными героями. Некоторые из таких работ регистрируются в библиотеках как вторичные исследования, а не первичные источники. Первой работой о процессе, написанной профессиональным историком, стала книга Юджина Дэвидсона «Trial of the Germans», изданная в 1969 году. В начале 2000-х годов в свет вышли книги профессоров Лоуренса Дугласа и Дональда Блоксхэма, впервые детально обсудившие проблемы, связанные с несовместимостью юридической и исторической трактовок событий в Нюрнберге — в книгах была также предпринята попытка анализа влияния судебного процесса на последующую историографию Холокоста[246][231].

    См. также[править | править код]

    Примечания[править | править код]

    Комментарии
    1. По другим данным — 854[13].
    2. В 1945—1946 годах аналогичные суды прошли и в других городах СССР: включая Киев, Минск, Ригу, Ленинград, Смоленск, Брянск и Великие Луки[23]
    3. Назначение американским представителем сокурсника Рузвельта Герберта Пелла (Herbert Pell[en]) не получила поддержки у Госдепартамента США, испытывавшего сложности с практикой президента назначать в посольства и иностранные миссии своих сторонников — в особенности, крупных спонсоров своих избирательных кампаний[30].
    4. Посланник Великобритании в Швеции Виктор Маллет обратил внимание своего правительства на влиятельность среди шведов точки зрения, что «было необычным», что среди «военных преступников» были исключительно представители стороны, проигравшей войну; сторонники данной точки зрения не разделяли представление о войне как о международном преступлении — полагая, что речь шла о попытке юридического преследования политических оппонентов[56].
    5. Когда исследовательская группа экономиста Джона Гэлбрейта покидала Фленсбург, ей пришлось дважды остановиться на «германских» контрольно-пропускных пунктах.
    6. Его следователь позднее жаловался, что «обычному смертному понадобится время и терпение, чтобы войти в мир Альфреда Розенберга»[58].
    7. По другим данным, в отеле «Grand Hotel» (Гранд-отель)[62].
    8. Аббревиатура МВТ (IMT) регулярно используется для обозначения как того учреждения, в котором проходил Нюрнбергский процесс, так и для обозначения самого судебного разбирательства — то есть как синоним для «Нюрнбергского процесса»[64].
    9. Сотрудники Форен-офиса пообещали Джорджу Колдстриму и Джону Фиппсу ящик шампанского, если Лоуренс будет избран.
    10. Жители Нюрнберга, которых насчитывалось около ⅓ от довоенного времени, в период процесса существовали на официальный рацион в 1365 калорий в день[95][86].
    11. Расследование показало, что утечка произошла от американских сотрудников тюрьмы.
    12. Всего потребовалось 400 комплектов. Во многом благодаря успеху системы среди участников процесса в Нюрнберге — после преодоления первоначального скепсиса в отношении её работоспособности — IBM впоследствии смогла продать ITS офису ООН в Нью-Йорке. В отличие от Круппа, сотрудничество IBM с властями Третьего Рейха не вызвало вопросов у суда[108][109].
    13. Адвокат Зайдль попросил о дополнительном медицинском осмотре своего клиента[174].
    14. По словам советского дипломата Семенова, аргентинская газета «La Ora» сообщила, что Шахт был оправдан, потому что англо-американские империалисты нуждались в нем для реорганизации немецкой промышленности и финансов[198].
    Источники
    1. https://www.ncpedia.org/biography/dixon-richard-dillard
    2. Tusas, 2010, pp. 16—18.
    3. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 16—20.
    4. Priemel, 2016, p. 34.
    5. Tuck, 2002, pp. 14—15, 77—78.
    6. Osiel, 2009, p. 184.
    7. 1 2 Brett, 2016, pp. 41, 44—47.
    8. Tuck, 2002, pp. 140—150, 158—163.
    9. Priemel, 2016, p. 8.
    10. Osiel, 2009, pp. 8, 14, 54, 81—86.
    11. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 18—20.
    12. 1 2 3 4 Weinke, 2015, S. 35—44.
    13. Kochavi, 1998, p. 2.
    14. 1 2 Kochavi, 1998, pp. 1—3, 175.
    15. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 22, 31.
    16. 1 2 Priemel, 2016, pp. 31—32, 60—61, 70.
    17. 1 2 3 4 5 6 7 8 Tusas, 2010, pp. 20—23.
    18. Kochavi, 1998, pp. 111—112.
    19. Hirsch, 2020, pp. 17—18.
    20. Лебедева, 1975, с. 26—27.
    21. 1 2 Kochavi, 1998, pp. 36—45.
