Вергилий

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
(перенаправлено с «Публий Вергилий Марон»)
Перейти к навигации Перейти к поиску
Публий Вергилий Марон
Publius Vergilius Maro
Parco della Grotta di Posillipo5 (crop).jpg
Бюст Вергилия у входа в его склеп в Неаполе
Имя при рождении Публий Вергилий Марон
Дата рождения 15 октября 70 до н. э.(-070-10-15)
Место рождения Анды близ Мантуи
Дата смерти 21 сентября 19 до н. э.(-019-09-21) (50 лет)
Место смерти Брундизий
Гражданство (подданство)
Род деятельности римский поэт
Жанр пасторальный, дидактический, мифологический эпос
Язык произведений латынь
Логотип Викитеки Произведения в Викитеке
Commons-logo.svg Файлы на Викискладе
Логотип Викицитатника Цитаты в Викицитатнике

Пу́блий Верги́лий Маро́н (лат. Publius Vergilius Maro; 15 октября 70 года до н. э., Анды близ Мантуи, Цизальпийская Галлия — 21 сентября 19 года до н. э., Брундизий, Италия) — римский поэт. Родился в незнатной, но зажиточной семье, в юности переехал в Медиолан, а позже перебрался в Италию. Большую часть своей небогатой событиями жизни Вергилий провёл в Неаполе и его окрестностях, время от времени появляясь в Риме. Писать стихи он начал ещё в 50-е годы до н. э. Известный впоследствии сборник Appendix Vergiliana содержит ряд небольших ранних произведений, принадлежность которых Вергилию оспаривается многими исследователями. В 39 году до н. э. был опубликован цикл пастушеских стихов «Буколики», имевший большой успех и сделавший его автора самым популярным поэтом своей эпохи. Примерно тогда же Вергилий стал, вместе со своим другом Квинтом Горацием Флакком, членом литературного кружка, сформировавшегося вокруг Гая Цильния Мецената; этот кружок объединяло отношение к Октавиану Августу как к человеку, спасшему Рим от ужасов гражданской войны. К 29 году до н. э. Публий закончил дидактический эпос о земледелии «Георгики» и начал работу над «Энеидой» — поэмой об истоках римской истории, задуманной как латинский «ответ Гомеру». Он не успел закончить это произведение и хотел сжечь рукопись перед смертью, но «Энеида» всё же была издана и стала для Рима основополагающим национальным эпосом.

Для всех последующих эпох Вергилий стал лучшим поэтом Рима. Как автор трёх великих поэм он затмил греков Феокрита («Буколики»), Гесиода («Георгики») и Гомера («Энеида»). Его стихи уже во времена Ранней Империи были включены в школьную программу, его влияние стало определяющим для развития всей латинской поэзии. В эпоху Средневековья и Раннего Нового времени «Энеида» была одним из немногих античных текстов, остававшихся в обращении: её читали, перерабатывали, а в отдельных случаях пародировали. Вергилий приобрёл в народной литературе репутацию чародея и психопомпа (в частности, именно его Данте изобразил в «Божественной комедии» как своего проводника по загробному миру). Четвёртая эклога «Буколик» дала средневековым комментаторам повод, чтобы видеть в Вергилии предвестника христианства, который предсказал рождение Спасителя. В эпоху Возрождения и барокко на основе «Буколик» развивалась пасторальная литература, а «Энеида» стала источником сюжетов для множества произведений живописи.

Биография[править | править код]

Памятник Вергилию в Мантуе.

Происхождение и ранние годы[править | править код]

Публий Вергилий Марон появился на свет недалеко от города Мантуя в Цизальпийской Галлии. С 220 года до н. э. этот город был одним из центров римской колонизации региона, в котором происходило смешение трёх народов — римлян, галлов и этрусков[1]. Вергилий сам написал об этом в «Энеиде»: «Мантуя, предки твои от разных племён происходят: // Три здесь народа живут, по четыре общины в каждом; // Кровью этрусской сильна, их столицей Мантуя стала»[2]. Номен Вергилий (Vergilius) и когномен Марон (Maro) предположительно имеют этрусское происхождение — в частности, когномен может быть связан со словом maru, которым этруски называли городского чиновника с жреческими функциями[3]. Однако это не обязательно должно говорить о том, что Вергилий был этруском по крови[4]. Жители этой части Галлии получили римское гражданство в полном объёме только в 49 году до н. э., когда Публий был уже взрослым человеком. При общем дефиците информации неясно, были ли он сам и его родители квиритами до этого момента[5].

Мать Публия звали Магия Полла (альтернативные варианты — просто Магия или Майя). Преномен его отца не указан ни в одном из сохранившихся источников. Вергилий-старший был, по одним данным, гончаром, а по другим — подённым рабочим[6][7], который стал зятем своего работодателя и сколотил себе состояние[8], «скупая добротные леса и разводя пчёл». В один осенний день, когда Магия/Майя была на сносях, супруги направились из Мантуи в одну из близлежащих деревень по какому-то делу; в пути жена Вергилия почувствовала схватки и близ деревни Анды (Andes) в придорожной канаве родила мальчика. Новорождённый не плакал, «и лицо его было спокойным и кротким», из-за чего ему предсказали счастливую жизнь[9]. Точное местоположение Андов неизвестно, но в средние века их отождествляли с селением Пьетоле (до XI века там показывали ту самую канаву[10] и даже скромный домик с прилегающим полем, якобы принадлежавшие отцу Вергилия[3]). Дата известна совершенно точно: это октябрьские иды[11] в первое консульство Гнея Помпея Великого и Марка Лициния Красса[12], то есть 15 октября 70 года до н. э.[13][14] Позже у Вергилия-младшего появились единокровные братья Силон (он умер маленьким) и Флакк (он дожил до взрослых лет, но умер ещё при жизни Публия)[15][16][17]. Наконец, ещё один брат Вергилия (предположительно единоутробный) по имени Валерий Прокул пережил его[18].

О детских годах Публия известно немногое[13]. Они прошли в окрестностях Мантуи, где находилось небольшое поместье Вергилия-старшего; по-видимому, с воспоминаниями об этом времени связана любовь к природе, которую Вергилий питал в течение всей жизни[8]. Предположительно поместье описывается в первой эклоге «Буколик» и в «Проклятиях». Судя по описанию, находилось оно в речной долине, между заболоченным берегом реки Минций и невысокими холмами, поросшими соснами, дубами и буками. Земли Вергилиев включали поля, засевавшиеся зерном, заливные луга, пастбища, виноградники и фруктовые сады[19].

С 58 года до н. э. Публий учился в грамматической школе в Кремоне[20]. В день своего 15-летия, 15 октября 55 года до н. э., он надел взрослую тогу, что символизировало достижение совершеннолетия. Светоний отмечает, что консулами тогда были те же два нобиля, при которых Вергилий родился, а исследователи — что взрослая жизнь началась для Вергилия удивительно рано: для римлян было нормой надевать toga virilis в 16-17 лет[21].

Молодость[править | править код]

Из Кремоны Публий переехал в Милан, а оттуда — в Рим[22]. Его отец постарался дать сыну наилучшее образование[23], и здесь исследователи проводят параллели с другим выдающимся поэтом той же эпохи — Горацием. Возможно, Вергилий-старший надеялся, что его сын сделает политическую карьеру в родном городе и войдёт в круг муниципальной аристократии[5]. В Милане, в Риме и позже в Неаполе Публий изучал риторику, грамматику, философию, причём наиболее близким ему направлением оказался эпикуреизм[6]. Большое внимание Вергилий уделял медицине и математике, а вот ораторское искусство (одна из ключевых дисциплин для юного римлянина, намеренного заниматься политикой) ему не далось. Известно, что он только один раз пытался выступить в суде и потерпел полную неудачу[24]: «речь его была слишком медлительна, и он даже казался невеждою»[25]. Впоследствии проблемы Публия с красноречием стали общеизвестными[16]. Когда один персонаж Макробия заявил, что «ораторская жилка» у Вергилия была «весьма сильна», эти его слова были встречены смехом[26].

Чёткой хронологии для этого периода жизни Вергилия нет. Неизвестно, долго ли он жил в Милане и когда именно продолжал своё образование в Риме и в Неаполе (Михаил Гаспаров датирует приезд в Рим 54/53 годом до н. э.[27], Михаил Бондаренко считает, что в Неаполь поэт уехал в 45 году до н. э.[24]). В столице Вергилий учился у известного ритора Марка Эпидия, бравшего за свои услуги высокую плату[20], и один из источников сообщает, что вместе с ним обучение проходил юный Гай Октавий, впоследствии ставший единоличным правителем Рима под именами Гай Юлий Цезарь Октавиан и Август[28]. Однако Октавий был младше Вергилия на семь лет, и последующие события не позволяют предположить, что эти двое были знакомы до конца 40-х годов до н. э. В Неаполе Публий учился у известного философа-эпикурейца Сирона, а также, вероятно, посещал школу Филодема Гадарского в находившемся неподалёку Геркулануме и улучшал свой греческий в школе Парфения Никейского. Именно в то время началась его дружба с Марком Плотием Туккой и Луцием Варием Руфом, сохранившаяся до самой смерти поэта[29].

