Слово о полку Игореве

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Слово о полку Игореве
Слово о пълкѹ игоревѣ. игорѧ сына свѧтъславлѧ. внѹка ольгова[1]
Слово о походе Игореве, Игоря, сына Святославова, внука Олегова
Титульный лист первого издания (1800)
Титульный лист первого издания (1800)
Другие названия Слово о пълкѹ игоревѣ[1]
Слово о полку Игореве
Авторы см. Вопросы территориального происхождения и авторства
Дата написания 1185 год или 1—2 годами позже; другие варианты датировки
Язык оригинала древнерусский
Страна
Персонажи
Первое издание 1800 («Ироическая песнь о походе на половцов удельного князя Игоря Святославича»)
Оригинал утрачен
Логотип Викитеки Текст в Викитеке
Титульный лист издания Academia (1934) в палехском оформлении

«Сло́во о полку́ И́гореве» (полное название «Сло́во о похо́де И́гореве, И́горя, сы́на Святосла́вова, вну́ка Оле́гова», др.-рус. Слово о пълкѹ игоревѣ. игорѧ сына свѧтъславлѧ. внѹка ольгова[1]) — памятник литературы Древней Руси, рассказывающий о неудачном походе русских князей во главе с Игорем Святославичем Новгород-северским на половцев в 1185 году. Текст «Слова…» ритмизован, но природа ритмизации и жанровая принадлежность самого произведения остаются неясными, а часто встречающееся в литературе определение «поэма» очень условно. «Слово» сочетает элементы «славы» и плача, фольклорные образы, христианские и языческие элементы. В его тексте чередуются сюжетное повествование, монологи героев, авторские лирические отступления с обзором истории Руси. Автор «Слова» очень неоднозначно относится к главному герою, Игорю Святославичу: прославляет его как храброго полководца, борющегося с врагами Руси и христианства, но в то же время осуждает за самовольный поход, приведший к поражению. Всё это делает «Слово» уникальным произведением, не имеющим аналогов в средневековой русской литературе. Специалисты находят отдельные параллели в других текстах (в частности, в «Задонщине»), которые объясняют влиянием «Слова».

О том, когда и как создавалось «Слово о полку Игореве», ничего не известно. Большинство учёных полагает, что оно было написано в последней четверти XII века, вскоре после описываемого события (часто датируется 1185 годом, иногда — одним—двумя годами позже). Сначала «Слово» могло предназначаться для исполнения на публику и только позже могло быть записано. О личности автора можно судить только по тем данным, которые заключены в тексте; учёные спорят о том, к какому сословию он мог принадлежать и из какой русской земли мог быть родом. Постоянно возникают гипотезы, отождествляющие автора с кем-либо из известных исторических деятелей (в том числе с Игорем Святославичем, Петром Бориславичем и др.), но все они признаются малоубедительными.

Текст «Слова», включённый в рукописный сборник XVI века, был случайно обнаружен в конце XVIII века Алексеем Мусиным-Пушкиным, а первая публикация состоялась в 1800 году. Рукопись вскоре погибла, и это наряду с уникальностью «Слова» стало поводом для гипотез о литературной мистификации. Многие скептики, наиболее авторитетный из которых — советский историк Александр Зимин, выдвигали версии о том, что «Слово» было создано в XVIII веке и выдано за памятник древнерусской литературы. Однако в современной науке подлинность этого произведения считается доказанной. Оно высоко оценивается с художественной и идейной точек зрения. Создано множеств переводов и поэтических вариаций на его тему, «Слово» повлияло на творчество Александра Пушкина, Николая Гоголя, Александра Блока и многих других поэтов и писателей, легло в основу ряда картин (в том числе Виктора Васнецова и Василия Перова), музыкальных произведений (самое известное — опера Александра Бородина «Князь Игорь»).

Открытие и первая публикация «Слова»[править | править код]

Единственная сохранившаяся рукопись «Слова» была обнаружена в конце XVIII века Алексеем Мусиным-Пушкиным — одним из самых известных и удачливых собирателей русских древностей. Сам коллекционер утверждал, что в конце 1780-х годов купил у бывшего настоятеля упразднённого к тому времени Спасо-Преображенского монастыря в Ярославле архимандрита Иоиля (Быковского) сборник, включавший, помимо «Слова», Хронограф Распространённой редакции, Новгородскую первую летопись младшего извода, «Сказание об Индийском царстве», «Повесть об Акире Премудром» и «Девгениево деяние»[2][3][4]. Быковский же изъял сборник из монастырской библиотеки и сделал в описи пометку о его уничтожении «за ветхостью и согнитием». Эта версия долго считалась общепринятой[5], однако в 1992 году тот самый сборник был найден в Ярославском музее, и «Слова» в нём не оказалось[6]. Появилась другая гипотеза, согласно которой Мусин-Пушкин, будучи обер-прокурором Синода, получил рукопись, содержавшую «Слово», из библиотеки Кирилло-Белозерского монастыря зимой 1791—1792 годов и присвоил его[7].

В 1797 году в печати (в гамбургском франкоязычном журнале «Spectateur du Nord») появилось первое сообщение об открытии «отрывка поэмы под названием: „Песнь Игоревых воинов“» и его предстоящем издании (написал его Николай Карамзин, подписавшийся NN[8]). «Отрывок» был опубликован отдельной книгой в Москве во второй половине 1800 года под названием «Ироическая пѣснь о походѣ на половцовъ удѣльнаго князя Новагорода-Сѣверскаго Игоря Святославича, писанная стариннымъ русскимъ языкомъ въ исходѣ XII столѣтія съ переложеніемъ на употребляемое нынѣ нарѣчіе». Книгу напечатали в сенатской типографии тиражом 1200 экземпляров. Это была билингва — текст подлинника (в нём появились знаки пунктуации и разбивка на слова[9][10]) с параллельным переводом на современный русский язык. «Слово» сопровождалось подстрочными примечаниями, вступительной заметкой «Историческое содержание песни» и «Поколенной росписью» русских князей. Издание готовилось под руководством Мусина-Пушкина как владельца рукописи. Алексей Малиновский перевёл «Песнь» и написал примечания, а Николай Бантыш-Каменский, по-видимому, подготовил к печати древнерусский текст. Учёные полагают, что издатели старались воспроизвести подлинник с максимально возможной точностью, но при этом хотели выдержать орфографическое единообразие, которого не могло быть в подлиннике; к тому же им приходилось учитывать правила современной орфографии[11][12]. Из текста исчезли йотированные гласные, юс малый и некоторые другие буквы, не использовавшиеся в русском алфавите к концу XVIII века[13].

Рукопись «Слова» хранилась во дворце Мусина-Пушкина на Разгуляе и погибла в огне московского пожара 1812 года[14][15]. В 1864 году в Государственном архиве была найдена копия древнерусского текста «Слова» с переводом и примечаниями, изготовленная Мусиным-Пушкиным для Екатерины II и содержащая множество расхождений с первым изданием (так называемая «Екатерининская копия»)[16]. Она была издана Петром Пекарским в том же году. Многие исследователи уверены, что всё общее в двух вариантах текста восходит к погибшему мусин-пушкинскому сборнику, но есть и возражения (в числе несогласных, например, Д. С. Лихачёв)[17].

Сохранились ещё и выписки из погибшей рукописи, сделанные Алексеем Малиновским, с замечаниями о ряде альтернативных прочтений оригинала (так называемые «бумаги Малиновского»), которые учитываются исследователями при подготовке изданий «Слова»[18]. Николай Карамзин включил в свою «Историю государства Российского» 17 выписок из «Слова», которые в ряде случаев отличаются от первого издания. Возможно, этот историк напрямую копировал текст мусин-пушкинского сборника, но полной уверенности в этом у современных учёных нет[19]. Тем не менее карамзинский текст приводится в комментариях ко всем научным изданиям «Слова»[8].

Известный фальсификатор Антон Бардин изготовил к 1815 году поддельный список «Слова» и даже смог продать его Малиновскому. Последний хотел на основании купленной рукописи подготовить новое издание, но палеограф Александр Ермолаев доказал, что бардинский список — фальшивка[20].

Историческая основа сюжета[править | править код]

Предыстория[править | править код]

В основе «Слова» лежат реальные события, которые произошли в 1185 году. При этом автор обращается и к предшествующей эпохе: он упоминает времена первых междоусобиц, говорит о войнах Ярославичей с Всеславом Полоцким (1060-е годы) и о вражде между Владимиром Мономахом и Олегом Святославичем (1070-е — 1090-е годы), в которой Олег прибегал к помощи половцев. Мономах смог на время укрепить единство Руси, но после его смерти (1125) и смерти его сына Мстислава Великого (1132) наступила эпоха феодальной раздробленности. Князья-Рюриковичи, закрепившиеся в разных русских землях, вели себя как независимые правители и постоянно воевали друг с другом, соперничая из-за Киева, контроль над которым обеспечивал формальное главенство[21]. Основными противоборствующими группировками были Ольговичи, правившие Черниговской землёй, и Мономашичи (разные ветви этой династии правили в Суздале, Смоленске, Переяславле и на Волыни), самостоятельную политику вели сильные галицкие князья, Ростиславичи, и потомки Всеслава, разделившие между собой Полоцкую землю.

Раздробленность не была исключительно негативным явлением. Она сопровождалась заметным экономическим прогрессом, бурным развитием городской жизни, расцветом ряда направлений культуры — архитектуры, иконописи, летописания, прикладного искусства. К тому же полного распада не произошло. Многие историки пишут в связи с этой эпохой о «федеративной монархии», о «коллективном сюзеренитете» наиболее сильных князей над «Русской землёй» в узком смысле этого понятия, то есть над Киевом, Переяславлем и частью Черниговской земли, либо о традиции дуумвирата — соправления в Киеве представителей двух соперничающих династий[22]. Разнообразные связи между княжествами сохранялись, идея Русской земли как единого целого была жива и внутри большой княжеской семьи, и в более широких слоях общества[21]. Единение признавалось необходимым в том числе для борьбы с половецкой опасностью, заметно усилившейся в 1170-х годах[23][24]. Князья совместно налаживали оборону и совершали превентивные походы в степь[25].