    22. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 17—26, 33.
    23. Лебедева, 1975, с. 30.
    24. Звягинцев А. Г. Прокурор Руденко // Российская газета. — 2007. — 27 июля (№ 4424).
    25. Kochavi, 1998, pp. 6—9.
    26. Kochavi, 1998, pp. 18—20.
    27. Tisseron, 2014, pp. 35—38.
    28. Kochavi, 1998, pp. 20—25.
    29. Hirsch, 2020, pp. 23—24.
    30. Kochavi, 1998, pp. 51—54.
    31. 1 2 3 4 5 6 Tusas, 2010, pp. 22—24.
    32. 1 2 Kochavi, 1998, pp. 46—47, 54—62, 139—141.
    33. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 23—34.
    34. Kochavi, 1998, pp. 93—95, 104—106, 133—135.
    35. 1 2 Weinke, 2015, S. 10—16.
    36. Kochavi, 1998, pp. 106—107.
    37. Hirsch, 2020, pp. 30—39.
    38. Tisseron, 2014, pp. 43—48.
    39. Kochavi, 1998, pp. 169—171.
    40. Kochavi, 1998, pp. 124—125.
    41. Hirsch, 2020, pp. 20—22, 35—39.
    42. 1 2 Priemel, 2016, pp. 62—63.
    43. Kochavi, 1998, pp. 118—121, 123.
    44. 1 2 3 Priemel, 2016, pp. 64—71.
    45. Kochavi, 1998, pp. 133—137.
    46. Tusas, 2010, pp. 23—25.
    47. Kochavi, 1998, pp. 56—57.
    48. Hirsch, 2020, pp. 32, 64—71.
    49. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 25—31.
    50. Kochavi, 1998, pp. 63—64, 78.
    51. Priemel, 2016, p. 77.
    52. 1 2 3 4 5 6 Tusas, 2010, pp. 31—34.
    53. Kochavi, 1998, p. 90.
    54. Kochavi, 1998, pp. 173—176.
    55. Kochavi, 1998, pp. 176—183, 198—199.
    56. Kochavi, 1998, p. 192.
    57. Kochavi, 1998, pp. 184—189, 198—199.
    58. 1 2 3 4 5 6 Tusas, 2010, pp. 34—44.
    59. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 44—46.
    60. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 46—48.
    61. 1 2 Priemel, 2016, pp. 80—84.
    62. 1 2 Tusas, 2010, pp. 48—52.
    63. Tusas, 2010, pp. 50—56.
    64. Priemel, 2016, p. 100.
    65. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 4—5.
    66. 1 2 Priemel, 2016, pp. 2—3, 9, 57—59, 98—99.
    67. Tusas, 2010, pp. 99—104.
    68. Priemel, 2016, pp. 13, 79.
    69. Tusas, 2010, pp. 109—112.
    70. Priemel, 2016, pp. 80—84, 99.
    71. Tusas, 2010, pp. 112—115.
    72. Hirsch, 2020, pp. 77—78.
    73. 1 2 Priemel, 2016, pp. 71—80.
    74. Tusas, 2010, pp. 268—272.
    75. 1 2 Priemel, 2016, pp. vi, 84—95, 102.
    76. Hirsch, 2020, pp. 9, 13, 18—19, 27, 80, 143—144, 150—152, 172, 143—144, 400.
    77. Tusas, 2010, pp. 122—127.
    78. Hirsch, 2020, pp. 86—87, 91.
    79. Tusas, 2010, pp. 115—119, 133—137.
    80. Hirsch, 2020, pp. 95—98, 103.
    81. 1 2 Priemel, 2016, pp. 100—106.
    82. Tusas, 2010, pp. 133—137.
    83. Hirsch, 2020, p. 92.
    84. Hirsch, 2020, pp. 100—106.
    85. 1 2 Tusas, 2010, pp. 132—135.
    86. 1 2 3 4 5 Priemel, 2016, pp. 84—95.
    87. 1 2 3 Weinke, 2015, S. 30—35.
    88. Савенков, 2013, с. 451—452.
    89. Tusas, 2010, pp. 132—140.
    90. Tusas, 2010, pp. 138—140.
    91. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 138—141.
    92. 1 2 3 4 Tusas, 2010, pp. 140—144.
    93. Hirsch, 2020, p. 106.
    94. Tusas, 2010, p. 143.
    95. 1 2 Tusas, 2010, pp. 140—144, 148.
    96. 1 2 Tusas, 2010, pp. 142—145.
    97. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 144—148.