Примерно в этот период времени (между 55 и 45 годами до н. э.) умер отец Публия, перед этим ослепший, а мать, по-видимому, вышла замуж во второй раз[30].

Во времена учёбы Вергилий начал писать стихи. Согласно Светонию, первое произведение Публия — «двустишие про школьного учителя Баллисту, побитого камнями за то, что он слыл разбойником»[31][32]:

Здесь, под грудой камней, лежит погребённый Баллиста,
Путник, и ночью, и днём стал безопасен твой путь.

Гай Светоний Транквилл. Вергилий, 17.[31]

Позже, согласно тому же источнику, Вергилий написал цикл маленьких стихотворений под названием «Смесь», цикл эпиграмм, лирическую ламентацию в двух частях «Лидия» и «Проклятия», небольшие поэмы «Скопа» и «Комар» и несколько других произведений[31]. Все эти тексты впоследствии получили единое название «Приложение к Вергилию» (Appendix Vergiliana). В науке нет единого мнения о том, действительно ли автором этих текстов должен считаться Публий; возможно, все они или некоторые из них были написаны менее известными поэтами той эпохи или более позднего времени[33][34].

Как начинающий поэт Вергилий присоединился к литературному кружку неотериков («новаторов»). Представители этого кружка выступали за обновление латинского языка и стиля по образцу александрийской поэзии, подражая в первую очередь Каллимаху, Феокриту, Аполлонию Родосскому. В своём творчестве они уделяли основное внимание личным переживаниям героев и описаниям повседневной жизни, создавали любовную лирику и произведения на «учёные сюжеты»[35]. Вращаясь среди них, Вергилий обретал литературное мастерство[34][36].

Публию не довелось познакомиться с крупнейшим поэтом эпохи, Титом Лукрецием Каром: тот умер в день, когда Вергилий надел взрослую тогу[37][38]. Гай Валерий Катулл, возможно, тоже умер до появления Публия в Риме, но всё равно смог существенно повлиять на его раннее творчество[39]. В числе знакомых, друзей и единомышленников начинающего поэта точно были Гай Лициний Кальв (старше Вергилия на 12 лет), Гай Гельвий Цинна (тоже старше лет на 10-15; он упоминается в IX эклоге «Буколик»), ровесники Гай Азиний Поллион, Гай Корнелий Галл, Луций Варий Руф[27], а также Публий Валерий Катон, Квинт Корнифиций, Марк Фурий Бибакул, Тицида, Квинтилий Вар[40]. По-видимому, на этом этапе Вергилий ещё не решил, чему посвятить жизнь: например, в V стихотворении «Смеси» поэт прощается сначала с риторикой, потом с друзьями, а потом и с каменами, то есть с поэзией[39], говоря: «пару­са лод­ки // В бла­жен­ную напра­вил я теперь гавань, // Ищу вели­ко­го Сиро­на слов муд­рых»[41]. О желании посвятить свою жизнь философии он говорил и позже[14][42].

Путь к славе[править | править код]

В Римской державе во времена молодости Вергилия происходили крайне драматичные события. В конце 50-х годов до н. э. в полном объёме проявился кризис политической системы, который в 49 году вылился в гражданскую войну между Гаем Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем Великим. Ожесточённые боевые действия шли по всему Средиземноморью четыре года (49—45 годы до н. э.). Цезарь, захвативший единоличную власть, в 44 году до н. э. был убит, за этим последовали новая гражданская война между цезарианцами и республиканцами, проскрипционные убийства (конец 43 года до н. э.), масштабная битва при Филиппах (осень 42 года до н. э.). Победившие в этом сражении Марк Антоний и Октавиан (приёмный сын Цезаря) разделили между собой власть над Римом и в свою очередь рассорились; брат Марка Луций Антоний начал Перузийскую войну против Октавиана, которая шла в Центральной и Северной Италии, рядом с родиной Вергилия (41—40 годы до н. э.). Об участии Публия во всех этих событиях сохранившиеся источники не сообщают ничего. Неизвестно, на чьей стороне были симпатии поэта и пришлось ли ему участвовать в боевых действиях. Людей его возраста активно призывали в армию обе «партии» (в Цизальпийской Галлии набирал свои легионы Цезарь, в Кампании в начале войны Помпей), но Вергилия могли не взять из-за плохого состояния здоровья[43].

Первые после долгого перерыва надёжно датированные события в жизни Публия относятся к 41 году до н. э. Тогда Октавиан начал наделять ветеранов цезарианской армии землёй, которую он отбирал у общин и частных владельцев Италии и Цизальпийской Галлии. Имение Вергилия под Мантуей тоже было конфисковано в пользу центуриона Аррия, и поэт постарался добиться возвращения своего имущества. Источники рассказывают об этом по-разному. По одной версии, землю Вергилию вернули его собратья по перу Гай Азиний Поллион (в то время наместник Транспаданской Галлии) и Гай Корнелий Галл (член аграрной комиссии), а также его земляк Публий Альфен Вар (предположительно легат). По другой версии, Вергилий благодаря помощи Гая Цильния Мецената добился встречи с самим Октавианом, и тот принял решение в его пользу. Наконец, Сервий пишет, что Публий получил назад свои земли «благодаря покровительству Поллиона и Мецената»[44]. Позже вергилиево имение было конфисковано во второй раз[45]. В источниках приводятся разные драматичные подробности: имение было разделено между 60 ветеранами; Аррий однажды чуть не убил поэта, и тот спасся, бросившись в реку; толпа ветеранов во главе с примипилом Милиеном Тороном как-то ворвалась в дом Вергилия[46], и солдат по имени Клодий даже замахнулся на него мечом, но Публий убежал и спрятался в лавке угольщика[47]. По-видимому, всё это — вымысел, относящийся к более поздней эпохе. Смог ли поэт сохранить отцовское поместье, неясно, но на малую родину он в любом случае больше не возвращался. С этого момента он связал свою судьбу с Центральной и Южной Италией[23][48].

Судя по этому эпизоду, к 41 году до н. э. Публий уже обрел определённую значимость как поэт. Его позиции в литературных кругах укрепились после публикации результата трёхлетней работы — сборника эклог под названием «Пастушеские стихи» или «Буколики» (это событие исследователи датируют предположительно 39 годом до н. э.)[49][50][51]. «Буколики», условным местом действия которых стала Аркадия, были основаны в том числе на автобиографическом материале, и Светоний даже утверждает, что Вергилий их написал, дабы «прославить» своих благодетелей — Альфена Вара, Поллиона и Галла[52] (Поллиону могла принадлежать и сама идея сборника[51]). Эти имена действительно упоминаются в эклогах. Поэт пишет:

Имя, о Вар, твоё — лишь бы Ман­туя нашей оста­лась,
Ман­туя, слиш­ком, увы, к Кре­моне близ­кая бед­ной, —
В пес­нях сво­их воз­но­сить до созвездий лебеди будут!

Публий Вергилий Марон. Буколики, IX, 27—29.[53]

Вару посвящена и вся шестая эклога. Впрочем, некоторые исследователи полагают, что этот нобиль рассчитывал на целую эпическую поэму в свою честь и что Вергилию пришлось извиняться перед ним за обманутые ожидания (именно так можно трактовать начало шестой эклоги)[54]. В десятой эклоге Вергилий оплакивает страдания Галла из-за несчастной любви, в четвёртой упоминает Поллиона, обещая наступление «золотого века» в год его консулата[55]; наконец, в первой эклоге он говорит о «боге», который позволил пастуху Титиру остаться на родной земле в то время, как другие пастухи уходят в изгнание[56]. Уже античные комментаторы видели в Титире самого Вергилия, а в «боге» Октавиана[57][58][8][59].

Из упоминаний (прямых и завуалированных) исторических деятелей в «Буколиках» антиковеды делают вывод о тесной связи Вергилия с окружением Октавиана уже на начало 30-х годов до н. э. И Поллион, и Галл, и Вар на тот момент были приближёнными Октавиана. Отношения Публия с ними были чётко иерархизированы: поэт явно возвышал над собой Вара, считал Галла равным себе, а о Поллионе отзывался крайне осторожно, стараясь сохранить с ним хорошие отношения[60]. «Буколики» принесли их автору большую популярность (известно, что их исполняли даже певцы со сцены)[61]. Гораций в те годы только начинал свой путь в литературе, а Поллион и Галл уже отходили от поэзии, так что Вергилий был признан лучшим поэтом своей эпохи. Таковым он считался до самой смерти[62].

Время расцвета[править | править код]

Предположительно в конце 40 — начале 39 года до н. э.[63] или в 38 году[23] другом и покровителем Вергилия стал ещё один приближённый Октавиана — Гай Цильний Меценат. Вокруг этого нобиля сформировался литературный кружок, члены которого искренне воспевали Октавиана как политика, несущего Риму мир и процветание после кровопролитных гражданских войн[64]. Вергилий тоже вошёл в этот кружок и привёл за собой своего друга Квинта Горация Флакка; он получил от Мецената в подарок виллу в Кампании, а позже — ещё и дом в Риме, на Эсквилинском холме[65]. Дальнейшая его жизнь была всё так же бедна внешними событиями. Известно, что Публий жил главным образом в Неаполе и на своей кампанской вилле, а также в Сицилии (предположительно там у него была ещё одна усадьба[66]) только изредка появляясь в столице[67], и посвящал почти всё своё время литературе. В 37 году до н. э. он сопровождал Гая Цильния, направившегося в Грецию, до Брундизия, и единственный источник информации об этой поездке — одна[68] из сатир Горация[69][70].