Большинство князей, правивших Русью в 1185 году, стало героями «Слова» или по крайней мере упоминается в нём. Игорь Святославич (внук Олега Святославича) княжил тогда в Новгороде-Северском как вассал своего двоюродного брата Ярослава Всеволодовича Черниговского. Родной брат Ярослава Святослав Всеволодович был великим князем киевским. Мнения учёных о том, какими были отношения между Игорем и его кузенами, расходятся: одни пишут о дружбе и сотрудничестве[26], другие — о скрытой враждебности, связанной, в частности, с дележом наследства Святослава Ольговича в 1164 году[27]. Вторым киевским князем был Рюрик Ростиславич из смоленской ветви Мономашичей — внук Мстислава Великого, товарищ Игоря по междоусобной войне 1169[28] года. Родной брат Рюрика, Давыд Ростиславич, был смоленским князем, а группа его двоюродных племянников (внуков Изяслава Мстиславича) княжила на Волыни. Самым известным из них стал впоследствии Роман Мстиславич или Роман Волынский. На юге с Волынью граничило сильное Галицкое княжество, которым правил Ярослав Владимирович Осмомысл, тесть Игоря Святославича. Святослав Всеволодович был связан узами свойства с князьями Полоцкой земли. Наконец, на крайнем северо-востоке, в Суздальской земле, самовластно княжил Всеволод Юрьевич Большое Гнездо, внук Владимира Мономаха, не пытавшийся получить киевский стол, но претендовавший на статус великого князя[29][30]. Под его влияние постепенно переходил Переяславль, которым правил Владимир Глебович, правнук Мономаха и соперник Игоря.

Масштабные междоусобные войны после 1181 года не велись. Для Южной Руси в этот период первоочередной задачей стала борьба с половцами — лукоморскими (приазовскими) во главе с Кобяком и донскими во главе с Кончаком. Весной 1184 года Игорь Святославич по приказу Святослава Киевского возглавил поход на Кончака, но его успехи оказались скромными из-за того, что Владимир Глебович в самый ответственный момент оставил армию. Летом того же года Святослав во главе большой коалиции князей разгромил Кобяка на Орели, покончив таким образом с угрозой со стороны лукоморских половцев. Игорь участвовать в этом походе отказался и предпринял сепаратный набег на степняков: он разграбил вежи, обратил в бегство встреченный отряд в 400 конников. В начале 1185 года Кончак двинул на Русь мощную армию с осадными орудиями. Святослав выступил ему навстречу, Ярослав Черниговский участвовать в походе отказался, а Игорь пошёл было на юг с войском, но, по данным летописца, заблудился в тумане и вернулся домой. В результате большая победа над половцами снова была одержана без северского князя. В апреле 1185 года киевский боярин Роман Нездилович совершил удачный набег на половецкие кочевья, а князь Святослав отправился в земли вятичей, чтобы собрать там армию и летом двинуться на Дон, для решающего боя с Кончаком. Однако в это самое время Игорь Святославич втайне от сюзерена начал самостоятельный поход в степь[31][32][33][34].

Поход и его последствия[править | править код]

Отправляясь на половцев, Игорь мог руководствоваться интересами своего княжества, открытого для набегов со стороны степи, эгоистичными устремлениями к славе и добыче, своими представлениями о княжеской чести и желанием участвовать в защите Руси[35] (мнения исследователей на этот счёт расходятся[36]). Неясно и то, какими были цели похода: одни учёные говорят о желании разграбить ближайшие кочевья, другие — о масштабных планах оттеснить половцев в Предкавказье, расширить границы Руси до устья Дона[37], восстановить контроль над Тмутараканью[35], утвердить независимый характер Северской земли[38]. Князь выступил из Новгорода-Северского 23 апреля 1185 года. Позже к нему присоединились младший брат Всеволод Трубчевский, племянник Святослав Ольгович Рыльский, старший сын Владимир Путивльский; возможно, с Игорем были ещё двое сыновей, Олег и Святослав. В помощь ему Ярослав Черниговский прислал отряд ковуев во главе с Ольстином Олексичем[39]. В общей сложности собралось войско, насчитывавшее, по мнению большинства историков, от 4 до 9 тысяч человек (есть и мнения в пользу большей численности). Оно двинулось на юго-восток, к Дону, в земли, контролировавшиеся ханами Кончаком и Гзой[37].

В пути, 1 мая, армия Игоря стала свидетельницей солнечного затмения, воспринятого как дурной знак. По-видимому, сразу после этого она перешла Северский Донец, а потом и Оскол. О дальнейшем маршруте нет никакой точной информации. У реки Сальница (надёжно не локализована) разведчики сообщили о близости множества половцев, готовых к бою, и предложили либо напасть не медля, либо повернуть домой, «яко не наше есть веремя». Игорь отверг второй вариант, сказав, что, если вернуться без боя, «сором… будеть пуще и смерти»[40][41]. Войско шло, не останавливаясь, всю ночь. На следующий день у реки Суюрлий оно столкнулось с передовыми силами врага и легко обратило их в бегство, захватив много пленников и другую добычу. Согласно Ипатьевской летописи, Игорь хотел сразу после боя двинуться в сторону дома, но был вынужден остановиться на отдых, а утром его армия уже была окружена превосходящим по численности врагом, собравшимся со всей степи. Лаврентьевская летопись сообщает, что русичи остановились у Суюрлюя на целых три дня и хотели идти дальше[42]. «А ноне поидем по них [половцев] за Дон и до конца избьемь их, — говорили воины Игоря, согласно этому источнику. — Оже ны будет ту победа, идем по них и луку моря, где же не ходили ни деди наши, а возмем до конца свою славу и честь». Большинство учёных уверено в правдивости данных об одной ночёвке[37][43].

Оказавшись в окружении, русичи попытались прорваться к Донцу. О деталях сражения, шедшего, по разным данным, полтора или даже три дня, почти ничего не известно. Игорь, раненный в руку, попал в плен, когда пытался остановить побежавших ковуев и лёгкую конницу. Основным силам русичей, по-видимому, пришлось спешиться, они были прижаты к воде и частично перебиты, а частично пленены[44][45]. Всего, по данным Татищева, в плен попали 5 тысяч человек, включая всех князей, а спастись смогли всего 215[37]. Таким образом, русская армия была уничтожена практически полностью. Половцы тут же двинулись в набег: Гза — на оставшуюся беззащитной Северскую землю, а Кончак — на Переяславль. Обширные земли на левобережье Днепра были разграблены[46][47].

Игорь Святославич в плену пользовался относительной свободой. Вскоре он бежал благодаря помощи «половчина» по имени Лавор (учёные датируют это событие первой половиной лета 1185 года[48] или, точнее, концом июня[49])[50] и за 11 дней добрался до окраинного русского города Донец. Князь вернулся в свой Новгород-Северский, после чего поехал в Чернигов и далее в Киев на переговоры о восстановлении единой системы обороны против степи[51]. По-видимому, переговоры эти прошли успешно[52]. Однако из-за ослабления Северской земли русским князьям пришлось отказаться от наступательной тактики в борьбе с половцами[23].

В последующие годы Игорь продолжал княжить в Новгороде-Северском, с переменным успехом воевал со степняками, участвовал во внутрирусских делах. По некоторым данным, после смерти Ярослава Всеволодовича в 1198 году Игорь стал князем в Чернигове, где и умер в 1201 или 1202 году[53][54]. Впрочем, многие учёные считают эти данные сомнительными[40].

Содержание[править | править код]

«Слово о полку Игореве» имеет очень сложную структуру. Автор постоянно переходит от темы к теме, от одного героя к другому, от настоящего к прошлому. Рассказ о событиях 1185 года перемежается с авторскими отступлениями, историческими экскурсами, размышлениями и лирическими вставками. При всём этом «Слово» представляет собой с композиционной точки зрения единое целое, подчинённое общему замыслу[55].

Название[править | править код]

Полностью произведение называется Слово о пълку Игореве, Игоря сына Святъславля, внука Ольгова. Это название взято из единственной сохранившейся рукописи[56], и большинство исследователей уверено в том, что оно авторское или по крайней мере современное созданию «Слова»[57]. Существует и гипотеза о том, что термин «слово», распространённый в средневековой русской литературе как жанровое определение, появился в названии позже, а первый вариант был короче — О пълку Игореве[58]. Лексема полк (в названии пълк, далее в тексте — плъкъ, пълкъ) здесь имеет сразу несколько значений: это и воинское подразделение, и ополчение, то есть «вооружённый народ», и поход, и бой[59].

Зачин[править | править код]

«Слово» начинается с обращения автора к своим читателям и слушателям («братии»). «Не лепо ли ны бяшет, братие, — говорит автор, — начяти старыми словесы трудных повестий о пълку Игореве»[60]. В большинстве изданий эта фраза выглядит как риторический вопрос, «Не следует ли начать?», с предполагаемым утвердительным ответом. Однако в первом издании здесь стоял восклицательный знак, и некоторые комментаторы, начиная с Александра Пушкина, видели в написанном прямо противоположный смысл: «Неприлично было бы начать»[61]; существует и гипотеза о том, что эта фраза отражает колебания автора. Понимание текста затрудняется из-за незнания того, что имеется в виду под «старыми словесами» (старый язык, старый жанр, старый стиль, изложение в соответствии с источниками[57]) и «трудными повестями»[62] («трудный» может означать «скорбный» или «воинский, ратный», либо и то, и другое[63]).

Далее автор противопоставляет свой стиль стилю «вещего» Бояна, не упоминающегося в других литературных источниках (кроме «Задонщины», где явно произошло заимствование из «Слова»). Большинство исследователей полагает, что это существовавший в реальности певец. Судя по зачину «Слова», он посвящал песни «старому Ярослову, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю пред пълкы Касожьскыми, красному Романови Святъславличю»[64], а значит, жил в XI веке[65][66]. Автор «Слова» хочет рассказывать о полку Игореве «по былинамь сего времени, а не по замышлению Бояню»[67], но в чём именно заключается противопоставление, неясно. Одни исследователи полагают, что речь идёт о большей правдивости, без вымысла и восхвалений князей («былина» — достоверное описание), другие — о противостоянии жанров воинской повести и придворной песни, третьи — о прозе в «Слове» и поэзии у Бояна[62].

