Военные преступления Красной армии в Германии

Военные преступления Красной армии в Германии — совокупность убийств гражданских лиц, изнасилований, грабежей, поджогов и других тяжёлых нарушений законов и обычаев войны, совершённых военнослужащими Красной армии на территории Германии на заключительном этапе Второй мировой войны и в первые месяцы советской оккупации^[1]^[2]. Отдельные эпизоды произошли осенью 1944 года после вступления советских войск в Восточную Пруссию, а наиболее широкий размах насилие приобрело во время наступления 1945 года и непосредственно после капитуляции Германии. Оно охватило Восточную Пруссию, Померанию, Силезию, Бранденбург, Берлин и другие районы восточной и центральной Германии; часть этих территорий после войны была передана Польше и СССР^[3].

Наиболее подробно исследованным проявлением преступлений стало сексуальное насилие в отношении немецких женщин и девочек. Источники свидетельствуют как об одиночных, так и о групповых изнасилованиях, нередко сопровождавшихся избиениями, грабежами или убийствами. Точное число пострадавших не установлено: приводимые в литературе оценки значительно расходятся из-за фрагментарности медицинской и административной документации, неполноты свидетельств и различий в методах экстраполяции^[4]^[5]. Наряду с сексуальным насилием историки описывают убийства мирных жителей, разграбление домов и магазинов, присвоение продовольствия и личного имущества, бессмысленное уничтожение собственности и поджоги, не связанные с военной необходимостью^[1].

В официальной историографии СССР и ГДР эта тема долгое время замалчивалась или подчинялась повествованию об освобождении Германии от нацизма. Её систематическое изучение расширилось после открытия советских и восточногерманских архивов в 1990-е годы^[6]^[7]. Современная историография рассматривает масштабы и географию преступлений, причины насилия, ответственность командования, положение пострадавших и долговременные последствия, а также использование темы в нацистской пропаганде, политике периода холодной войны и немецкой культуре памяти. Основные разногласия касаются численности жертв, соотношения стихийного насилия и институциональной ответственности, эффективности мер советского командования и интерпретации отдельных свидетельств^[5]^[8].

Убийства гражданских лиц

Убийства немецких гражданских лиц военнослужащими Красной армии происходили с момента первого вступления советских войск в Восточную Пруссию осенью 1944 года и продолжались во время наступления 1945 года. Источники фиксируют расстрелы оставшихся в населённых пунктах жителей, убийства во время грабежей и изнасилований, а также групповые расправы, связанные с гибелью советских военнослужащих или подозрениями в сопротивлении. Наряду с отдельными преступлениями известны несколько эпизодов, в ходе которых за короткое время были убиты десятки гражданских лиц^[1]^[9].

Общее число преднамеренно убитых гражданских лиц не установлено. В местных списках погибших вместе учитывались жертвы расстрелов, артиллерийских обстрелов и уличных боёв, люди, погибшие при бегстве, пропавшие без вести и совершившие самоубийство. Советские военные документы обычно отражали нарушения дисциплины в обобщённом виде и редко позволяли установить обстоятельства конкретного убийства. Поэтому исследования этой формы насилия в значительной степени строятся на сопоставлении местных актов о смерти, полицейских и церковных записей, свидетельств жителей и сохранившихся документов германских и советских органов власти^[8].

Неммерсдорф

Первым получившим широкую известность эпизодом стали убийства в деревне Неммерсдорф в Восточной Пруссии. 21 октября 1944 года в ходе Гумбиннен-Гольдапской операции населённый пункт заняли подразделения Красной армии. Большинство жителей к этому времени покинули деревню, и в ней оставались лишь несколько десятков местных и беженцев из соседних районов. Советские части удерживали Неммерсдорф около двух суток, после чего были вынуждены отступить^[10].

После возвращения вермахта в деревне были обнаружены тела гражданских лиц. Часть из них были застрелены в убежище возле моста через Ангерапп, другие погибли в домах и на территории деревни. Современные исследования оценивают число убитых в пределах от 19 до 30 человек. Среди погибших были женщины, пожилые люди и дети; в подсчёты также могли входить несколько неизвестных беженцев, находившихся в Неммерсдорфе во время боя^[10]^[11].

Метгетен

Другой известный эпизод произошёл в Метгетене, западном пригороде Кёнигсберга. Советские войска заняли его в конце января 1945 года, перерезав железнодорожное и шоссейное сообщение города с Пиллау. В самом Метгетене и прилегающем лесу находились немецкие жители, беженцы, иностранные рабочие и украинские гражданские лица, перемещённые германскими властями в Восточную Пруссию. 19 февраля германские войска в результате контратаки временно вернули район под свой контроль^[12].