На этом жизненном этапе завязывается общение Вергилия с Октавианом, который видел в Публии выдающийся талант, могущий украсить его правление, а потому демонстрировал свою симпатию и старался влиять на творчество поэта в своих интересах. Впрочем, действовал он осторожно, через Мецената[6]. В какой-то момент последний предложил Вергилию создать дидактическую поэму о сельском хозяйстве («Ты, Меценат, повелел нелёгкое выполнить дело», — написал поэт позже[71])[72]. Эта тема была очень востребованной в связи с остротой аграрного вопроса в Италии, к тому же дидактический жанр предоставлял автору больше творческой свободы, чем классическая поэма на мифологический сюжет; поэтому Публий согласился[73]. Точно неизвестно, когда именно он начал писать «Георгики», но Светоний пишет о семилетней работе[74], которая закончилась, по-видимому, не позже лета 29 года до н. э.[67] Некоторые исследователи видят в тексте поэмы завуалированное изображение борьбы Октавиана с Марком Антонием, которая развернулась в 32—30 годах до н. э. (это рассказы о бое быков[75] и о пчелином царе[76])[77]. В течение четырёх дней 29 года Вергилий читал поэму Октавиану, вернувшемуся тогда в Италию после победы при Акции[78][79]. Тот очень высоко оценил поэму, но позже приказал автору вычеркнуть упоминание Корнелия Галла, впавшего в немилость и принуждённого к самоубийству. Вергилий подчинился[80].

В отличие от «Буколик», «Георгики» — большая поэма, включающая четыре книги и больше двух тысяч строк[81]. Многие исследователи считают её вершиной творчества Вергилия[82], и у первых читателей она имела огромный успех[83]. После публикации «Георгик» слава Публия достигла зенита; Тацит пишет даже, что однажды «сам рим­ский народ, про­слу­шав в теат­ре сти­хи Вер­ги­лия, под­нял­ся как один и воздал слу­чай­но при­сут­ст­во­вав­ше­му меж­ду зри­те­ля­ми Вер­ги­лию такие поче­сти, как если б то был сам Август»[84][85]. Последний (имя Август Октавиан носил с 27 года до н. э.) после битвы при Акции стал единоличным правителем всей Римской державы. Вергилий в «Георгиках» не раз обращается к нему[86], говоря о своём намерении построить храм, где новому Цезарю поклонялись бы как богу[87]. В третьей книге Публий обещает написать поэму, в которой будут прославляться подвиги Октавиана[88][89]:

Вскоре, однако, начну и горячие славить сраженья
Цезаря, имя его пронесу через столькие годы,
Сколькими сам отделён от рожденья Тифонова Цезарь.

Публий Вергилий Марон. Георгики, III, 46—48.[90]

Сразу после «Георгик» Вергилий и в самом деле начал писать новую поэму (согласно Светонию, работа длилась одиннадцать лет[74], а значит, началась в 30 году до н. э.). Подробности он держал в тайне, и современники долго были уверены, что это будет панегирический эпос об Октавиане/Августе. Секст Проперций в одной из своих элегий, написанной в те годы, говорит, что Вергилию любо «рассказывать о берегах Акциума, // Охраняемых Фебом, и об отважных моряках Цезаря»[91]. Но постепенно через друзей поэта в обществе распространялась информация о том, что Август только упоминается в новой поэме: речь там идёт о далёких временах, предшествовавших основанию Рима. Главным героем оказался не «Цезарь», а его мифический предок и прародитель всех римлян Эней, приплывший когда-то в Италию из сожжённой ахейцами Трои. Выбрав эту тему, Вергилий получил возможность оценить настоящее с огромной временной дистанции и впервые объединить в рамках эпоса ряд значимых для Рима мифологических персонажей. Определённое отражение в его поэме нашли и реалии недавней гражданской войны: в истории любви Энея и карфагенской царицы Дидоны первые читатели должны были увидеть завуалированное описание страсти Марка Антония и Клеопатры[92].

Вне зависимости от темы новой поэмы публика была уверена, что рождается очередной шедевр. Тот же Проперций писал: «Уступите дорогу, римские писатели, уступите и вы, греки; // Здесь рождается нечто большее, чем „Илиада“»[93][94]. Отдельные места нового произведения, получившего название «Энеида», Вергилий иногда читал своим друзьям. Поскорее заполучить текст поэмы хотелось Августу, который, например, воюя с кантабрами в Испании, «писал письма с просьбами и даже шутливыми угрозами, добиваясь, чтобы ему, по его собственным словам, „прислали бы хоть первый набросок, хоть какое-нибудь полустишие из Энеиды“»[95]. Вергилий постоянно отказывал[96]. Одно его письмо Августу цитирует Макробий:

Право, я получаю от тебя многочисленные записки… Если бы, клянусь Геркулесом, у меня было ныне [что-нибудь], достойное твоего слуха, [то] я охотно послал бы [тебе кое что] именно из моего «Энея». Однако [это] такая незавершённая вещь, что мне кажется, будто я приступил к такому труду чуть ли не по недостатку ума, так как ради этого труда я отдаюсь также другим и притом гораздо более превосходным занятиям.

Флавий Феодосий Макробий. Сатурналии, I, 24, 11.[97]

Позже, в 23 году до н. э., Вергилий согласился познакомить Августа с частью «Энеиды». Он прочитал принцепсу и его семье вторую, четвёртую и шестую книги поэмы. Античные авторы рассказывают, что сестра Августа Октавия Младшая, когда поэт читал то место, где упоминается её недавно умерший сын Марк Клавдий Марцелл[98], упала в обморок. Позже она щедро наградила Вергилия, подарив ему за каждый из восемнадцати стихов о Марцелле десять тысяч сестерциев[99][100].

Смерть[править | править код]

К 19 году до н. э. «Энеида» была почти дописана. Вергилий решил на три года отправиться в Грецию и Азию, чтобы там «придать „Энеиде“ окончательный вид»; после этого он хотел отказаться от писательства и посвятить остаток жизни философии. Поэт планировал такое путешествие ещё в 23 году до н. э. (об этом известно благодаря шутливой оде Горация, посвящённой кораблю Вергилия[101]), но тогда на время отказался от этой идеи. Публий добрался до Афин, но там встретил Августа и решил вместе с ним вернуться в Рим. Из-за солнечного удара, полученного во время прогулки по Мегаре, Вергилий заболел. На корабле его недомогание усилилось, в Брундизии он слёг, а через несколько дней после прибытия скончался. Это произошло «за одиннадцать дней до октябрьских календ, в консульство Гая Сентия и Квинта Лукреция»[102], то есть 21 сентября 19 года до н. э. Публия похоронили в Неаполе, у второго камня на Путеоланской дороге, а на надгробии высекли написанную им эпитафию[103][104]:

В Мантуе был я рождён, у калабров умер, покоюсь
В Парфенопее; я пел пастбища, сёла, вождей.

Гай Светоний Транквилл. О поэтах. Вергилий, 36.[103]

Известно, что ещё до отъезда в Грецию Вергилий пытался уговорить своего спутника Луция Вария Руфа сжечь рукопись «Энеиды», если с ним что-то случится. По мнению Плиния Старшего, поэтом руководила скромность[105], по словам одного из героев Макробия — неуверенность в высоких литературных достоинствах написанного[106]. Лёжа на смертном одре, Публий требовал свои рукописи, чтобы уничтожить их самому; получив отказ, он завещал Варию и Плотию Тукке, «чтобы они не издавали ничего, что не издано им самим». Позже они нарушили этот запрет по приказу Августа[107][108][109][110]. Сохранились стихи Сульпиция Карфагенянина на эту тему:

Быст­рое испе­пе­лить долж­но было пла­мя поэ­му —
Так Вер­ги­лий велел, пев­ший фри­гий­ца-вождя.
Тук­ка и Варий про­ти­вят­ся; ты, нако­нец, вели­чай­ший
Цезарь, запре­том сво­им повесть о Лации спас.
Чуть зло­по­луч­ный Пер­гам не погиб от вто­ро­го пожа­ра,
Чуть не познал Илион двух погре­баль­ных кост­ров.

Гай Светоний Транквилл. О поэтах. Вергилий, 38.[111]

Личная жизнь[править | править код]

Античные авторы сообщают, что Вергилий был человеком высокого роста и крупного телосложения, со смуглой кожей, из-за чего походил на крестьянина. Он отличался нелюдимостью и застенчивостью: был затворником, неохотно принимал гостей (даже с друзьями виделся редко), а если его случайно узнавали на улице, тут же прятался в первом попавшемся доме. Публий не водил знакомств с женщинами[14][112]. Ходили слухи, что его любовницей была некая Плотия Гиерия (прототип Амариллиды в «Буколиках»), но, по словам Аскония Педиана, эта женщина сама рассказывала, что Луций Варий Руф предложил Вергилию сожительство с ней, а тот отказался. Как пишет Светоний, Публий «питал любовь к мальчикам» — в частности, к Цебету и Александру, изображённому в «Буколиках» под именем Алексид[113]. Однако Сервий утверждает, что Вергилий вообще «не терпел плотской любви»[44]. Из-за этого неаполитанцы прозвали поэта «Парфением» — «девушкой»[114] или «недотрогой»[14].