Вопрос о границах зачина остаётся открытым. По содержанию со вступлением связан ещё один фрагмент[62], немного ниже, в котором автор представляет, как написал бы «Слово» Боян[68]. «О Бояне, соловию стараго времени! — пишет он. — Абы ты сиа плъкы ущекотал, скача славию по мыслену древу, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища в тропу Трояню чрес поля на горы. Пети было песь Игореви, того (Олга) внуку. Не буря соколы занесе чрез поля широкая; галици стады бежать к дону великому; чили въспети было вещей Бояне, Велесовь внуче!»[69].

Описание похода[править | править код]

Описанное в «Слове» затмение произошло 1 мая 1185 года

Игорь Святославич, согласно «Слову», «истягну умь крепостию своею, и поостри сердца своего мужеством»[70], собираясь в поход в степь. Увидев солнечное затмение, он обращается к войску с речью, в которой говорит о своём желании «испити шеломомь Дону» и о том, что «луцеж бы потяту быти, неже полонену быти»[71]. Под «полоном» в древнерусском языке имелось в виду пленение вторгнувшимся врагом; таким образом, Игорь здесь противопоставляет геройскую гибель в степи ожиданию захватчика на своей земле[72]. Этот эпизод сразу придаёт тревожную окраску всему повествованию: затмение — дурной знак, и князь, понимая это, сознательно выступает против сил природы и против самой судьбы[73]. Он дожидается своего «мила брата Всеволода», который в «Слове» почти всегда упоминается с эпитетом Буй Тур («дикий бык»; возможно, это прижизненное прозвище[74]). Всеволод, поддерживая желание Игоря скорее выступать, напоминает ему о семейной славе («оба есве Святъславличя») и рассказывает, что его люди уже готовы[75]. «А мои ти Куряни сведоми к мети, под трубами повити, под шеломы възлелеяны, конець копия въскръмлени, пути имь ведоми, яругы им знаеми, луци у них напряжени, тули отворени, сабли изъострени, сами скачють акы серыи влъци в поле, ищучи себе чти, а Князю славе».

Наконец, Игорь вступает «в злат стремень»[76], то есть отправляется в поход[77]. В пути русское войско сталкивается с новыми зловещими предзнаменованиями: ночь стонет «грозою птичь», звери свистят, див кричит с вершины дерева. Вести о походе разносятся далеко вглубь степей до самого моря — к Сурожу, Корсуню и Тмутаракани. Автор «Слова» рассказывает о том, как половцы стекаются к Дону, как стонут в ночной степи телеги, как орлы своим клёкотом созывают зверей к русскому войску — глодать кости мертвецов после будущего сражения[78]. Уже на следующий день русичи «великая поля чрьлеными щиты прегородиша». Они легко разбивают врага, захватывают богатую добычу — рабынь, золото, драгоценные ткани — и останавливаются на отдых: «Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо далече залетело»[79]. Тем временем половцы собираются с силами. В повествовании появляются ханы Кончак и Гза, которые на следующий день окружают русичей на берегу реки Каялы, причём в авторском описании вражеское наступление сливается с разгулом природных стихий[80]. «Се ветри, Стрибожи внуци, веют съморя стрелами на храбрыя плъкы Игоревы! земля тутнет, рекы мутно текуть; пороси поля прикрывают; стязи глаголют, Половци идуть от Дона, и от моря, и от всех стран. Рускыя плъкы отступиша…».

Русичи принимают бой. В центре внимания автора оказывается на время Буй-тур Всеволод, который храбро бьётся с врагом. Похвала князю переходит в упрёк: он забыл не только о своих ранах, но и о феодальной чести (речь про отправку в поход без ведома сюзерена), о «животе» (по-видимому, о благосостоянии своего княжества, которое скоро останется без защиты и будет разграблено), о красавице-жене Глебовне (последняя олицетворяет мирное начало, противостоящее бессмысленным войнам). Эпизод с Всеволодом заставляет автора вспомнить времена усобиц, «плъци Олговы», когда Олег Святославич в борьбе за отцовское наследство «мечем крамолу коваше, и стрелы по земли сеяше». Возникает трагическая картина опустошения Руси[81]: «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами; погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, в Княжих крамолах веци человекомь скратишась. Тогда по Руской земли ретко ратаеве кикахуть: н часто врани граяхуть, трупиа себе деляче». Здесь же упоминается союзник Олега Борис Вячеславич, погибший на Нежатиной Ниве в 1078 году: этого князя слава «на канину зелену паполому постла», то есть уложила на траву, ставшую зелёным погребальным покрывалом[82][83]. Произошло это, согласно «Слову» и вопреки данным других источников, на той же Каяле, и благодаря такой детали возникают параллели между двумя битвами, несчастливыми для Руси[84].

Теперь повествование возвращается к сражению с половцами. Не сообщая никаких подробностей, автор рисует картину гибели русского войска, причём уподобляет битву свадебному пиру[85][86]. «Бишася день, бишася другый: третьяго дни к полуднию падоша стязи Игоревы. Ту ся брата разлучиста на брезе быстрой Каялы. Ту кроваваго вина недоста; ту пир докончаша храбрии Русичи: сваты попоиша, а сами полегоша за землю Рускую. Ничить трава жалощами, а древо стугою к земли преклонилось». Вместе с природой судьбу игорева войска оплакивает и сам автор, упоминая плач русских жён, Карну и Жлю (вероятно, языческих погребальных богов)[87][88]. «О! далече зайде сокол, птиць бья к морю, — пишет он, — а Игорева храбраго плъку не кресити»[89].

«Злато слово»[править | править код]

От битвы на Каяле автор «Слова» снова обращается к теме усобиц и княжеского эгоизма, ставшего причиной поражений и упадка Руси. «Рекоста бо брат брату: се мое, а то моеже; и начяша Князи про малое, се великое млъвити, а сами на себе крамолу ковати: а погании с всех стран прихождаху с победами на землю Рускую». Игорю автор противопоставляет «грозного» Святослава Киевского, который своими победоносными походами «наступи на землю Половецкую». Действие переносится в Киев. Святослав видит зловещий сон, в котором его одевают в погребальные одежды, а на грудь ему сыпят жемчуг (символ слёз); проснувшись, он узнаёт от бояр о поражении Игоря, о том, что половцы уже «прострошася по Руской земли», что восточные страны радуются их победе, а «готския красныя девы» на берегу моря, торжествуя, «поют время Бусово, лелеют месть Шароканю»[90] и звенят русским золотом. Тогда князь «изрони злато слово слезами смешено»[91]. Обращаясь к двоюродным братьям, Игорю и Всеволоду, он упрекает их в самонадеянности и излишней любви к славе, подтолкнувших к самостоятельному походу, говорит о ведении войны без чести[92] и восклицает: «Се ли створисте моей сребреней седине!»[93].

Святослав, по его словам, уже не видит «власти сильнаго, и богатаго и многовои брата… Ярослава с Черниговьскими былями, с Могуты и с Татраны и с Шельбиры, и с Топчакы, ис Ревугы, и с Ольберы». Смысл этого утверждения не вполне ясен: князь либо считает, что Ярослав плохо контролировал своих непосредственных вассалов (Игоря и Всеволода)[94], либо сожалеет о потере лёгкой конницы, отправленной Ярославом на помощь Игорю и погибшей на Каяле («были», «могуты» и т. д., согласно этой версии, — названия союзных Руси тюркских племён, поставлявших своих воинов для охраны границ)[95]. Святослав говорит, что смог разбить половцев, так как уподобился соколу, защищавшему собственное гнездо; однако другие князья ему не помогают, и это значит, что для Руси начались плохие времена[96]. Он уже видит, как изранен в бою с вторгшимся на Русь врагом Владимир Глебович Переяславский[97].

Большинство учёных полагает, что на словах Святослава «Туга и тоска сыну Глебову»[98] «злато слово» заканчивается: дальнейшее обращение к ряду князей с призывом помочь в защите Руси от опасности автор произносит от своего имени, не вкладывая его в уста персонажа[99][100]. Есть и мнение о том, что к князьям обращается Святослав[101][102]; по альтернативной версии, даже слова о Владимире — уже авторская ремарка[103][104][105].

Обращение к князьям[править | править код]

О том, как формировалась последовательность князей в обращении, у исследователей нет единого мнения. Одни считают, что автор «Слова» ранжировал князей по их влиятельности и формальному старшинству[106], другие — что он руководствовался географическим принципом, начав с крайнего северо-востока[107]. В этом месте «Слова» названы (отдельно или целыми группами) все ключевые русские правители конца XII века, причём обращения в их адрес — это неизменно смесь восхваления за доблесть и силу и укора за то, что они забыли об общем деле, защите Руси[102].

Всеволод Большое Гнездо

Адресат первого обращения — владимирский князь. «Великый Княже Всеволоде! — взывает автор, — не мыслию ти прелетети издалеча, отня злата стола поблюсти? Ты бо можеши Волгу веслы раскропити, а Дон шеломы выльяти. Аже бы ты был, то была бы Чага по ногате, а Кощей по резане. Ты бо можеши посуху живыми шереширы стреляти удалыми сыны Глебовы». Здесь на языке метафор описываются политическая и военная мощь Владимирского княжества. Образы, связанные с Волгой и Доном, характеризуют многочисленность войска Всеволода и его способность покорить все земли вдоль этих рек. «Сыны Глебовы» — пятеро братьев-князей из Рязанской земли, послушные вассалы Всеволода («шереширы», то есть живые орудия)[108], участвовавшие в его успешном походе на волжских болгар в 1184 году[109]. «Кощеи» и «чаги» — рабы и рабыни[110], стоившие в реальности не мелкую монету за человека, а сумму в несколько сот раз большую; таким образом, автор обращения говорит, что, если бы Всеволод заинтересовался делами Южной Руси, этот регион ждало бы фантастическое благоденствие[29][111].

Исследователи обращают внимание на тот факт, что автор «Слова» именует Всеволода «великим князем»[102] (такой титул был присвоен владимирскому правителю только в 1185 году и только во Владимирском летописце), а Киев — его «отним столом». Трактовка этого обращения в диапазоне от предложения захватить Киев до просьбы просто подумать о судьбе русской столицы стала предметом научной дискуссии[29].