    98. Tusas, 2010, pp. 144—148, 252.
    99. Hirsch, 2020, pp. 113—114, 182.
    100. Hirsch, 2020, pp. 113—114.
    101. 1 2 Tusas, 2010, pp. 244—255.
    102. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 255—261.
    103. Hirsch, 2020, pp. 170—172, 184.
    104. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 129—131.
    105. Hirsch, 2020, p. 82.
    106. Звягинцев, 2006, с. 17.
    107. Hirsch, 2020, pp. 144—145.
    108. Tusas, 2010, p. 131.
    109. Hirsch, 2020, pp. 114, 286.
    110. 1 2 Tusas, 2010, pp. 130—132.
    111. Tusas, 2010, pp. 173—178, 261—263.
    112. Tusas, 2010, pp. 261—263.
    113. Tusas, 2010, pp. 255—261, 296.
    114. 1 2 Priemel, 2016, pp. 95—99.
    115. Hirsch, 2020, pp. 227—228.
    116. Priemel, 2016, pp. 15, 76, 98—99, 124.
    117. 1 2 3 4 Weinke, 2015, S. 44—53.
    118. Tusas, 2010, pp. 157—170.
    119. Hirsch, 2020, pp. 109—112, 117, 121.
    120. 1 2 3 4 5 Савенков, 2013.
    121. 1 2 Tusas, 2010, pp. 178—188.
    122. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 141—142.
    123. 1 2 3 4 Priemel, 2016, pp. 106—111.
    124. Tusas, 2010, pp. 209—215.
    125. Hirsch, 2020, pp. 99, 172—174.
    126. Tusas, 2010, pp. 225—232.
    127. Hirsch, 2020, pp. 203—214.
    128. Tisseron, 2014, pp. 155, 162—164, 256.
    129. 1 2 Tusas, 2010, pp. 232—235.
    130. Hirsch, 2020, pp. 56, 216—219.
    131. 1 2 3 Полторак, 1965, Нюрнбергская линия нацистской обороны.
    132. Tusas, 2010, pp. 194—198.
    133. Hirsch, 2020, p. 156.
    134. Hirsch, 2020, pp. 220—230.
    135. Hirsch, 2020, p. 233.
    136. Tusas, 2010, pp. 235—241.
    137. Hirsch, 2020, pp. 201—202, 232.
    138. Tusas, 2010, p. 241.
    139. Hirsch, 2020, pp. 237—242.
    140. Priemel, 2016, pp. 111—116.
    141. Tisseron, 2014, pp. 170—173.
    142. Tusas, 2010, pp. 241—242, 244—255.
    143. Hirsch, 2020, pp. 245—246.
    144. 1 2 Priemel, 2016, p. 148.
    145. Hirsch, 2020, p. 298.
    146. 1 2 3 Priemel, 2016, pp. 125—136.
    147. Hirsch, 2020, pp. 250—260.
    148. Tusas, 2010, pp. 334—341.
    149. Tusas, 2010, pp. 393—399.
    150. Hirsch, 2020, pp. 283—286.
    151. Hirsch, 2020, pp. 162—163, 303—305.
    152. Hirsch, 2020, pp. 316—318.
    153. Tusas, 2010, pp. 446—450.
    154. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 347—351.
    155. Tusas, 2010, pp. 494—496.
    156. Hirsch, 2020, pp. 324—335.
    157. Tusas, 2010, pp. 494, 503.
    158. Hirsch, 2020, pp. 351—354.
    159. 1 2 3 4 Tusas, 2010, pp. 496—499.
    160. Hirsch, 2020, pp. 335—338.
    161. 1 2 Priemel, 2016, pp. 24, 46, 57.
    162. 1 2 3 4 5 6 7 Tusas, 2010, pp. 499—503.
    163. 1 2 3 4 Hirsch, 2020, pp. 324—338.
    164. Tusas, 2010, p. 500.
    165. 1 2 3 4 Tusas, 2010, pp. 503—506.
    166. 1 2 3 4 5 6 Hirsch, 2020, pp. 338—343.
    167. Tusas, 2010, pp. 503—506, 509.
    168. Tusas, 2010, pp. 505—506.
    169. 1 2 3 4 Tusas, 2010, pp. 506—512.
    170. 1 2 Priemel, 2016, p. 120.
    171. Tusas, 2010, p. 508.
    172. Tisseron, 2014, pp. 170—184.
    173. Tusas, 2010, pp. 512—516.
    174. Tusas, 2010, p. 533.
    175. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 532—535.
    176. 1 2 3 4 Hirsch, 2020, pp. 366—367.
    177. Priemel, 2016, p. 141.
    178. Tusas, 2010, p. 535.
    179. 1 2 3 4 5 6 7 8 Tusas, 2010, pp. 537—543.