Существует предположение, что Гораций описал Вергилия в одной из своих сатир — как человека простого и неотёсанного, но при этом очень талантливого и наделённого добрыми качествами[115]. Поэт пишет:

«Этот строптив, говорят, ни малейшей не вытерпит шутки».
Да! хоть над грубою тогой, висящей до пят; над короткой
Стрижкой волос; над широкой обувью — можно смеяться:
Но он и честен и добр, и нет лучше его человека!
Но неизменный он друг; но под этой наружностью грубой
Гений высокий сокрыт и прекрасные качества духа!

Квинт Гораций Флакк. Сатиры, I, 3, 29—34.[116]

Говорил Вергилий плохо и нескладно, но при этом прекрасно читал свои стихи (ему завидовали даже профессиональные ораторы). По-видимому, он был склонен к меланхолии и много думал о смерти[117]. Здоровье Публия всю жизнь оставляло желать лучшего: по словам Светония, «особенно страдал он животом, горлом, головной болью и часто пускал себе кровь»[118]; возможно, поэт был болен туберкулёзом[115]. Литературная деятельность принесла Публию довольно большое состояние в десять миллионов сестерциев[119], а также дом на Эсквилине и виллу в Кампании; несмотря на эти блага и огромную славу, Вергилий тяготился жизнью поэта и хотел всё бросить ради философии, но не успел это сделать из-за ранней смерти[14].

Творчество[править | править код]

Язык, стиль, композиция[править | править код]

В источниках сохранились несколько сообщений о том, как Вергилий работал над своими произведениями.

Гово­рят, что когда он писал «Геор­ги­ки», то обыч­но каж­дое утро сочи­нял по мно­гу сти­хов и дик­то­вал их, а потом в тече­ние дня передел­ка­ми сокра­щал их до очень немно­гих, ост­ро­ум­но гово­ря, что он рож­да­ет свою поэ­му, как мед­веди­ца, обли­зы­вая строч­ки, пока они не при­мут долж­но­го вида.

Гай Светоний Транквилл. О поэтах. Вергилий, 22.[120]

Это сообщение Светония подтверждает Авл Геллий, уточняя: «Как самка этого животного рождает на свет детёныша не имеющим вида и облика и затем, облизывая того, каким она его родила, придаёт форму его телу и определённость чертам, так и то, что его [Вергилия] гений производил поначалу, было грубым на вид и несовершенным, а позже, после обработки и усовершенствования, приобретало очертания и облик»[121]. «Энеиду» Вергилий сначала написал в прозе, а потом переводил на поэтический язык[122], причём действовал не по порядку, сочиняя, «когда что хотелось». «Чтобы не мешать вдох­но­ве­нию, он иное остав­лял недо­де­лан­ным, иное лишь как бы наме­чал лег­ко набро­сан­ны­ми сти­ха­ми, шут­ли­во гово­ря, что ста­вит их вме­сто под­по­рок, чтобы под­дер­жать свое про­из­веде­ние, пока не будут воз­двиг­ну­ты креп­кие колон­ны»[123].

Работал Публий медленно, с крайней тщательностью подбирая каждое конкретное слово. Иногда он читал написанное друзьям и выбирал для этого те места, в совершенстве которых не был уверен, чтобы услышать чужие мнения. Вольноотпущенник Вергилия Эрот вспоминал, что во время одного такого чтения поэт придумал окончания для двух строк «Энеиды» и тут же велел вписать их в текст[124]. Публий стремился в своих стихах к максимальной лаконичности, простоте и благородной сдержанности, причём предпочитал современную ему речь, только изредка прибегая к архаизмам — когда считал это безусловно необходимым. Марк Випсаний Агриппа упрекал поэта в чрезмерном употреблении повседневной лексики[125], но это было, по-видимому, несправедливо: стиль Вергилия всегда отличается изысканностью и возвышенностью[126]. Кроме того, характерные отличия поэзии Публия — символическая насыщенность текста и выразительность звуковых образов[127], использование новых слов, неожиданных сравнений и метафор, которые в некоторых случаях представляют собой нечто прямо противоположное общеизвестным классическим образцам. Так, если в «Илиаде» Гомера народное собрание сравнивается с бушующим морем, то в первой книге «Энеиды» море во время шторма сравнивается с народным собранием.

Вергилий часто применял аллитерацию, но старался не злоупотреблять ею. Например, знаменитую строку Квинта Энния «At tuba terribili sonitu taratantara dixit» («Звуком тревожным труба таратантара громко сказала» он переиначил: «At tuba terribilem sonitum procul aere canoro // increpuit» («В страх повергая, труба гремела гулкою медью»[128]). В каждом конкретном случае Публий стремился к тому, чтобы звучание стихов соответствовало их содержанию. Благодаря его усилиям латинская поэзия достигла высочайшей выразительности[129].

Вергилий был очень учёным поэтом, из-за чего его уже в древности считали выдающимся специалистом по римской религии и сакральному праву. «Весь Вергилий полон учёности», — написал об этом Сервий[96]. Публий превосходно знал греческую и римскую поэзию, драматургию, специальную литературу и использовал произведения множества авторов как источники. Он мог включать в свои тексты целые строки или даже более крупные фрагменты чужих стихотворений и поэм, мог перерабатывать их почти до неузнаваемости, насыщать свои произведения реминисценциями и скрытыми аллюзиями. Вергилий не пытался сделать текстуальную близость между своими поэмами и произведениями предшественников полностью невидимой. Его работа с источниками выглядит скорее как соревнование, в ходе которого поэт помещал позаимствованный материал в новый контекст и заставлял его играть новыми красками. Источники приписывают Публию утверждение, что он «выискивает золото из энниева навоза», то есть использует в своей работе наиболее удачные и уместные обороты из «Анналов» Квинта Энния, написанных на архаичной латыни (например, это слова о Квинте Фабии Максиме Кунктаторе — «ты здесь, кто нам промедленьями спас государство»[130]). В вергилиевых текстах много отсылок к Гомеру, и на обвинения в плагиате поэт отвечал: «Почему они сами не попробуют совершить такое воровство? Тогда они поймут, что легче у Геркулеса похитить палицу, чем у Гомера стих»[131].

Поэмы у Вергилия становятся скорее совокупностью отдельных эпизодов, похожих на небольшие поэмы (эпиллии), которые обладают определённой самодостаточностью и в то же время образуют вместе единое целое[132].

Appendix Vergiliana[править | править код]

Комплекс поэтических текстов, известный как Appendix Vergiliana («Приложение к Вергилию»), включает восемь произведений, перечисленных у Сервия: «Кирис» («Скопа»), «Этна», «Комар», «Приапея», «Каталептон» («Смесь»), «Эпиграммы», «Копа» («Трактирщица»), «Проклятие»[44]. У Светония фигурируют шесть из них, отдельные произведения упоминаются у других античных авторов. В науке нет единого мнения о том, какие тексты из этого списка действительно принадлежат перу Вергилия[34][133]. В эпоху гиперкритицизма считалось, что Публием написаны только два стихотворения из «Смеси» (V и VI), а всё остальное — произведения неизвестных поэтов, его современников или представителей более поздней эпохи. С середины XX века картина стала более сложной: есть две крайние точки зрения (многие немецкие исследователи во главе с Карлом Бюхнером выступали за гиперкритицизм, большинство итальянцев считает, что весь Appendix действительно написан Вергилием) и одна компромиссная, согласно которой список подлинных вергилиевых работ может включать больше двух пунктов, а всё остальное могло быть написано членами того же литературного кружка и, соответственно, тоже имеет ценность для биографии поэта[134].

Небольшая поэма «Комар», согласно Светонию, была написана Публием в возрасте шестнадцати лет (по мнению некоторых исследователей, самая поздняя из возможных датировок — середина 44 года до н. э.[28]). Её герой — пастух, который засыпает на солнцепёке, не видя, как к нему ползёт гадюка. Комар жалит пастуха, тот просыпается, убивает комара и замечает змею. Убив и её, человек погребает своего спасителя и пишет стихотворную эпитафию на могильном камне[133]. Большинство исследователей видит в этой поэме пародирование стиля ритора Эпидия, который учил Вергилия ораторскому искусству; Фаддей Зелинский предположил, что это перевод с греческого[135]. Поэма могла быть посвящена Гаю Октавию/Октавиану[136]: возможно, именно к нему Вергилий обращается несколько раз как к «святому мальчику»[28] («Мальчик святой, для тебя эта песня…»[137]).