Ростиславичи

«Буй Рюриче и Давыде», которые далее появляются в тексте, — братья Рюрик Ростиславич Киевский («Буй» — неистовый[112]) и Давыд Ростиславич Смоленский[113]. «Не ваю ли злачеными шеломы по крови плаваша? — спрашивает их автор. — Не ваю ли храбрая дружина рыкают акы тури, ранены саблями калеными, на поле незнаеме?». Смысл этих слов остаётся не вполне ясным. Некоторые учёные пишут, что «Слово» восхваляет доблесть дружин двух князей, Б. А. Рыбаков говорит о намёке на поражение Давыда и Рюрика от половцев в 1177 году[114][115], Ю. В. Подлипчук — о намёке на отказ Давыда участвовать в защите Южной Руси в 1185 году[116]. Смоленский князь обычно уклонялся от борьбы со степняками, а Рюрик принял участие в ряде походов[117][118]. Теперь автор «Слова» просит их: «Вступита Господина в злата стремень за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святславлича!».

Ярослав Осмомысл

Следующий князь — Ярослав Владимирович Галицкий, который только в «Слове» упоминается под прозвищем Осмомысл[116] — «мудрый за восьмерых», «имеющий множество забот»[119] или «одержимый восемью грехами»[120]. Это тесть Игоря Святославича, и автор «Слова» подчёркивает его могущество[121]. Ярослав сидит на «златокованнѣмъ столѣ» (намёк на богатство), «подпер горы Угорскыи своими железными плъки, заступив Королеви путь» (речь об эффективной обороне Карпат от венгров[122] с использованием катапульт[121] или каменных глыб, скатываемых с гор[123], — «меча времены чрез облаки»). Он «затвори в Дунаю ворота…, суды рядя до Дуная»; таким образом, автор дважды подчёркивает, что власть Осмомысла простирается до Дуная, ставя там предел влиянию венгров[123] и Византии[121]. Эта власть распространяется и на восток, так как Ярослав «оттворяеши Киеву врата» (здесь речь об участии князя в междоусобицах на стороне Мстислава Изяславича)[121].

«Ты, — говорит автор „Слова“ Ярославу, — стреляеши с отня злата стола Салтани за землями», и здесь многие историки видят указание на участие галичан в Третьем крестовом походе (Салтан — султан Саладин[117])[121]. За этим следует просьба: «Стреляй Господине Кончака, поганого Кощея за землю Рускую, за раны Игоревы буего Святславлича». «Стрелять» здесь означает не идти самому, а прислать войско[124].

Волынские князья

От Галича автор «Слова» обращается к соседней Волыни. Следующие адресаты обращения — «Буй Романе и Мстиславе»: Роман Мстиславич, княживший в 1185 году во Владимире-Волынском, и либо Мстислав Владимирович Дорогобужский, либо Мстислав Ярославич Пересопницкий, либо Мстислав Всеволодович Городенский[125][126]. Обращаясь то к обоим сразу, то к кому-то одному (Д. С. Лихачёв уверен, что к Роману[127]), автор говорит, что дружины этих князей, живущих на границе с Польшей, вооружены и снаряжены на западный манер («суть бо у ваю железныи папорзи под шеломы латинскими»), что пред ними склонились многие враги[128][129]: «Хинова, Литва, Ятвязи, Деремела, и Половци сулици своя повръгоща, а главы своя поклониша под тыи мечи харалужныи».

В этом месте автор ненадолго отвлекается на горестные мысли о поражении Игоря и о том, что половцы, торжествуя победу, уже «гради поделиша» по рекам Рось и Сула. Дон созывает на войну русских князей, и «Олговичи храбрыи Князи доспели на брань». Одни исследователи полагают, что здесь имеется в виду несчастливый поход Игоря[130], другие — что речь о младших Ольговичах, сыновьях Святослава Всеволодовича, успевших после Каялы прикрыть часть Северской земли от набега[131].

Теперь автор обращается к целой группе князей: «Инъгварь и Всеволод, и вси три Мстиславичи, не худа гнезда шестокрилци». Точного понимания того, о ком здесь речь, у учёных нет. Предположительно первые двое — луцкие князья Ингварь и Всеволод Ярославичи, а Мстиславичи-«шестикрыльцы» (по разным версиям, определение, связанное с соколами[132] или с серафимами[133][134]) — либо ещё трое сыновей Ярослава Луцкого, либо сыновья Мстислава Изяславича Киевского (включая Романа, уже упоминавшегося отдельно)[135][136], либо сыновья Мстислава Ростиславича Храброго[134]. По ещё одной версии, это двое сыновей Мстислава Изяславича (Святослав Червенский и Всеволод Белзский) и один сын Ярослава Луцкого, Изяслав Шумский[137]. Автор «Слова» просит всех этих князей «загородить полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую».

О Всеславе и Всеславичах[править | править код]

Некоторые исследователи не считают частью обращения к князьям ту часть «Слова», в которой речь заходит о Полоцкой земле[138]. Над этим регионом, не граничащим со степью, нависла литовская опасность, и автор проводит параллели с югом: как Сула перестала быть преградой для половцев, так и Двина не отделяет больше Русь от Литвы. Местные князья воюют друг с другом, и только один из них, Изяслав Василькович (упомянут лишь в «Слове»[139][134][140]), дал решительный отпор врагу[141]. Он «позвони своими острыми мечи о шеломы Литовския; притрепа славу деду своему Всеславу, а сам под чрълеными щиты на кроваве траве притрепан Литовскыми мечи… Един же изрони жемчюжну душу из храбра тела, чрес злато ожерелие»[142].

Этот эпизод должен показывать всю пагубность усобиц: Изяслав вышел на бой с врагом один («Не бысь ту брата Брячяслава, ни другаго Всеволода»), потому и потерпел поражение. Между тем именно полоцкие князья стали инициаторами первых междоусобных войн[143]. Их предок, Всеслав Брячиславич, противопоставил своё княжество остальной Руси, следствием чего стало его отчуждение, а потом — беззащитность перед внешней угрозой. Теперь беззащитными могут стать и южные земли. Автор «Слова» восклицает: «Ярославе, и вси внуце Всеславли уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени; уже бо выскочисте из дедней славе». По мнению Д. С. Лихачёва, это призыв о примирении, обращённый к двум основным ветвям династии Рюриковичей — к потомкам Всеслава и потомкам Ярослава Мудрого[144]. Б. А. Рыбаков эту версию поддержал[145], а О. В. Творогов уверен, что такой призыв не актуален для конца XII века[146]. По одной из альтернативных гипотез, речь здесь идёт об одной конкретной ситуации 1181 года, и Ярославе — это черниговский князь Ярослав Всеволодович[147].

Далее следует поэтический комментарий к биографии Всеслава Брячиславича, смысл которого ясен не полностью. Вопреки историческим реалиям, в «Слове» князь сначала получает власть над Киевом (1068) и только потом терпит поражение на Немиге (1067)[148]. Быстрота его передвижений и (по одной из версий) представления о нём как князе-волхве, князе-оборотне, поборнике языческих традиций дают автору повод, чтобы говорить, будто Всеслав за ночь преодолевал путь от Киева до Тмутаракани, «великому хръсови влъком путь прерыскаше»; будто он в Киеве слышал, как звонят к заутрене в Полоцке[149][150].

Судьба князя, вынужденного всю жизнь воевать и скитаться, подталкивает автора «Слова» к новым размышлениям о судьбе Руси. Он вспоминает эпоху единства, сравнивая её с современностью, когда даже братья (Давыд и Рюрик) не могут вместе действовать против общего врага. «О! — говорит он, — стонати Руской земли, помянувше пръвую годину, и пръвых Князей»[151].

Плач Ярославны[править | править код]

В. Г. Перов. «Плач Ярославны». Картина 1881 года

От политических тем автор «Слова» переходит к личным, от плача о судьбе Русской земли — к плачу о судьбе одного человека. Он слышит голос Ярославны, жены Игоря: «полечю, рече, зегзицею по Дунаеви; омочю бебрян рукав в Каяле реце, утру Князю кровавыя его раны на жестоцем его теле». В этих словах учёные видят желание княгини мысленно быть рядом с мужем, который в её представлении лежит на поле битвы раненый или даже убитый. Ярославна хотела бы превратиться в птицу (зегзица — это, по разным версиям, чайка, кукушка, чибис, горлица, ласточка[152]), набрать на Дунае живой воды (в другой версии Дунай — эпическое наименование реки как таковой), прилететь к Игорю и вернуть его к жизни[153]. В связи с этим исследователи отмечают, что автор «Слова» воспринимал плен на символическом уровне как смерть. Плач Ярославны, который мог трактоваться как заклинание, помог Игорю бежать из плена и вернуться таким образом в мир живых[154].

Плача по мужу, Ярославна сочувствует и всем его воинам. Во второй части «Плача» она стоит на стене Путивля (возможно, потому что этот город ближе к степи, чем Новгород-Северский[155]) и обращается за помощью и сочувствием к силам природы — ветру, Днепру и Солнцу. Ветер («ветрило») княгиня упрекает за то, что тот во время битвы дул навстречу русскому войску, меча на него вражеские стрелы. «Чему Господине мое веселие по ковылию развея?» — спрашивает Ярославна. «Светлое и тресветлое Солнце» виновато в том, что жаждой согнуло русичам луки, горем заткнуло колчаны («в поле безводне жаждею имь лучи съпряже, тугою им тули затче»). Днепру Словутичу княгиня напоминает, как он «лелеял еси на себе» корабли Святослава Всеволодовича во время похода на Кобяка[156], а потом просит реку: «възлелей господине мою ладу к мне, а бых неслала к нему слез на море рано»[154][157].