После возвращения германских подразделений были обнаружены тела немецких и украинских гражданских лиц. Погибших находили в жилых домах, возле железнодорожных путей, в карьере и на территории лесного лагеря. На некоторых телах имелись огнестрельные и колотые ранения. Сохранившиеся материалы указывают, что часть людей была убита непосредственно при занятии района или вскоре после него, однако определить обстоятельства смерти всех обнаруженных погибших невозможно: район подвергался артиллерийским обстрелам, а часть жителей могла погибнуть во время боёв^[13].

Германская полиция безопасности образовала комиссию для осмотра мест гибели и фотографирования тел. По материалам расследования был подготовлен фотоальбом «Bildbericht über von den Bolschewisten ermordete und geschandete Deutsche in Metgethen». Единственный сохранившийся экземпляр находится в Библиотеке Конгресса США и включает 26 фотографий с машинописными подписями. На снимках представлены тела, обнаруженные в домах и на открытой местности; на обложке альбома сохранился штамп командира полиции безопасности в Кёнигсберге^[14].

Капитан штаба комендатуры Кёнигсберга Герман Зоммер в данных под присягой показаниях 1951 года утверждал, что видел отдельные тела и два крупных скопления погибших, общее число которых оценивал примерно в 3000 человек. По его словам, значительную часть составляли не немецкие жители, а украинцы, находившиеся в лагере возле Метгетена. Зоммер также сообщал, что материалы германской комиссии погибли при артиллерийском обстреле Кёнигсберга в апреле 1945 года^[13].

Тройенбрицен

Одно из крупнейших документированных убийств гражданских лиц произошло в городе Тройенбрицен в Бранденбурге. Красная армия впервые заняла город 21 апреля 1945 года. Незадолго до её вступления на ратуше были вывешены белые флаги, однако в районе города продолжали находиться военнослужащие Вермахта, СС и других германских формирований. Во время занятия Тройенбрицена погиб советский офицер; в источниках приводятся разные версии обстоятельств его смерти. Согласно одной из них, в советский штаб выстрелил военнослужащий СС, согласно другой — офицер был убит во время конфликта в комендатуре. Ни одна из версий не получила окончательного документального подтверждения^[15].

После первого занятия германские войска на короткое время восстановили контроль над городом. Днём 23 апреля Красная армия вновь вошла в Тройенбрицен. Вскоре военнослужащие приказали жителям покинуть дома и направили колонну гражданских лиц к северо-восточной окраине. Возле леса мужчин отделили от женщин и детей. Иностранцев и часть жителей отпустили, а немецких мужчин отвели в лес и расстреляли^[15].

В тот же день германские военнослужащие убили возле Тройенбрицена 127 итальянских военных интернированных, использовавшихся на принудительных работах. Оба преступления произошли почти одновременно, но представляли собой разные события. Послевоенные захоронения на Трифтском кладбище включали советских и германских военнослужащих, гражданских жителей, иностранных рабочих и жертв обоих массовых убийств, что позднее затруднило определение числа расстрелянных Красной армией жителей города^[15].

Другие убийства и оценки масштабов

Помимо Неммерсдорфа, Метгетена и Тройенбрицена, сведения об убийствах гражданских лиц сохранились в документах из Восточной Пруссии, Померании, Силезии, Бранденбурга, Берлина и других районов. Значительную часть составляли отдельные убийства во время разграбления домов и нападений на женщин. Мужчин, пытавшихся воспрепятствовать грабежу или защитить родственниц от изнасилования, могли избить или застрелить. Известны также случаи расстрела жителей, заподозренных в принадлежности к вермахту, фольксштурму или в нападении на советских военнослужащих^[1]^[9].

Отдельную группу составляли убийства при поджогах. В документах советского командования содержатся сообщения о военнослужащих, поджигавших жилые дома и применявших оружие против жителей, пытавшихся потушить огонь или вынести имущество. В некоторых городах и сёлах местные советские комендатуры задерживали виновных, в других случаях личности нападавших установить не удавалось из-за постоянного перемещения фронтовых и тыловых частей^[1].

Немецкие региональные документы и послевоенные свидетельства содержат множество сообщений о подобных преступлениях, однако их качество различается. Часть показаний была записана спустя годы или десятилетия, а некоторые материалы создавались в рамках пропагандистских кампаний нацистской Германии и ФРГ. Советская документация, напротив, нередко объединяла убийства, изнасилования, грабежи и пьянство под общим обозначением нарушений воинской дисциплины. В результате надёжно реконструировать удаётся главным образом отдельные случаи, по которым сохранились независимые друг от друга документы или установленные места захоронений^[8].

В отличие от оценок числа изнасилованных женщин, в историографии не сложилось даже приблизительной общей оценки количества немецких гражданских лиц, преднамеренно убитых военнослужащими Красной армии на территории Германии. Приводимые в более широких исследованиях сведения о погибших при бегстве и изгнании немцев включают смерти от боевых действий, голода, болезней, депортаций и содержания в лагерях и поэтому не могут использоваться как число жертв убийств. Установленные данные относятся преимущественно к отдельным населённым пунктам и не позволяют получить достоверный итоговый показатель для всей территории Германии^[8].