В поэме «Кирис» или «Скопа» речь идёт о Скилле, которая из любви к царю Крита Миносу погубила своего отца, а после этого превратилась в птицу. В отдельных строках есть явная перекличка с «Энеидой», и это аргумент в пользу того, что поэма была написана уже после смерти Вергилия[138]. Согласно одной из версий, Вергилий начал её писать, а закончил позже другой поэт, оставшийся безымянным[139]. Стихотворение «Проклятие», написанное на высоком художественном уровне, может быть связано с временной потерей Публием его мантуанских владений[140]: лирический герой проклинает свои «растерзанные земли»[141], которые ему приходится покинуть, и вспоминает оставшуюся на родине возлюбленную по имени Лидия[142]. В этом случае автором мог быть «неотерик» Публий Валерий Катон. После I века н. э. могли быть написаны дидактическая поэма «Этна» и стихотворение «Трактирщица»[143]; «Этну», по-видимому, приписали Вергилию только из-за того, что в «Энеиде» есть красочное описание этого вулкана[144].

«Смесь» представляет собой неупорядоченное собрание небольших стихотворений, большая часть которых могла быть написана Вергилием в молодости (только одно относится ко времени, когда поэт писал «Энеиду»). Ещё одно произведение из Appendix Vergiliana — поэма «Завтрак» (Moretum)[145]. Это бытописательный эпос, в котором будни крестьянина изображены без какой-либо идеализации; судя по отдельным строкам, «Завтрак» создан после «Георгик», и одни исследователи считают, что авторы двух поэм придерживались схожих взглядов на значение крестьянского труда, а другие — что автор «Завтрака» смеётся над Вергилием[146].

«Буколики»[править | править код]

Своё первое большое произведение Вергилий написал в новом для римской литературы того времени жанре. Это «пастушеские стихи»: их действие происходит в вымышленном идиллическом мире, на лоне природы, где простые пастухи говорят о любовных переживаниях, состязаются в пении, слушают рассказы о «золотом веке». Публий использовал в качестве источника стихи грека Феокрита[147][148], жившего в III веке до н. э., но только двумя веками позже ставшего известным широкой публике. Сначала он просто переводил своего предшественника (например, в III эклоге «Буколик» более 40 стихов из Феокрита), потом начал комбинировать разные переведённые отрывки и оригинальные тексты и, наконец, перешёл к созданию собственных вариаций на «пастушеские» темы[149]. У Феокрита он взял ряд персонажей (Дафниса, Титира, Тирсиса, Амариллис, Коридона и других) и основные сюжетные коллизии, но действие перенёс из Сицилии и с острова Кос в Аркадию, которая в его изображении предстаёт как сказочная страна или даже условный «пейзаж души». Вопреки географии оттуда можно пешком добраться до Рима, там есть берег моря, неподалёку течёт река Минций (на этой реке стоит родная для поэта Мантуя), на полях одновременно пашут и жнут[150]. Аркадийские пейзажи в «Буколиках» объединяют в себе обширные сады и пашни Галлии со скалами и горными рощами Сицилии[151].

Вергилиевы пастухи тоже оказываются заметно более идеализированными и условными персонажами, чем герои Феокрита. Публий не изображает их быт, отказывается от комических мотивов, объединяет разных несхожих феокритовских персонажей в одного (например, угрюмых грубиянов Комата и Лакона с добродушными весельчаками Коридоном и Баттом), из-за чего становится невозможной чёткая прорисовка характеров. Образы усложняются[151], стиль становится менее непосредственным и более торжественным, что не вредит, впрочем, общей внутренней гармонии текста[150]. Разные элементы феокритовой поэтики Вергилий организует по-новому и заставляет служить собственным целям: в его исполнении сборник стихотворений впервые оформляется как сложное единство, скреплённое смысловыми и формальными параллелями[152].

Изначально эклоги выходили по отдельности, по мере написания, и каждая имела своё название по имени главного героя («Титир», «Алексис», «Палемон», «Поллион», «Дафнис», «Вар»/«Силен», «Коридон»/«Мелибей», «Колдунья», «Морис» и «Галл»[153]). В 39 году до н. э. Вергилий объединил их для полного издания в новом порядке, сделав нечётными эклоги, написанные в форме диалогов, а чётными — написанные в повествовательной форме[154]. Третья, пятая и седьмая представляют собой песенные состязания; в первой эклоге прощаются два пастуха, один из которых уходит в изгнание, и та же тема появляется в девятой[155]; шестую эклогу объединяет с десятой фигура Гая Корнелия Галла, а с четвёртой — выражение автором благодарности Гаю Азинию Поллиону и Публию Альфену Вару[152]. Во второй и восьмой герои сетуют на безответную любовь, в четвёртой и шестой речь идёт о будущем и прошлом соответственно, а в центральной, пятой эклоге, соединяются «земное и божественное»: там рассказывается о том, как юный Дафнис умирает и воскресает, становясь богом. В образе Дафниса комментаторы «Буколик», начиная с античной эпохи, видели Гая Юлия Цезаря, причисленного к богам в 42 году до н. э.[156][157][158] В изображении Вергилия Дафнис/Цезарь становится богом для всего человечества, поскольку старается установить мир, а его сын Октавиан (в первой эклоге) — богом для поэта и пастухов, так как защищает их земли от чужого насилия. Лейтмотивом для всех «Буколик» является любовь, но Дафнис её преодолевает, чтобы дать автору повод признать, что высшим благом является мир («спокойствие»), и этот тезис подкрепляет соседняя, шестая эклога, в которой Пан приводит пастухам множество примеров гибельной страсти, взятых из мифологии[159].

Особое место в «Буколиках» занимает четвёртая эклога (по словам антиковеда Михаэля фон Альбрехта, «одно из самых благородных и глубокомысленных созданий мировой литературы»[160]). В ней рассказывается о скором свершении древних пророчеств и начале «золотого века», связанном с рождением необычного младенца[158].

Круг послед­ний настал по веща­нью про­ро­чи­цы Кум­ской,
Сыз­но­ва ныне вре­мен зачи­на­ет­ся строй вели­ча­вый,
Дева грядет к нам опять, грядет Сатур­но­во цар­ство.
Сно­ва с высо­ких небес посы­ла­ет­ся новое пле­мя.
К ново­рож­дён­но­му будь бла­го­склон­на, с кото­рым на сме­ну
Роду желез­но­му род золо­той по зем­ле рас­се­лит­ся.

Публий Вергилий Марон. Буколики, IV, 4—9.[161]

Этот ребёнок, по словам Вергилия, является сыном богов, но в то же время имеет земных родителей[162]. Он будет владеть миром, и под его властью земля будет плодоносить сама, без человеческих усилий; львы не будут угрожать стадам, а герои ещё раз отправятся в Колхиду за золотым руном и возьмут Трою, после чего начнётся эпоха всеобщего благоденствия. Смысл этого стихотворения был тёмен уже для первых читателей, и появился ряд гипотез о том, что за ребёнок имеется в виду. Звучали предположения, что это один из сыновей Гая Азиния Поллиона (последнему посвящена IV эклога), ожидаемый, но так и не родившийся сын Октавиана от Скрибонии, сын Марка Антония от Октавии Младшей, сам Октавиан или его племянник Марк Клавдий Марцелл. В Средние века стало на время общепринятым мнение, что Вергилий предсказал рождение Иисуса Христа[163][158]. Современные учёные полагают, что это была скорее метафора: в виде младенца поэт мог изобразить собственно «золотой век», Брундизийский мир, какое-то божество (греческое или восточное)[155][164][165].

В целом «Буколики» стали оригинальным произведением, в котором был полностью переосмыслен опыт греческой «пастушеской» поэзии. Соединяя современность и сказочную Аркадию, элементы греческой и римской культур, идеализированных персонажей и реалистичные пейзажи [166], идиллические сюжеты с общей меланхолией[61], Вергилий смог создать нечто совершенно новое, продемонстрировал своё мастерство в выстраивании композиции и чувство стиля[167] в сочетании с лёгкостью и задушевностью[168][169][158]. Благодаря всему этому он заслужил славу «римского Феокрита».

«Георгики»[править | править код]

Второе крупное произведение Вергилия — дидактическая поэма «Георгики» («Земледельческие стихи»). Написать эпос о сельском хозяйстве Публий решил, прислушавшись к просьбам Мецената и осознав главные потребности эпохи. В 30-е годы до н. э. Рим пытался выйти из глубокого социально-политического кризиса, и многие (в том числе Октавиан и его окружение) видели выход в возвращении общества к мелкому землевладению с характерным для него образом жизни — простым, здоровым, без излишеств и распущенности[73]. Наделяя городской плебс и ветеранов небольшими участками земли, Октавиан делал шаг в этом направлении, а в литературе появлялись произведения, рассказывающие о преимуществах крестьянского труда, пробуждающие в читателях любовь к земле и природе[170]. Именно в ту эпоху Марк Теренций Варрон написал свой трактат «О сельском хозяйстве», а Вергилий — свои «Георгики». Формально Публий адресует поэму людям, которые недавно получили землю в собственность и теперь не знают, что с нею делать; реальными же адресатами стали скорее состоятельные землевладельцы и горожане, которым поэт хотел рассказать о преимуществах деревенского образа жизни[171].