Бегство Игоря из плена[править | править код]

Природа откликнулась на мольбы Ярославны и помогла Игорю бежать на Русь. Автор «Слова» даёт поэтизированное описание побега с минимумом фактических данных: Овлур свистом даёт князю сигнал с другого берега Дона, тот переплывает реку, вскакивает на коня и скачет к излучине Донца, причём во время бегства превращается в разных зверей и птиц[50]. «Игорь Князь поскочи горнастаем к тростию, и белым гоголем на воду; въвръжеся на бръз комонь, и скочи с него босым влъком, и потече к лугу Донца, и полете соколом под мьглами избивая гуси и лебеди, завтроку, и обеду и ужине». Донец обращается к Игорю, выражая ему своё сочувствие. Князь благодарит реку за помощь и противопоставляет Донцу Стугну — реку, которая, «худу струю имея», погубила во время сражения с половцами в 1093 году юного князя Ростислава Всеволодовича[158].

Тем временем Гзак и Кончак пускаются в погоню. Природа остаётся на стороне Игоря: птицы молчат, и только дятлы в приречных зарослях своим стуком указывают Игорю путь. Ханы смиряются с бегством князя. Они спорят о том, как поступить с его сыном Владимиром. «Аже сокол к гнезду летит, соколича ростреляеве своими злачеными стрелами», — предлагает Гзак. По мнению Кончака, лучше опутать «соколича» «красною дивицею» — но Гзак отвечает, что в этом случае и «соколич», и «девица» уйдут на Русь, а русские войска снова появятся в степи. Известно, что Кончак в самом деле женил Владимира Игоревича на своей дочери и отпустил его[159][160].

В заключительной части «Слова» автор пишет о возвращении Игоря в Киев, на радость окрестным странам и городам[161]. «Солнце светится на небесе, Игорь Князь в Руской земли. Девици поют на Дунаи. Вьются голоси чрез море до Киева. Игорь едет по Боричеву к святей Богородици Пирогощей». Провозглашается слава князьям и их дружине, ходившей походом «за христьяны на поганыя плъки». Таким образом, «Слово» получает оптимистичный и торжественный финал[162]. Многие исследователи считают это закономерным[163], но существуют мнения о том, что «Слово» осталось недописанным, что концовка была утеряна, что финальная часть текста в том виде, в каком он сохранился, дописана позже другим автором[164].

Проблема жанра[править | править код]

Жанровая принадлежность «Слова» остаётся неопределённой. Сам автор называет своё произведение «песнью», «словом», «повестью»[165]. Термин «песнь» использовали некоторые авторы конца XVIII — начала XIX века (М. М. Херасков, Карамзин, В. Т. Нарежный и др.), имевшие в виду поэтическое произведение, которое поётся под музыку (в этом случае под аккомпанемент гуслей). Встречалось и определение «поэма». Однако попыток выработать чёткую терминологию ещё не было: исследователи только констатировали поэтичность «Слова», при этом имея в виду образный стиль, но не ритмику. Филолог Н. Ф. Грамматин даже чётко заявил, что «Слово» написано прозой[166].

Предпринимались попытки поставить «Слово» в один ряд с произведениями некоторых литературных и фольклорных жанров: оссианическими поэмами (Карамзин), исландскими сагами (М. П. Погодин), скальдической поэзией (Й. Добровский, А. Мицкевич, Ф. И. Буслаев), народными южнорусскими и западнославянскими песнями (М. А. Максимович)[166], былинами (А. И. Никифоров даже заявил в статье, опубликованной в 1940 году, что «Слово» — «самая настоящая былина XII века»). В связи с этим звучали разные мнения о фольклорном и литературном началах «Слова»: его называли памятником устной поэзии, особого рода исторической поэмой, тесно связанной с народными песнями, образчиком «дружинного искусства», противостоящего искусству «народному», явно «книжным» произведением с несвойственной для фольклора назидательностью. Е. В. Барсов полагал, что «Слово» написано «по приемам искусственного витийства, с предисловиями, вводными повествованиями, с лирическими рассуждениями и заключениями», в силу этого радикально отличаясь от фольклора «по идее, складу и языку»[167]. Существует и мнение о том, что изначально «Слово» могло быть устным памятником, а позже, при записи, было доработано[166].

Последовательное обсуждение проблемы жанра началось в середине XX века, когда И. П. Ерёмин предположил, что «Слово» — образец «политического торжественного красноречия». Л. А. Дмитриев поддержал эту гипотезу, В. И. Абаев выдвинул альтернативную, согласно которой основная часть «Слова» восходит к «мужскому погребальному плачу». Эпизод с Ярославной, по Абаеву, — это «малый женский плач», а обращения к князьям — более поздние «примитивные включения», диссонирующие с основной частью. А. А. Назаревский высказался против такого рода гипотез, устанавливающих тесные границы для «литературного памятника исключительного художественного своеобразия»[166].

Согласно распространённой к началу XXI века точке зрения, «Слово» не может быть причислено ни к одному конкретному жанру. В древнерусской литературе нет чётких аналогов ему, но есть другие произведения, находящиеся на стыке жанров: «Повесть временных лет», «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о погибели Русской земли»[166].

В культуре Древней Руси[править | править код]

«Слово о полку Игореве» имеет много параллелей в литературе Древней Руси и народной словесности. В летописях встречаются соответствующие выражения, как и в переводных славяно-русских повестях, хрониках и т. п. С русской народной словесностью «Слово о полку Игореве» имеет много общего, начиная с внешних средств выражения (эпитетов, сравнений, параллелизма и проч.) до образов природы, снотолкований, причитаний, запевов, заключений, изображения смерти и пр. В сюжетном отношении, вплоть до многих конкретных деталей, к «Слову» очень близок созданный примерно в одно время с ним рассказ Ипатьевской летописи о походе Игоря, хотя направление влияния дискуссионно.

Вместе с тем «Слово о полку Игореве» как целое, с его сложной поэтической символикой, смелыми политическими призывами к князьям, языческой образностью, пёстрой композицией, необычным бессоюзным синтаксисом в значительной степени стоит особняком в древнерусской литературе и книжности, если не считать подражание XV века — «Задонщину», включающую в себя мозаику из огромного количества заимствованных пассажей «Слова» (но и в ней, например, нет имён языческих богов). Исследователи обычно сближают «Слово» со светской «княжеской» культурой ранней Руси, следы которой немногочисленны (в литературе к ней можно отчасти отнести Моление Даниила Заточника), с фольклором, с европейской скальдической литературой. Иногда предполагают, что «Слово» — случайно уцелевший осколок большой традиции, в которой существовало много подобных произведений (ср. упоминаемое в нём творчество Бояна).

Следы отдельных мотивов «Слова о полку Игореве» (Буй-тур Всеволод как лучник, Роман и Мстислав, вступающие «в злата стремени») ряд исследователей видит в знаменитых миниатюрах Радзивилловской летописи (XV век, но в основе миниатюры представляют собой копии более ранних иллюстраций). Существенно, что отмеченные мотивы отсутствуют в тексте как самой Радзивилловской летописи, так и, например, Ипатьевской, содержащей очень подробную повесть о походе Игоря.

Помимо «Задонщины» (текста северо-восточного происхождения) и, в меньшей степени, других памятников куликовского цикла, где также есть близкие к «Слову» обороты (Сказание о Мамаевом побоище, летописные повести о Куликовской битве), следом знакомства древнерусских книжников последующих веков со «Словом» является несколько изменённая цитата из него в приписке писца Домида в Псковском «Апостоле» 1307 года: При сих князех сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша, въ князех которы, и веци скоротишася человеком (ср. «Слово»: Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, въ княжихъ крамолахъ вѣци человѣкомь скратишась).

Возможно, именно список, находившийся в начале XIV века во псковском Пантелеймоновом монастыре, два века спустя послужил протографом для Мусин-Пушкинской рукописи: в дошедшем до нас тексте филологи выделяют псковские диалектные черты. Переписчик Мусин-Пушкинской рукописи (как и авторы и редакторы «Задонщины») уже многого не понимали в «Слове» и вносили в текст разного рода искажения. В целом можно сказать, что «Слово о полку Игореве» оставалось относительно мало известным текстом для позднего русского Средневековья, что было связано с его жанровой и содержательной необычностью. Некоторый всплеск интереса к нему был связан с Куликовской битвой и желанием воспеть исторический «реванш» Руси над кочевниками, поражение от которых изображено в «Слове».

Оценки[править | править код]

Известный российский историк С. О. Шмидт, говоря о «Слове о полку Игореве», отмечает, что

Следует особо указать и на то, что едва ли можно назвать другой памятник отечественной литературы (во всяком случае до времени творчества Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского), в изучение которого внесли бы такой серьёзный вклад и иностранные учёные (это чётко прослеживается по «Энциклопедии „Слова о полку Игореве“»). А это имело немалое значение вообще для закрепления интереса к истории и культуре России в зарубежной научной литературе и в общественном мнении.[168]

Вопрос территориального происхождения и авторства[править | править код]

«Слово о полку Игореве» имеет предположительно южнорусское происхождение, возможно, даже киевское. Подобные предположения вытекают из заключения «Слова», из восторженного отношения автора к великому князю киевскому Святославу, из любви к Киеву, к его горам. Поэтические описания природы степей у Дона и Донца (современные Северский Донец и Уды) создают впечатления о близком знакомстве автора с этими местами. Текст «Слова» говорит также о том, что автор хорошо знаком не только с Киевом, но и с другими русскими землями — княжествами.

На протяжении всех двух веков со времени публикации «Слова» выдвигаются гипотезы о том, кто (конкретное лицо или круг лиц) мог бы быть его автором. Практически все известные по летописи деятели конца XII века назывались в качестве возможных кандидатур. В СССР со своими версиями выступали не только филологи и историки, но также и многочисленные любители (писатели, такие как Алексей Югов, Олжас Сулейменов или Игорь Кобзев и популяризаторы).

«Слово» — слишком необычный и сложный текст, чтобы по нему можно было уверенно судить о тех или иных свойствах его автора или сравнивать его с другими текстами той эпохи. Одни исследователи считали, что тон обращений автора к князьям указывают на то, что он сам был князем или членом княжеской фамилии (в частности, назывались имена самого Игоря, Ярославны, Владимира Игоревича и ряда других князей, включая крайне малоизвестных); другие, напротив, утверждали, что князь не мог называть князя «господином». По-разному оценивались и политические симпатии автора (одни считают, что он воспевает Игоря и принадлежит к его черниговскому клану, другие — что он осуждает его авантюру и симпатизирует потомкам Мономаха), и его территориальное происхождение (псковские черты в языке «Слова», скорее всего, говорят не об авторе, а о переписчике XV века). Выдвигалась версия, что часть текста написана одним автором, другая часть — иным. Особую линию рассуждений на эту тему составляют попытки поиска прямо названного или «зашифрованного» имени автора в тексте, вычленение акростихов (так как первоначальная рукопись утрачена, такие реконструкции крайне уязвимы).