    180. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Hirsch, 2020, pp. 368—380.
    181. 1 2 3 4 Priemel, 2016, pp. 142—148.
    182. Priemel, 2016, pp. 106—111, 142—148.
    183. 1 2 Tusas, 2010, pp. 540—543.
    184. Hirsch, 2020, pp. 368—380, 382.
    185. 1 2 3 Tusas, 2010, pp. 543—545.
    186. 1 2 Priemel, 2016, pp. 143—144.
    187. Martinez, Danner, 2005, pp. 113—114.
    188. 1 2 Tusas, 2010, pp. 549—561.
    189. 1 2 3 4 5 6 Tusas, 2010, pp. 549—557.
    190. Tusas, 2010, pp. 557—560.
    191. Tusas, 2010, pp. 557—561.
    192. Weinke, 2015, S. 55.
    193. 1 2 3 4 5 Tusas, 2010, pp. 561—570.
    194. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 380—384.
    195. Hirsch, 2020, pp. 380—384, 388.
    196. Hirsch, 2020, p. 387.
    197. 1 2 3 4 5 6 Tusas, 2010, pp. 573—579.
    198. 1 2 3 Hirsch, 2020, pp. 388—389.
    199. Hirsch, 2020, pp. 5—6, 391, 399.
    200. 1 2 3 Hirsch, 2020, pp. 390—391.
    201. 1 2 Tusas, 2010, pp. 579—585.
    202. 1 2 Tusas, 2010, pp. 585—587.
    203. Osiel, 2009, p. 165.
    204. Priemel, 2016, pp. 87—88.
    205. Tisseron, 2014, pp. 78—82, 135—41.
    206. Hirsch, 2020, pp. 407—412.
    207. Звягинцев, 2006, с. 197.
    208. 1 2 Tusas, 2010, pp. 272—275.
    209. Hirsch, 2020, pp. 10, 144, 150.
    210. Hirsch, 2020, p. 213.
    211. Hirsch, 2020, p. 293.
    212. 1 2 Tusas, 2010, pp. 272—277.
    213. Hirsch, 2020, pp. 10, 146, 155.
    214. 1 2 Tusas, 2010, pp. 272—275, 279.
    215. 1 2 3 Priemel, 2016, pp. 94—95.
    216. Tisseron, 2014, pp. 162—164.
    217. Hirsch, 2020, pp. 175—177.
    218. 1 2 3 4 Tusas, 2010, pp. 275—279.
    219. 1 2 Hirsch, 2020, pp. 108—110, 136—137, 142, 148, 166.
    220. Hirsch, 2020, pp. 11, 149—150.
    221. Hirsch, 2020, pp. 93—94.
    222. 1 2 Tusas, 2010, pp. 275—280.
    223. Hirsch, 2020, p. 12.
    224. Hirsch, 2020, pp. 281—282.
    225. Hirsch, 2020, pp. 296—288.
    226. Tusas, 2010, pp. 148—155, 401.
    227. Tusas, 2010, pp. 159—160.
    228. Hirsch, 2020, pp. 111, 445.
    229. Priemel, 2016, pp. 106—107.
    230. Tusas, 2010, pp. 547—549.
    231. 1 2 Martinez, Danner, 2005, pp. 90—93.
    232. Hirsch, 2020, pp. 6, 14, 343—344, 363, 394, 400.
    233. Osiel, 2009, p. 172.
    234. 1 2 Weinke, 2015, S. 53—58.
    235. Hirsch, 2020, pp. 6, 14.
    236. Priemel, 2016, p. 3.
    237. 1 2 Tusas, 2010, pp. 587—593.
    238. Hirsch, 2020, pp. 343—344, 391.
    239. Priemel, 2016, pp. v, 7.
    240. Martinez, Danner, 2005, pp. 93—96.
    241. Osiel, 2009, pp. 6, 61.
    242. Martinez, Danner, 2005, pp. 111—112.
    243. Osiel, 2009, pp. 16, 137.
    244. Priemel, 2016, pp. 94—95, 121—122.
    245. Hirsch, 2020, pp. 6—8, 428.
    246. 1 2 Priemel, 2016, pp. 16—20.
    247. Рабиц К., Вайц В. Музей истории Нюрнбергского процесса // Deutsche Welle. — 2010. — 22 ноября.
    248. Без срока давности // РИА Новости. — 2020. — 10 июля.
    249. Priemel, 2016, pp. 20—22, 102—103.

    Литература[править | править код]

    Основная
    Дополнительная

    Ссылки[править | править код]