«Георгики» состоят из четырёх книг. В первой речь идёт о полевых работах и предсказаниях погоды, во второй — о выращивании деревьев и кустарников, в третьей о разведении скота и в четвёртой — о пчеловодстве[172][168][173][174]. Таким образом, первая половина поэмы рассказывает о неодушевлённой природе, а вторая — об одушевлённой. Обе половины начинаются с обширных обращений к сельским богам и Октавиану и в свою очередь распадаются на более мрачную первую книгу и более светлую вторую. В конце I книги описываются страшные знамения, наблюдавшиеся после убийства Гая Юлия Цезаря, в конце III — эпидемия среди животных и торжество смерти, во II книге жизнь крестьян описывается как «трижды блаженная»[175], а завершается поэма описанием самозарождения пчелиного роя, то есть торжеством жизни. Смена сельскохозяйственных сезонов становится для поэта зримым доказательством единства и круговорота природы, а также неизбежности возрождения после смерти; именно в этом исследователи видят философскую основу поэмы. Кроме того, важной для Вергилия была мысль о нравственной ценности труда, который преображает всё вокруг[176]. Крестьянин в его изображении полностью слит с природой и ведёт спокойную, добродетельную, счастливую жизнь[174].

Взявшись за дидактический эпос, Вергилий оказался соперником одного из древнейших и авторитетнейших поэтов Греции — Гесиода, автора «Трудов и дней»[177]. При этом источниками фактических данных и реальными образцами стали произведения более поздних писателей — в частности, «Признаки погоды» Арата из Сол[178], «О природе» Эмпедокла, «Гермес» Эратосфена, «Мелиссургики» и «Георгики» Никандра Колофонского (у этого писателя Публий позаимствовал название для своей поэмы), «Домострой» Ксенофонта, произведения Аристотеля, «История растений» Теофраста, «О земледелии» и «О пчёлах» Гая Юлия Гигина, сельскохозяйственные трактаты Марка Порция Катона Цензора[170], Варрона и карфагенянина Магона. Заметно влияние Тита Лукреция Кара, автора поэмы «О природе вещей»: учёные посчитали, что в среднем на каждые двенадцать строк «Георгик» приходится одна реминисценция из Лукреция[37]. Авл Геллий в связи с этим заметил, что «Вергилий следовал не только отдельным словам, но также и чуть ли не целым стихам, а также многим фразам Лукреция»[179]. По тексту «Георгик» рассыпаны также реминисценции из Гомера, Каллимаха, Феокрита, Аполлония Родосского, Парфения, Квинта Энния[180].

Значение «Георгик» как гипотетического практического пособия, по-видимому, не могло быть большим: их автор, хоть и сельский уроженец, в ряде случаев даёт неверную информацию (например, о том, что ветку одного дерева можно привить к стволу любого другого), и в целом его изложение не слишком систематично. Например, виноградарству Вергилий посвящает в двадцать раз больше текста, чем выращиванию маслин, а популярные у римлян птицеводство, свиноводство, разведение рыбы в садках, огородничество не упоминает совсем[38]. Тем не менее многие античные авторы высоко оценивали поэму в том числе и с точки зрения агрономии, а в науке встречаются мнения о том, что «Георгики» — вершина творчества Вергилия[82][170][127]. Поэту удалось создать полноценный гимн крестьянскому труду, выразить свою любовь к природе; дидактический эпос в его исполнении стал занимательным и волнующим за счёт чередования рассказа о сельскохозяйственных работах с описаниями природы и вставками на другие темы (небесные знамения, падёж скота, аллюзии на исторические события, рассказ о Протее и Орфее и т. п.), за счёт общего меланхолического настроения[181].

«Энеида»[править | править код]

Делом жизни для Вергилия стало создание поэмы из двенадцати книг на историко-мифологический сюжет. Это произведение осталось незаконченным: у него нет ярко выраженного финала, 58 строк недописаны, к тому же Публий намеревался отредактировать всю поэму, но не успел это сделать. Его душеприказчики по распоряжению Августа опубликовали «Энеиду» без каких-либо правок[110] за двумя исключениями: они поменяли местами две книги (неясно, какие именно) и убрали самые первые четыре строки, после чего поэма стала начинаться со ставших знаменитыми слов «Битвы и мужа пою…» («Ar­ma vi­rum­que ca­no…»)[182].

Главный герой поэмы — Эней, второстепенный персонаж греческой мифологии, член троянского царского дома, который во время взятия Трои ахейцами смог спастись и позже стал вождём своих соплеменников, отправившихся на запад. Начиная самое позднее с III века до н. э. считалось, что Эней обосновался в Лации и что именно его потомки основали Рим. К нему возводили свою родословную патриции Юлии, к которым принадлежал и Август, «второй основатель Рима» согласно официальной пропаганде[183]; многие нобили считали себя потомками спутников Энея[184]. Всё это делало такой выбор темы для поэмы особенно удачным. К тому же Вергилий получал возможность первым создать художественное повествование о римской праистории на классической латыни, связав воедино скудные сообщения источников (до него были только «Пуническая война» Гнея Невия и «Анналы» Квинта Энния, где действие начиналось с Энея[185]). Рима в «Энеиде» ещё нет, но его судьба, уже предначертанная, постепенно раскрывается в тексте, где упоминаются не только Август, но и его наследники; история Рима рассматривается не ретроспективноЮ а из глубокого прошлого[186], и это даёт исследователям основания, чтобы называть «Энеиду» «поэмой о будущем»[187], поэмой, которая своей масштабностью соответствовала величию Римской державы[188].

В начале поэмы буря прибивает корабли Энея к берегам Ливии. Получив хороший приём у царицы Карфагена Дидоны, он рассказывает ей о падении Трои (самые яркие эпизоды — гибель Лаокоона и Приама, пожар Трои) и о своих долгих странствиях — о том, как пытался обосноваться на Крите, как был оттуда изгнан и как пенаты во сне приказали ему плыть в Италию. Дидона влюбляется в гостя. Эней отвечает ей взаимностью, но вскоре Юпитер приказывает ему продолжить путь, а брошенная царица совершает самоубийство. Эней приближается к побережью Кампании и спускается в подземный мир. Там он встречает тень отца, пророчествующую о великом будущем Рима вплоть до эпохи Августа. Потом Эней высаживается в устье Тибра и понимает, что это та земля, которую он искал. Он заключает союз с местным царём Латином и хочет жениться на дочери царя Лавинии, но её прежний жених Турн начинает войну, описание которой занимает всю вторую половину поэмы. В конце концов Эней убивает врага в единоборстве, и на этом поэма обрывается[189][190][186][191][192].

Образцом для Вергилия во время работы над «Энеидой» был Гомер. Именно по аналогии с «Илиадой» и «Одиссеей» был построен сюжет поэмы. Главный герой, подобно Одиссею, оказывается в чужой стране, где рассказывает местному царю о падении Трои и своих злоключениях; он спускается на время в загробный мир, на пути к цели его пытается задержать женщина. Вергилий изображает ночные вылазки в стан врага, перемирие и его нарушение, поминальные игры, совет богов, изготовление Вулканом (Гефестом) оружия для героя, включает в поэму перечни вождей, и у каждого из этих эпизодов есть прообраз в гомеровском тексте. При этом события развиваются, по сравнению с Гомером, в обратном порядке: сначала странствия, потом война. Соответственно первые шесть книг «Энеиды» называют «римской Одиссеей», а вторые — «римской Илиадой»[190][193][132][194].

Однако есть и принципиальные отличия. В гомеровских поэмах очевидна цель всех действий героев: ахейцы стремятся взять Трою, и война для них — совершенно обычное дело, а Одиссей пытается вернуться домой, к семье. У Вергилия же нет этой чёткой заданности. Плывя по Средиземному морю, Эней и его спутники в каждой новой гавани видят возможный конец пути, а сражаясь с Турном, понимают, что война не была неизбежной. Они стремятся понять свою судьбу, и это получается далеко не сразу. Главный герой, осуществляя предначертанное, вынужден отрекаться от своих страстей, хотя они и благородны: от стремления сражаться с врагами, от любви к родине и женщине; он хочет остаться в Карфагене, а потом на Сицилии, но боги заставляют его двигаться дальше. Таким образом, первая треть «Энеиды» — это рассказ об отречении, а последняя треть — рассказ о преодолении препятствий на пути к цели, обозначенной в середине[195].

Кроме гомеровских поэм, источниками Вергилия при работе над «Энеидой» стали киклические поэмы, трагедии Софокла и Еврипида, «Аргонавтика» Аполлония Родосского (в его Дидоне много общего с Медеей из этой поэмы), «Анналы» Квинта Энния, «Пуническая война» Гнея Невия, «Начала» Марка Порция Катона Цензора, «Человеческие и божественные древности» Марка Теренция Варрона, «История Рима от основания города» Тита Ливия, стихи Катулла[196][197].