Исследователь «Слова» А. Ю. Чернов выдвинул гипотезу об авторстве князя Владимира Святославича. Существует версия исследователя Юрия Сбитнева о том, что автором летописи является дочь князя Святослава Всеволодовича, которую звали Болеслава[169]. Филолог Н. В. Водовозов и писатель А. К. Югов считали, что автором «Слова…» был певец Митуса, упомянутый в Галицкой летописи[170], однако исследователи (Н. П. Сидоров, Б. А. Рыбаков, Д. С. Лихачёв и другие) отметили слабость аргументов и не поддержали эту версию[171][172].

В 1967 году Н. В. Шарлемань выступил с докладом, в котором попытался доказать, что авторство «Слова о полку Игореве» принадлежит самому Игорю[173]. Эта гипотеза в 1978 году была поддержана поэтом И. И. Кобзевым[174]. Эта гипотеза была развита В. А. Чивилихиным, который опубликовал в 1981—1984 году роман-эссе «Память». Однако данная гипотеза в настоящее время не принимается научным миром, поскольку она противоречит как тексту «Слова…», так и самой специфике древнерусской литературы[175].

Высказывалось ошибочное предположение об авторстве Кирилла Туровского[176], не нашедшее поддержки у историков, так как Туровский умер (1182 г.) раньше самого похода (1185 г.) и написания произведения[177].

В 1989 году в издательстве при Киевском университете вышла фундаментальная монография «Об авторе «Слова о полку Игореве». Историк Леонид Махновец на основе конкретных исторических, географических и лингвистических фактов попытался доказать, что автором «Слова» был князь Владимир Галицкий.

При известном на сегодня корпусе источников гарантированно установить имя автора «Слова» не представляется возможным.

Академик Б. А. Рыбаков, атрибутировав бо́льшую часть Киевской летописи XII века (известной в составе Ипатьевского списка) фигурирующему в ней киевскому боярину Петру Бориславичу и учитывая давно известные лингвистам нетривиальные сходства между Киевской летописью и «Словом о полку Игореве», допустил, что «Слово» написал тоже он. Эту гипотезу он подкрепил анализом политической концепции обоих текстов. Однако атрибуция летописания указанного периода боярину Петру сама по себе гипотетична, а сходства между произведениями светской «княжеской» культуры одного времени не обязательно говорят о едином авторстве.

Гипотеза о Петре Бориславиче как об авторе «Слова о полку Игореве» представляет собой, по существу, соединение двух гипотез: во-первых, допущение, что боярину Петру Бориславичу, упоминаемому в киевской летописи под 1152—1153 и 1168—1169 годами, принадлежит значительная часть летописи за XII век, а во-вторых, что ему же, киевскому тысяцкому, принадлежит и авторство «Слова о полку Игореве».

Гипотеза получила поддержку со стороны лингвистов: в 1976 году появилась статья В. Ю. Франчук «Мог ли Пётр Бориславич создать „Слово о полку Игореве“?»[178]. Ответ был утвердительным. В 1978 году О. В. Творогов в подробном обзоре литературы о «Слове» также дал положительный ответ. Поддержал гипотезу Б. А. Рыбакова и академик Д. С. Лихачёв.

Скептическая точка зрения[править | править код]

Уже в первые десятилетия после публикации памятника многие критики в духе «скептической школы» (М. Т. Каченовский, О. И. Сенковский и др.) высказывали сомнения в его подлинности (то есть в том, что это аутентичное древнерусское произведение, а не мистификация XVIII века). В этот период среди защитников его подлинности был, в частности, А. С. Пушкин, незадолго до смерти работавший над статьёй о «Слове». После публикации в середине XIX века «Задонщины» — сохранившегося в шести списках произведения XV века, несомненно связанного со «Словом» (вплоть до заимствования целых пассажей), — подлинность «Слова» долгое время никем не оспаривалась.

Однако в конце XIX века (под влиянием недавнего разоблачения «древнечешских» мистификаций Вацлава Ганки) французский славист Луи Леже, а в 1920-е — 1940-е годы Андре Мазон выдвинули новые скептические гипотезы относительно происхождения «Слова». По мнению Мазона и ряда других французских исследователей первой половины XX века, «Слово о полку Игореве» было создано в конце XVIII века по образцу «Задонщины», причём в качестве сюжета был использован пересказ событий XII века, сделанный В. Н. Татищевым по несохранившимся летописям[179]. Авторство текста А. Мазон приписывал А. И. Мусину-Пушкину, Н. Н. Бантышу-Каменскому или (в поздних работах) архимандриту Иоилю Быковскому.

Советский историк А. А. Зимин (работавший над проблемой в 1960-е — 1970-е годы) стал крупнейшим из российских авторов, поддержавших версию о «Слове» как о поддельном сочинении. Зимин считал его автором архимандрита Иоиля (Быковского). В условиях советского времени, когда открытая дискуссия вокруг данной проблемы была невозможна, версия подлинности «Слова» пользовалась официальной поддержкой, а возражения Мазону и Зимину нередко сопровождались идеологическими нападками. Разгромное обсуждение книги Зимина, как отмечает академик Андрей Зализняк, немало способствовало тому, чтобы поддержать в кругах российской интеллигенции представление, что речь идёт именно о подделке[180]. Полностью основной труд Зимина издан только в 2006 году[181].

К 1970-м — 1990-м годам относятся выступления ряда немецких и австрийских филологов-скептиков (К. Троста, М. Хендлера, Р. Айтцетмюллера), которые допускали авторство Н. М. Карамзина. В 2003 году ещё одну версию выдвинул американский славист Эдвард Кинан: по его мнению, «Слово» сочинено чешским филологом и просветителем Йозефом Добровским.

Дискуссия[182] о «Слове» как подделке XVIII века стала исключительно полезным стимулом в деле исследования памятника.

Особую точку зрения выдвинул Лев Гумилёв, не отрицавший «гениальность и древность поэмы»[183], но предположивший, что «Слово» — иносказательное сочинение, созданное в XIII веке (в 1249—1252 годах), и в нём под видом половцев изображены монголы, а под видом Игоря и русских князей конца XII века — Александр Невский, Даниил Галицкий и их современники. Версия Гумилёва опирается, в свою очередь, на его концепции событий, происходивших на Руси и в Орде в XIII веке, которые не получили признания среди историков. Концепцию истории «Слова», предлагаемую Гумилёвым, критиковали Б. А. Рыбаков и Я. С. Лурье.

Скептикам неоднократно возражали как историки, так и литературоведы, однако наиболее убедительные аргументы в пользу подлинности «Слова о полку Игореве» исходят от лингвистов. Р. О. Якобсон подробно опроверг все основные положения работ Мазона (1948), доказав полное соответствие языковых черт «Слова» версии о подлинном памятнике XII века, погибшая рукопись которого была списком XV—XVI веков; в своей работе Якобсон привлёк, помимо лингвистических доказательств, также большой объём литературных параллелей и анализ поэтики «Слова».

Текст с точки зрения современной лингвистики[править | править код]

В 2004 году известный лингвист Андрей Анатольевич Зализняк, крупнейший специалист по языку берестяных грамот, опубликовал монографию, где подробно рассмотрел лингвистические аргументы за и против подлинности «Слова»[184][185]. Он представил следующие доказательства подлинности произведения:

  1. Порядка 50 меняющихся во времени параметров русского языка с установленными границами изменений по достоверно датированным источникам указывают, что «Слово о полку Игореве» было написано в XII веке и переписано в XV—XVI веках. В произведении нет ни одного нарушения, поэтому даже если оно подделано, то только профессиональным лингвистом. Некоторые такие законы описаны в следующем разделе.
  2. Однако часть таких законов изменений языка стала известна лингвистам только 200 лет спустя, поэтому фактически фальсификатор должен был в одиночку проделать работу тысяч учёных в исследовании языка за два века и ему должны были быть доступны для исследования тексты, которые ещё не были открыты в его время (в первую очередь, берестяные грамоты).
  3. Зализняк также рассматривает вопрос «интуитивного имитатора» и возможность его «интуитивно» воспроизводить древний текст после длительного чтения аналогов. Однако в случае имитаций неизбежна хотя бы одна ошибка лингвистического толка с учётом подражания неродному языку, но тем не менее ни одной лингвистической ошибки «Слово о полку Игореве» не содержит, даже с учётом вновь открываемых текстов и вновь открываемых лингвистических правил. Все известные науке подражатели текстам делают ещё больше внешне незаметных, но грубых лингвистических ошибок, нежели профессиональный лингвист, подделывающий текст.
  4. А. А. Зализняк отмечает, что почти невероятно, что учёный, проделавший даже часть таких лингвистических открытий, не захотел бы ими поделиться в научных трудах и не стал бы сразу же ими знаменит и известен. Однако работ лингвистов, которые бы опережали настолько своё время, неизвестно.

А. А. Зализняк отмечает, что за 200 лет ни один из серьёзных лингвистов не подвергал сомнению подлинность «Слова», и обычно это делали историки или литераторы, не имеющие столь жёстких объективных критериев, как лингвисты, располагающие сотнями законов языка и знанием об их развитии во времени. Дополняя и уточняя наблюдения Р. О. Якобсона, Андрей Зализняк доказывает, что характер употребления так называемых энклитик в тексте «Слова» соответствуют параметрам «некнижных» текстов XII века, ориентирующихся на живую речь (это ранние берестяные грамоты и фрагменты Киевской летописи по Ипатьевскому списку, содержащие прямую речь действующих лиц). Знаний о лингвистических параметрах этих текстов у предполагаемых фальсификаторов XVIII века заведомо не было. Аналогичные наблюдения были сделаны исследователем и над другими компонентами грамматики «Слова». Зализняк заново рассмотрел проблему соотношения текста «Слова» и списков «Задонщины»[186]; было показано, что целый ряд лингвистических параметров демонстрирует зависимость «Задонщины» от «Слова», но не наоборот (частотность союзов в различных частях текста, поновления грамматики, искажения и перетасовки ряда пассажей, наиболее естественно выглядящих в контексте «Слова»).