Главный герой «Энеиды» — это литературный персонаж нового типа. Эней наделён чертами старого эпического героя (воина, который легко поддаётся гневу, выделяется своей храбростью[198]); в то же время у него есть специфически римские качества — fides (верность взятым на себя обязательствам, в частности, по отношению к своим спутникам) и особенно pietas — благочестие по отношению к богам и родным. Эней следует повелениям божеств, он на плечах выносит из горящей Трои своего отца, престарелого Анхиза, заботится о своих потомках. Герой поэмы демонстрирует благородство, тонкость чувств и сострадание по отношению к врагу, даже во время битвы. С другой стороны, его жестокость по отношению к Турну и Дидоне кажется современному читателю неоправданной[199]. Эней полностью осознаёт свою задачу — создать великое государство, — и ради этого отрекается от своих желаний[200][201], становясь абсолютно пассивным. В этом комментатоы видят трагизм образа Энея[202].

Персонажи второго ряда выглядят более цельными и в то же время более схематичными. Это Турн, изначально положительный герой, образец доблести, обречённый на гибель (Вергилий изобразил его с оглядкой на гомеровского Гектора[201]); заботливая жена Энея Креуса (Михаэль фон Альбрехт называет её «одним из нежнейших образов мировой литературы»), верный спутник Энея Ахат[203], ставшие эталоном мужской дружбы Евриал и Нис, Анхиз — мудрый старец с даром предвидения, доблестный красавец Асканий (сын Энея), благочестивый царь Латин[204]. Больше всех удался поэту трагический образ Дидоны. Царица, в отличие от главного героя, не может отрекаться от своих желаний ради будущего и, убедившись в невозможности счастья, убивает себя[201].

Взгляды Вергилия[править | править код]

История[править | править код]

Вергилий вложил в уста Анхиза пророчество о великой судьбе Рима. Отец Энея упоминает множество «великих мужей», в числе которых Тарквиний Древний, Луций Юний Брут, Торкват, Деции, Ливии Друзы, Сципионы, Марк Порций Катон Цензор, Луций Эмилий Павел Македонский, Луций Муммий Ахаик, братья Гракхи. Венчает этот перечень Август[205]. По мнению Вергилия, Риму суждено было стать господином мира благодаря высокой нравственности и благочестию его обитателей, а также по воле судьбы[206].

Смо­гут дру­гие создать изва­я­нья живые из брон­зы,
Или обли­чье мужей повто­рить во мра­мо­ре луч­ше,
Тяж­бы луч­ше вести и дви­же­нья неба искус­ней
Вычис­лят иль назо­вут вос­хо­дя­щие звезды, — не спо­рю:
Рим­ля­нин! Ты научись наро­да­ми пра­вить дер­жав­но —
В этом искус­ство твое! — нала­гать усло­вия мира,
Милость покор­ным являть и сми­рять вой­ною над­мен­ных!

Публий Вергилий Марон. Энеида, VI, 847—853.[207]

Вулкан выковывает для Энея щит, на котором изображены события римской истории, в том числе битва при Акции. Упоминается и Марк Випсаний Агриппа[208][209].

Политика[править | править код]

Вергилий так же, как его современники Гораций и Овидий, приветствовал переход от Республики к Принципату. Некоторые учёные связывают это с эффективностью литературного патроната в эпоху Августа и меркантильными интересами поэта, считают Вергилия льстецом[194].

Намёки на величие Августа появляются в «Георгиках». К тому же Вергилий подтвердил свою благонадёжность, вычеркнув упоминание о Корнелии Галле[174]. Божественное происхождение Юлиев — один из лейтмотивов «Энеиды»[210]. Правление Августа поэт изобразил как закономерный триумфальный итог всей римской истории. Для него и Рим, и Август одинаково исключительны[211]. С того момента, как Август сосредоточил в своих руках власть, история, по мнению Вергилия, закончилась; теперь главное — сохранить достигнутое[193].

Вот он, тот муж, о кото­ром тебе воз­ве­ща­ли так часто:
Август Цезарь, отцом боже­ст­вен­ным вскорм­лен­ный, сно­ва
Век вернет золо­той на Латин­ские паш­ни, где древ­ле
Сам Сатурн был царем, и пре­де­лы дер­жа­вы про­двинет.

Публий Вергилий Марон. Энеида, VI, 791—794.[212]

Идеал государственного устройства Вергилий видит в пчелином улье, где царят согласие и совместный труд. Каждая пчела в его изображении готова пожертвовать жизнью ради царя, и поэт мечтает о возможно более полном воплощении этого идеала в жизнь[174]. Пчёл он называет «маленькими квиритами»[213].

Возвеличивая Энея, Вергилий возвеличивает и Августа. Оба являются основателями, но при этом Эней изображён как человек с несчастливой судьбой; поэт торжествует в связи с победой в Риме нового строя, но тем не менее происходящее причиняет ему боль[201].

Религия и философия[править | править код]

В судьбе персонажей поэмы важную роль играют предсказания и вещие сны. Вергилий изобразил богов в «Энеиде». Так же, как у Гомера, боги постоянно вмешиваются в происходящие на земле события, принимая решения по итогам совещаний[214]. Однако у Публия они не слишком подвержены страстям и довольно безлики; по-видимому, поэт ввёл их в повествование, только чтобы отдать дань традиции, но при этом сам в них не верил, как и основная масса образованных римлян той эпохи[201].

Память и влияние[править | править код]

Античность[править | править код]

Произведения Вергилия очень быстро вошли в школьную программу[215].

Творчество Вергилия высоко оценил его современник Секст Проперций[61], написавший, что стихи Публия придутся по вкусу любому читателю[216]. Друзья поэта, Луций Варий Руф и Марк Плотий Тукка, написали книгу «о его натуре и характере»[217], которая стала ценным источником для Светония[115].

Последователями Вергилия в буколическом жанре стали Кальпурний Сикул (I век н. э.) и Марк Аврелий Олимпий Немезиан (III век)[169].

Средние века[править | править код]

В предсказании о чудесном ребёнке увидели параллели с библейской «Книгой Исаии», в которой говорится: «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил. Он будет питаться молоком и медом, доколе не будет разуметь отвергать худое и избирать доброе»[218]. В нескольких стихах четвёртой эклоги (21—25) христианские комментаторы увидели текстуальное совпадение с 11 главой «Книги Исаии»[219]: «Тогда волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и теленок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их. И корова будет пастись с медведицею, и детеныши их будут лежать вместе, и лев, как вол, будет есть солому. И младенец будет играть над норою аспида, и дитя протянет руку свою на гнездо змеи»[220].

Сообщение о «пришествии Сына Божьего» видел в четвёртой эклоге Лактанций[221]

Примечания[править | править код]