Современные исследователи (О. Б. Страхова, В. М. Живов) показали также, что сведения о древней славянской грамматике, изложенные в сочинениях Йозефа Добровского, отличаются от фактов грамматики «Слова»; следовательно, кандидатура чешского лингвиста на роль создателя «Слова» никак не подходит. Возможность знакомства Добровского со всеми древнерусскими источниками, необходимыми для фальсификации «Слова» (и Мусин-Пушкинского сборника с его текстом; по Кинану, этого сборника не существовало) также признана фактически невероятной.

В 2014 году идею А. Ю. Чернова о синкретической полиритмии «Слова» после расстановки ударений подтвердил (с существенной трансформацией и многими уточнениями) лингвист С. Л. Николаев[187].

В переводах Нового времени[править | править код]

Существует несколько сотен переводов «Слова о полку Игореве» на различные языки (многие представлены на сайте «Параллельный корпус переводов „Слова о полку Игореве“»).

В русской культуре сложилась особая традиция перевода «Слова». В числе переводчиков «Слова» на современный русский язык ряд крупных русских поэтов — В. А. Жуковский, А. Ф. Вельтман, А. Н. Майков, К. Д. Бальмонт, Н. А. Заболоцкий, Е. А. Евтушенко.

В. В. Набоков перевёл «Слово» на английский язык.

Крупные деятели национальных литератур есть также и среди переводчиков «Слова» на другие языки: на украинский — Иван Франко, на белорусский — Янка Купала, на польский — Юлиан Тувим, Анджей Сарва, на французский — Филипп Супо, на монгольский — Цэндийн Дамдинсурэн, на немецкий — Райнер Мария Рильке, на иврит — Арье Став, на казахский — Берхаир Аманшин и др.

Известные переводы «Слова» на русский язык принадлежат таким крупным филологам-исследователям памятника, как Р. О. Якобсон, Д. С. Лихачёв, О. В. Творогов. В 1850 году Мей Л. А. выполнил перевод «Слова» в былинном стиле с некоторыми отступлениями от оригинала.

В русской музыкальной культуре[править | править код]

«Слово о полку Игореве» легло в основу известной оперы А. П. Бородина «Князь Игорь», балета Б. И. Тищенко «Ярославна», кантаты «Слово» (1985) К. Е. Волкова, Четвёртой симфонии «Слово о полку Игореве» (1985) О. Г. Янченко, оратории «Слово о полку Игореве» (2018) А. В. Чайковского.

Сюжет «Слова» использован в тексте альбома этно-группы ВеданЪ КолодЪ — «Слово о полку Игореве», записанного совместно с профессором Литературного института им. Горького Л. И. Скворцовым.

В сольном альбоме Ясно! Влади из рэп-группы «Каста» есть композиция «Слово о полку Игореве (1187—2012 гг.)».

Три песни в альбоме «Мотыльки» Леонида Фёдорова основаны на отрывках из «Слова».

В 2012 году композитор Алексей Шелыгин написал музыкальную версию «Слова» (9 сцен с прологом и эпилогом)[188].

В изобразительном искусстве[править | править код]

Среди иллюстраторов и авторов картин на сюжет памятника — В. М. Васнецов, Н. К. Рерих, И. Я. Билибин, Серго Кобуладзе, Владимир Фаворский, В. А. Серов, Д. С. Бисти, В. М. Назарук, А. А. Котухина и многие другие.

В кинематографе[править | править код]

В 1969 году в СССР на экраны вышла музыкальная драма «Князь Игорь», являющаяся экранизацией одноимённой оперы А. П. Бородина. Существует также мультфильм «Сказание про Игорев поход» 1972 года по мотивам самого «Слова».

«Слово» и русская фразеология[править | править код]

  • Выражение «растѣкашется мыслію по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы» смущало многих исследователей, так как было непонятно, как мысль может двигаться по дереву. В 1833 году Н. А. Полевой предположил, что под «мыслію» имеется в виду какой-нибудь зверь или птица, так как в тексте имеется явная постепенность сравнений: облака, земля, дерево — орёл, волк, мысль[189]. Ряд переводчиков, согласились с ним и заменяли слово «мысль» на «соловей» (Н. Павлов, А. Скульский), «рысь» (Корш) или «бусый горностай» (Андриевский), однако данные замены, по сути, являлись произвольными[189]. В 1854 году Н. П. Корелкин предположил[190], что фраза «растѣкашеся мыслію по древу» является опиской, в тексте, по его гипотезе, имеется в виду не «мысль», а «мысь». Мысью же, по словам Н. П. Корелкина, в Опочецком уезде Псковской губернии называют белку, или векшу. Соответственно, метафора становится логичной — волк как символ земли, орёл как символ неба, а белка как символ деревьев, связывающих небо с землёю. Большинство исследователей «Слова о полку Игореве» согласились с Корелкиным и в дальнейшем обсуждали лишь, какая именно белка имеется в виду и не может ли слово «мысь» означать также, например, «мышь»[189]. Однако, несмотря на это, фраза «растекаться мыслью по древу» ушла в народ и стала фразеологизмом, означающим слишком подробное, путаное и утомительное для слушателей изложение мыслей.

Примечания[править | править код]