  1. Büchner, 1958, s. 1037.
  2. Вергилий, 2001, Энеида, X, 201—203.
  3. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 9.
  4. Büchner, 1958, s. 1037—1038.
  5. 1 2 Büchner, 1958, s. 1039—1040.
  6. 1 2 3 Гиленсон, 2001, с. 183.
  7. Бондаренко, 2018, с. 10.
  8. 1 2 3 Альбрехт, 2004, с. 735.
  9. Светоний, 1999, Вергилий, 1—4.
  10. Светоний, 1999, Вергилий, прим. 4.
  11. Марциал, 1994, XII, 67, 5.
  12. Светоний, 1999, Вергилий, 2.
  13. 1 2 Büchner, 1958, s. 1038.
  14. 1 2 3 4 5 Гаспаров, 1979, с. 6.
  15. Светоний, 1999, Вергилий, 14.
  16. 1 2 Büchner, 1958, s. 1040.
  17. Бондаренко, 2018, с. 11.
  18. Светоний, 1999, Вергилий, 37.
  19. Бондаренко, 2018, с. 10—11.
  20. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 15.
  21. Büchner, 1958, s. 1039.
  22. Светоний, 1999, Вергилий, 7.
  23. 1 2 3 Дуров, 2000, с. 121.
  24. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 79.
  25. Светоний, 1999, Вергилий, 15—16.
  26. Макробий, 2013, I, 24, 8—9.
  27. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 12.
  28. 1 2 3 Бондаренко, 2018, с. 63.
  29. Бондаренко, 2018, с. 80—81.
  30. Büchner, 1958, s. 1041—1042.
  31. 1 2 3 Светоний, 1999, Вергилий, 17.
  32. Бондаренко, 2018, с. 12—13.
  33. Бондаренко, 2018, с. 62—63.
  34. 1 2 3 Гаспаров, 1979, с. 11—12.
  35. Бондаренко, 2018, с. 59—60.
  36. Бондаренко, 2018, с. 62.
  37. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 21.
  38. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 180.
  39. 1 2 Büchner, 1958, s. 1043.
  40. Бондаренко, 2018, с. 59.
  41. Вергилий, Смесь, V.
  42. Аверинцев, 1996, с. 34.
  43. Büchner, 1958, s. 1043—1046.
  44. 1 2 3 Сервий, 2001.
  45. Büchner, 1958, s. 1048—1049.
  46. Машкин, 1948, с. 220—221.
  47. Бондаренко, 2018, с. 94—97.
  48. Гаспаров, 1979, с. 7.
  49. Büchner, 1958, s. 1051—1052.
  50. Гаспаров, 1979, с. 11.
  51. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 97.
  52. Светоний, 1999, Вергилий, 19.
  53. Вергилий, 1979, Буколики, IX, 27—29.
  54. Бондаренко, 2018, с. 108—109.
  55. Вергилий, 1979, Буколики, XI, 11—12.
  56. Вергилий, 1979, Буколики, I, 6—10.
  57. Гаспаров, 1979, с. 16.
  58. Гиленсон, 2001, с. 186.
  59. Бондаренко, 2018, с. 100.
  60. Büchner, 1958, s. 1055.
  61. 1 2 3 Бондаренко, 2018, с. 113.
  62. Гаспаров, 1979, с. 18.
  63. Бондаренко, 2018, с. 115.
  64. Бондаренко, 2016, с. 168—169.
  65. Бондаренко, 2018, с. 115—116.
  66. Бондаренко, 2018, с. 150.
  67. 1 2 Büchner, 1958, s. 1057.
  68. Гораций, 1936, Сатиры, I, 5.
  69. Бондаренко, 2016, с. 70.
  70. Бондаренко, 2018, с. 122—124.
  71. Вергилий, 1979, Георгики, III, 41.
  72. Бондаренко, 2018, с. 177—178.
  73. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 19—20.
  74. 1 2 Светоний, 1999, Вергилий, 25.
  75. Вергилий, 1979, Георгики, III, 219—241.
  76. Вергилий, 1979, Георгики, IV, 93—94.
  77. Бондаренко, 2018, с. 188—189.
  78. Светоний, 1999, Вергилий, 27.
  79. Бондаренко, 2018, с. 178.
  80. Гаспаров, 1979, с. 26.
  81. Бондаренко, 2016, с. 181.
  82. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 22—23.
  83. Бондаренко, 2018, с. 191.
  84. Тацит, 1990, Диалог об ораторах, 13.
  85. Büchner, 1958, s. 1058.
  86. Бондаренко, 2016, с. 181—182.
  87. Вергилий, 1979, Георгики, III, 13—18.
  88. Гаспаров, 1979, с. 25.
  89. Бондаренко, 2016, с. 182.
  90. Вергилий, 1979, Георгики, III, 46—48.
  91. Проперций, 2004, II, 34, 61—62.
  92. Гаспаров, 1979, с. 26—27.
  93. Проперций, 2004, II, 34, 65—66.
  94. Светоний, 1999, Вергилий, 30.
  95. Светоний, 1999, Вергилий, 31.
  96. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 199.
  97. Макробий, 2013, I, 24, 11.
  98. Вергилий, 2001, Энеида, VI, 860—885.
  99. Светоний, 1999, Вергилий, 32.
  100. Бондаренко, 2018, с. 200—201.
  101. Гораций, 1936, Оды, I, 3.
  102. Светоний, 1999, Вергилий, 35.
  103. 1 2 Светоний, 1999, Вергилий, 36.
  104. Бондаренко, 2018, с. 249—251.
  105. Плиний Старший, VII, 114.
  106. Макробий, 2013, I, 24, 6—7.
  107. Светоний, 1999, Вергилий, 39—41.
  108. Гиленсон, 2001, с. 184.
  109. Бондаренко, 2018, с. 251—252.
  110. 1 2 Дуров, 2000, Вергилий.
  111. Светоний, 1999, Вергилий, 38.
  112. Бондаренко, 2018, с. 192—193.
  113. Светоний, 1999, Вергилий, 8—11.
  114. Светоний, 1999, прим. 7.
  115. 1 2 3 Бондаренко, 2018, с. 193.
  116. Гораций, 1936, Сатиры, I, 3, 29—34.
  117. Альбрехт, 2004, с. 736.
  118. Светоний, 1999, Вергилий, 8.
  119. Светоний, 1999, Вергилий, 13.
  120. Светоний, 1999, Вергилий, 22.
  121. Авл Геллий, 2008, XVII, 9, 2.
  122. Бондаренко, 2018, с. 198.
  123. Светоний, 1999, Вергилий, 23—24.
  124. Светоний, 1999, Вергилий, 33.
  125. Светоний, 1999, Вергилий, 44.
  126. Альбрехт, 2004, с. 756.
  127. 1 2 Словарь античности, 1989.
  128. Вергилий, 2001, Энеида, IX, 503.
  129. Дуров, 2000, Вергилий. Стиль и язык.
  130. Вергилий, 2001, Энеида, VI, 846.
  131. Светоний, 1999, Вергилий, 46.
  132. 1 2 Гиленсон, 2001, с. 191.
  133. 1 2 Дуров, 2000, «Appendix Vergiliana».
  134. Гаспаров, 1979, с. 529—530.
  135. Гаспаров, 1979, с. 530—531.
  136. Бондаренко, 2018, с. 63—64.
  137. Вергилий, 1979, Комар, 26.
  138. Гаспаров, 1979, с. 535.
  139. Бондаренко, 2018, с. 64.
  140. Гаспаров, 1979, с. 542.
  141. Вергилий, Проклятие, 2.
  142. Бондаренко, 2018, с. 67.
  143. Appendix Vergiliana
  144. Бондаренко, 2018, с. 68.
  145. Бондаренко, 2018, с. 66—68.
  146. Ошеров, 1988, с. 124.
  147. Альбрехт, 2004, с. 742.
  148. Гиленсон, 2001, с. 185.
  149. Грабарь-Пассек, 1958, с. 225—226.
  150. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 14—15.
  151. 1 2 Грабарь-Пассек, 1958, с. 226.
  152. 1 2 Альбрехт, 2004, с. 745.
  153. Бондаренко, 2018, с. 101—112.
  154. Бондаренко, 2018, с. 99—100.
  155. 1 2 Межерицкий, 2001, с. 79.
  156. Машкин, 1948, с. 235—236.
  157. Бондаренко, 2018, с. 108.
  158. 1 2 3 4 Дуров, 2000, «Буколики».
  159. Гаспаров, 1979, с. 13—16.
  160. Альбрехт, 2004, с. 738.
  161. Вергилий, 1979, Буколики, IV, 4—9.
  162. Бондаренко, 2018, с. 104.
  163. Гиленсон, 2001, с. 186—187.
  164. Гаспаров, 1979, с. 17—18.
  165. Бондаренко, 2018, с. 104—105.
  166. Бондаренко, 2018, с. 99.
  167. Античные писатели, 2001.
  168. 1 2 Гиленсон, 2001, с. 187.
  169. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 114.
  170. 1 2 3 Античные писатели, 1999.
  171. Бондаренко, 2018, с. 180—181.
  172. Альбрехт, 2004, с. 738—739.
  173. Бондаренко, 2018, с. 179.
  174. 1 2 3 4 Дуров, 2000, «Георгики».
  175. Вергилий, 1979, Георгики, II, 458—459.
  176. Гиленсон, 2001, с. 188.
  177. Гаспаров, 1979, с. 20.
  178. Альбрехт, 2004, с. 742—743.
  179. Авл Геллий, 2007, I, 21, 7.
  180. Бондаренко, 2018, с. 179—180.
  181. Бондаренко, 2018, с. 179; 191.
  182. Бондаренко, 2018, с. 254.
  183. Гиленсон, 2001, с. 190.
  184. Бондаренко, 2018, с. 201—202.
  185. Голубцова, 1985, с. 307.
  186. 1 2 Дуров, 2000, «Энеида».
  187. Гаспаров, 1979, с. 25—27.
  188. Гиленсон, 2001, с. 189.
  189. Альбрехт, 2004, с. 741—742.
  190. 1 2 Гаспаров, 1979, с. 28.
  191. Гиленсон, 2001, с. 191—205.
  192. Бондаренко, 2018, с. 206—249.
  193. 1 2 Дуров, 2000, «Энеида». Главные темы.
  194. 1 2 Бондаренко, 2018, с. 205.
  195. Гаспаров, 1979, с. 28—32.
  196. Альбрехт, 2004, с. 742—744.
  197. Бондаренко, 2018, с. 198—199.
  198. Гиленсон, 2001, с. 203.
  199. Альбрехт, 2004, с. 748.
  200. Гиленсон, 2001, с. 207—208.
  201. 1 2 3 4 5 Дуров, 2000, «Энеида». Герои.
  202. Бондаренко, 2018, с. 227.
  203. Альбрехт, 2004, с. 749.
  204. Гиленсон, 2001, с. 208.
  205. Гиленсон, 2001, с. 200.
  206. Бондаренко, 2018, с. 204—205.
  207. Вергилий, 2001, Энеида, VI, 847—853.
  208. Гиленсон, 2001, с. 202.
  209. Бондаренко, 2018, с. 203—204.
  210. Бондаренко, 2018, с. 202.
  211. Бондаренко, 2018, с. 204.
  212. Вергилий, 2001, Энеида, VI, 791—794.
  213. Вергилий, 1979, Георгики, IV, 201.
  214. Гиленсон, 2001, с. 190—191.
  215. Голубцова, 1985, с. 302.
  216. Проперций, 2004, II, 34, 81—82.
  217. Авл Геллий, 2008, XVII, 10, 2.
  218. Библия, Книга Исаии, 7, 14—15.
  219. Бондаренко, 2018, с. 105.
  220. Библия, Книга Исаии, 11, 6—8.
  221. Лактанций, Божественные установления, VII, 24, 11—12.

Источники и литература[править | править код]

Источники[править | править код]

Литература[править | править код]

Ссылки[править | править код]