  1. 1 2 3 Реконструкция А. В. Дыбо, 2006.
  2. ЭСоПИ, 1995, Мусин-Пушкинский сборник.
  3. Алексеев, 2014, с. 36.
  4. Лихачёв, 1976, с. 5.
  5. ЭСоПИ, 1995, История открытия «Слова».
  6. Бобров, 2014, с. 531—532.
  7. Бобров, 2014, с. 553.
  8. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Карамзин Николай Михайлович.
  9. Алексеев, 2014, с. 38.
  10. Лихачёв, 1976, с. 7.
  11. ЭСоПИ, 1995, Первое издание «Слова».
  12. Лихачёв, 1998, с. 353—354.
  13. Лихачёв, 1998, с. 319.
  14. Бобров, 2014, с. 528.
  15. Лихачёв, 1976, с. 6.
  16. ЭСоПИ, 1995, Екатерининская копия.
  17. Лихачёв, 1998, с. 340.
  18. ЭСоПИ, 1995, Малиновский Алексей Фёдорович.
  19. Лихачёв, 1998, с. 359—360.
  20. ЭСоПИ, 1995, Бардин Антон Иванович.
  21. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Киевская Русь во второй половине XII в..
  22. Рыбаков, 1971, с. 161—162.
  23. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Половцы.
  24. Лихачёв, 1976, с. 41—42.
  25. Рыбаков, 1971, с. 168—169.
  26. Лихачёв, 1976, с. 16.
  27. Подлипчук, 2004, с. 58.
  28. Рыбаков, 1971, с. 141.
  29. 1 2 3 ЭСоПИ, 1995, Всеволод Юрьевич.
  30. Лихачёв, 1976, с. 14—17.
  31. Алексеев, 2014, с. 254—264.
  32. Рыбаков, 1971, с. 203—217.
  33. Подлипчук, 2004, с. 59—60.
  34. Лихачёв, 1976, с. 43—44.
  35. 1 2 Лихачёв, 1976, с. 44.
  36. Рыбаков, 1971, с. 218.
  37. 1 2 3 4 ЭСоПИ, 1995, Поход Игоря Святославича 1185 г..
  38. Подлипчук, 2004, с. 60.
  39. Рыбаков, 1971, с. 228—230.
  40. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Игорь Святославич.
  41. Рыбаков, 1971, с. 232; 242.
  42. Лихачёв, 1976, с. 44—45.
  43. Рыбаков, 1971, с. 244—249.
  44. Рыбаков, 1971, с. 251—255.
  45. Лихачёв, 1976, с. 45—46.
  46. Рыбаков, 1971, с. 258; 263—267.
  47. Лихачёв, 1976, с. 48.
  48. Шарлемань, 1951, с. 54—57.
  49. Рыбаков, 1971, с. 271.
  50. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Побег Игоря Святославича из плена.
  51. Лихачёв, 1976, с. 48—49.
  52. Рыбаков, 1971, с. 273—277.
  53. Алексеев, 2014, с. 322.
  54. Лихачёв, 1976, с. 49.
  55. Лихачёв, 1976, с. 50.
  56. Бурыкин, 2017, с. 308.
  57. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Слово.
  58. Бурыкин, 2017, с. 308—309.
  59. ЭСоПИ, 1995, Полк.
  60. Слово..., 2017, 1—2.
  61. Бурыкин, 2017, с. 309.
  62. 1 2 3 ЭСоПИ, 1995, Зачин в «Слове».
  63. Бурыкин, 2017, с. 310.
  64. Слово..., 2017, 10—12.
  65. ЭСоПИ, 1995, Боян.
  66. Лихачёв, 1976, с. 50—51.
  67. Слово..., 2017, 3—4.
  68. Лихачёв, 1976, с. 53.
  69. Слово..., 2017, 31—38.
  70. Слово..., 2017, 17—18.
  71. Слово..., 2017, 23—24; 30.
  72. Бурыкин, 2017, с. 314.
  73. Лихачёв, 1976, с. 52—53.
  74. Бурыкин, 2017, с. 318.
  75. Лихачёв, 1976, с. 54.
  76. Слово..., 2017, 51.
  77. Бурыкин, 2017, с. 320.
  78. Лихачёв, 1976, с. 54—55.
  79. Слово..., 2017, 76.
  80. Лихачёв, 1976, с. 57.
  81. Лихачёв, 1976, с. 57—58.
  82. ЭСоПИ, 1995, Борис Вячеславич.
  83. ЭСоПИ, 1995, Паполома.
  84. Лихачёв, 1976, с. 58—59.
  85. Лихачёв, 1976, с. 59.
  86. Бурыкин, 2017, с. 336.
  87. Лихачёв, 1976, с. 60.
  88. Бурыкин, 2017, с. 339.
  89. Слово..., 2017, 149—150.
  90. Слово..., 2017, 200—202.
  91. Слово..., 2017, 204.
  92. Лихачёв, 1976, с. 60—63.
  93. Слово..., 2017, 210.
  94. Комлев, Белокуров, 1985, с. 190.
  95. Подлипчук, 2004, с. 203.
  96. Лихачёв, 1976, с. 63.
  97. Подлипчук, 2004, с. 207—208.
  98. Слово..., 2017, 223.
  99. ЭСоПИ, 1995, Злато слово.
  100. Подлипчук, 2004, с. 208.
  101. Барсов, с. 47.
  102. 1 2 3 Бурыкин, 2017, с. 353.
  103. Гудзий, 1947, с. 27—28.
  104. Стеллецкий, 1965, с. 166.
  105. Бурыкин, 2017, с. 349—350.
  106. Чернов, 2006, с. 194.
  107. Лихачёв, 1976, с. 67.
  108. Лихачёв, 1976, с. 64.
  109. Рыбаков, 1971, с. 91—92.
  110. Подлипчук, 2004, с. 210—211.
  111. Бурыкин, 2017, с. 353—354.
  112. Подлипчук, 2004, с. 213.
  113. Лихачёв, 1976, с. 64—65.
  114. Рыбаков, 1971, с. 92—93.
  115. ЭСоПИ, 1995, Давид Ростиславич.
  116. 1 2 Подлипчук, 2004, с. 215.
  117. 1 2 Лихачёв, 1976, с. 65.
  118. Бурыкин, 2017, с. 354—355.
  119. Бурыкин, 2017, с. 355.
  120. Подлипчук, 2004, с. 216.
  121. 1 2 3 4 5 ЭСоПИ, 1995, Ярослав Владимирович.
  122. Бурыкин, 2017, с. 355—356.
  123. 1 2 Подлипчук, 2004, с. 217.
  124. Лихачёв, 1976, с. 65—66.
  125. ЭСоПИ, 1995, Мстислав Владимирович.
  126. Рыбаков, 1971, с. 97.
  127. Лихачёв, 1976, с. 66.
  128. Бурыкин, 2017, с. 356—357.
  129. Подлипчук, 2004, с. 219—221.
  130. Лихачёв, 1976, с. 66—67.
  131. Подлипчук, 2004, с. 223.
  132. ЭСоПИ, 1995, Шестокрылец.
  133. Подлипчук, 2004, с. 225.
  134. 1 2 3 Бурыкин, 2017, с. 358.
  135. Рыбаков, 1971, с. 96—98.
  136. ЭСоПИ, 1995, Мстиславичи.
  137. Подлипчук, 2004, с. 224.
  138. Подлипчук, 2004, с. 228; 237.
  139. Рыбаков, 1971, с. 99.
  140. ЭСоПИ, 1995, Изяслав Василькович.
  141. Лихачёв, 1976, с. 68.
  142. Лихачёв, 1976, с. 67—68.
  143. Подлипчук, 2004, с. 229; 241.
  144. Лихачёв, 1976, с. 68—69.
  145. Рыбаков, 1971, с. 87.
  146. ЭСоПИ, 1995, Внук.
  147. Подлипчук, 2004, с. 238.
  148. ЭСоПИ, 1995, Всеслав Брячиславич.
  149. Лихачёв, 1976, с. 69.
  150. Бурыкин, 2017, с. 364—365.
  151. Лихачёв, 1976, с. 70.
  152. Подлипчук, 2004, с. 267—268.
  153. Бурыкин, 2017, с. 366—367.
  154. 1 2 ЭСоПИ, 1995, Плач Ярославны.
  155. Подлипчук, 2004, с. 269.
  156. Подлипчук, 2004, с. 271.
  157. Лихачёв, 1976, с. 71.
  158. Лихачёв, 1976, с. 71—72.
  159. Бурыкин, 2017, с. 373.
  160. Лихачёв, 1976, с. 72—73.
  161. Бурыкин, 2017, с. 374—375.
  162. Лихачёв, 1976, с. 73.
  163. Лихачёв, 1976, с. 76.
  164. Подлипчук, 2004, с. 286; 304—305.
  165. Лихачёв, 1976, с. 78.
  166. 1 2 3 4 5 ЭСоПИ, 1995, Жанр «Слова».
  167. ЭСоПИ, 1995, Былины.
  168. Шмидт, 2008, с. 639.
  169. Автор «Слова о полку Игореве» — женщина. И звали её Болеслава (недоступная ссылка). Дата обращения: 20 ноября 2010. Архивировано 24 декабря 2017 года.
  170. Дмитриев Л. А. Митуса // Словарь книжников и книжности Древней Руси. — Л.: Наука, 1987. — Вып. 1. — С. 256. Электронная версия первого и 1—2 частей второго выпуска на сайте Института русской литературы.
  171. Рыбаков Б. А. Русские летописцы и автор «Слова о полку Игореве». — М.: Наука, 1972. — С. 394—395.
  172. Лихачёв Д. С. Размышления об авторе «Слова о полку Игореве» Архивная копия от 4 марта 2016 на Wayback Machine // Русская литература. — 1985. — № 3. — С. 5.
  173. Шарлемань Н. В. Попытка раскрытия анонима автора «Слова о полку Игореве». — Киев, 1985.
  174. Кобзев И. И. Автор «Слова...» — князь Игорь? // Литературная Россия. — 1978. — № 38 (22 сентября). — С. 15.
  175. Дмитриев Л. А. Автор Слова // Энциклопедия «Слова о полку Игореве».
  176. Борис Зотов. «Hе Кирилл ли Туровской с Припяти — автор „Слова о полку Игореве“?»
  177. Беларуская Думка № 2 2010, Белорусский и русский язык
  178. Франчук В. Ю. Мог ли Пётр Бориславич создать «Слово о полку Игореве»? (Наблюдения над языком «Слова» и Ипатьевской летописи). — ТОДРЛ, 1976, т. 31, с. 77-92.
  179. Некоторые современные исследователи, такие, как А. П. Толочко, считающие «татищевские известия» совершенным вымыслом историка XVIII века, трактуют возможные параллели между «Словом» и Татищевым как аргумент против подлинности «Слова». Однако Р. О. Якобсон, считавший татищевские известия восходящими к достоверным источникам, пришёл к выводу об отсутствии в «Слове» параллелей с ними и о большей близости его фактических подробностей к Ипатьевской летописи.
  180. Проблема подлинности «Слова о полку Игореве». Доклад академика А. А. Зализняка // Вестник Российской академии наук. 2008. — Том 78. — № 5. — С. 404
  181. Зимин А. А. «Слово о полку Игореве». — СПб.: «Дмитрий Буланин», 2006. — 516 с. 800 экз. ISBN 5-86007-471-9
  182. «История спора о подлинности „Слова о полку Игореве“: Материалы дискуссии 1960-х годов» / Вступ. ст., сост., коммент. Л. В. Соколовой. СПб.: «Пушкинский дом», 2010. 791 с. 600 экз.
  183. Л. Н. Гумилев: «Древняя Русь и её соседи в системе международной торговли и натурального обмена». «Известия ВГО», т. 119, 1987, вып. 3, с. 227—234
  184. Книга дважды переиздавалась. Последнее издание: Зализняк А. А. «Слово о полку Игореве»: Взгляд лингвиста. 3-е изд., доп. М.: Рукописные памятники Древней Руси, 2008.
  185. Зализняк А. А. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста / Институт славяноведения РАН. — Изд. 3-е, доп.. — М.: «Рукописные памятники Древней Руси», 2008. — 480 с. — (Studia philologica. Series minor). — ISBN 978-5-9551-0261-0.
  186. Там же, с. 171—205.
  187. Николаев С. Лексическая стратификация «Слова о полку Игореве». журнал Slověne = Словѣне. 2014. № 2.
  188. https://rg.ru/2013/05/15/pokrovsky.html Ансамбль Дмитрия Покровского отметил юбилей новой партитурой — Ирина Муравьёва — Российская газета]
  189. 1 2 3 Соколова Л. В. Мысль // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 томах / Рос. акад. наук. Ин-т рус. лит. (Пушкин. дом); Ред. кол.: Л. А. Дмитриев, Д. С. Лихачев, С. А. Семячко, О. В. Творогов (отв. ред.). — СПб.: Дмитрий Буланин, 1995.
  190. Дмитриев Л. А. Корелкин Николай Павлович // Энциклопедия «Слова о полку Игореве»: В 5 томах / Рос. акад. наук. Ин-т рус. лит. (Пушкин. дом); Ред. кол.: Л. А. Дмитриев, Д. С. Лихачев, С. А. Семячко, О. В. Творогов (отв. ред.). — СПб.: Дмитрий Буланин, 1995.

Литература[править | править код]

Библиография
Издания
  • Слово о полку Игореве: Сборник / Вступ. статьи Д. С. Лихачева и Л. А. Дмитриева; Сост. Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева, О. В. Творогова; Реконструкция древнерусского текста Н. А. Мещерского, А. А. Бурыкина; Прозаич. перевод Н. А. Мещерского; Комментарий Н. А. Мещерского и А. А. Бурыкина; Подгот. текста и примеч. Л. А. Дмитриева. — Л.: Советский писатель, 1985. — XXXVIII, 498 с. (Библиотека поэта. Большая серия. Издание третье)
  • Слово о полку Игореве. 800 лет: Сборник. — М.: Советский писатель, 1986. — 576 с.
  • Слово о полку Игореве: Сборник / Вступ. статьи Д. С. Лихачева и Л. А. Дмитриева; реконстр. древнерус. текста и перевод Д. С. Лихачева; сост., подгот. текстов и примеч. Л. А. Дмитриева. — Л.: Советский писатель, 1990. — 400 с. ISBN 5-265-01490-X (Библиотека поэта. Малая серия. Издание четвёртое)
  • Слово о полку Игореве / Предисл. Д. С. Лихачева; Стихотв. перевод, комментир. прозаич. перевод и послесл. А. Ю. Чернова; Реконструкция древнерус. текста и примеч. А. В. Дыбо; Ил. С. К. Русакова. — СПб. : Вита Нова, 2006. — 360 с. — ISBN 5-93898-106-9.
Справочные издания
Исследования

Ссылки[править | править код]