Сексуальное насилие

Распространение и характер насилия

Массовые изнасилования немецких женщин военнослужащими Красной армии впервые были зафиксированы после вступления советских войск в Восточную Пруссию осенью 1944 года. Наибольшего распространения сексуальное насилие достигло во время наступательных операций января—мая 1945 года в Восточной Пруссии, Померании, Силезии, Бранденбурге и Берлине, а затем продолжилось в первые месяцы советской оккупации Германии^[16]^[17].

Жертвами становились девочки, взрослые и пожилые женщины независимо от их социального положения, политических взглядов и отношения к нацистскому режиму. Известны случаи изнасилования немецких коммунисток, участниц сопротивления и родственниц лиц, сотрудничавших с советскими оккупационными органами. Отдельные свидетельства относятся также к польским женщинам и гражданкам СССР, ранее вывезенным в Германию на принудительные работы. Значительно реже источники упоминают сексуальное насилие в отношении мужчин и мальчиков^[17]^[18].

Нападения совершались как отдельными военнослужащими, так и группами. В источниках описаны неоднократные изнасилования одних и тех же женщин, нападения в жилых домах, подвалах, бомбоубежищах, на дорогах и в местах скопления беженцев. Насилие нередко сопровождалось грабежом, избиением, угрозами оружием и убийствами потерпевших либо их родственников, пытавшихся вмешаться. В ряде населённых пунктов военнослужащие разыскивали женщин по домам, а жители прятали их в подвалах, на чердаках и в хозяйственных постройках^[19].

Сексуальное насилие происходило и в присутствии мужей, родителей и детей потерпевших. Попытки сопротивления могли привести к избиению или убийству. Немецкие полицейские, местные должностные лица и гражданские жители иногда пытались задерживать нападавших или обращаться за помощью к советским комендантам, однако в первые недели после занятия территории такие действия часто не давали результата. Вместе с тем источники содержат сведения о советских офицерах и рядовых военнослужащих, которые пресекали нападения, предоставляли женщинам охрану или задерживали виновных^[19]^[20].

Восточная Пруссия и Силезия

В Восточной Пруссии изнасилования сопровождали наступление Красной армии с октября 1944 года. После возобновления советского наступления в январе 1945 года сообщения о сексуальном насилии поступали из сельских районов, небольших городов и Кёнигсберга. Нападения происходили как непосредственно при занятии населённых пунктов, так и после окончания боёв, когда через них проходили новые части и тыловые подразделения^[17].

В донесении НКВД из 43-й армии приводились показания Эммы Корн из Шпалайтена. Она сообщала о повторных групповых нападениях и, описывая одно из них, говорила, что солдаты «насиловали нас на глазах у других женщин». Через три дня Корн попыталась покончить с собой и убить детей, но выжила. Это индивидуальное свидетельство раскрывает обстоятельства нападения, однако само по себе не позволяет судить о распространённости насилия^[21].

Назначенный советскими властями бургомистр одного из районов Кёнигсберга, немецкий коммунист Герман Мацковский, сообщал, что весной 1945 года одним из немногих доступных источников продовольствия в городе было мясо павших лошадей из ветеринарного госпиталя. По его словам, многие женщины, отправлявшиеся туда за мясом, подвергались нападениям, а некоторые не возвращались домой. В ноябре 1945 года изнасилованию подверглась его 71-летняя мать, умершая несколько недель спустя^[17].

Схожие сведения сохранились о событиях в Силезии. В одном из силезских сёл, занятом советскими войсками 26 февраля 1945 года, было разграблено большинство домов и изнасилована значительная часть оставшихся женщин. Согласно собранным после войны свидетельствам, от 25 до 30 потерпевших забеременели, а примерно у ста были выявлены венерические заболевания. Местные отчёты из Бреслау также содержали сообщения о нападениях на женщин на улицах, в домах и на окраинах города^[17].

Изнасилования в восточных областях Германии происходили на фоне массового бегства населения. Женщины подвергались нападениям в оставленных населённых пунктах, на дорогах и во время временных остановок колонн беженцев. Часть пострадавших впоследствии оказалась на территории Польши или в советской зоне оккупации, что затруднило регистрацию преступлений и последующий подсчёт жертв^[16]^[17].

Берлин

Особенно большое количество свидетельств относится к Берлинской операции и первым неделям после капитуляции германского гарнизона. Изнасилования начались ещё во время уличных боёв, когда советские военнослужащие входили в подвалы и бомбоубежища, где находились гражданские жители. После окончания боёв нападения продолжились в жилых домах и на улицах. Жалобы поступали в районные администрации, немецкую полицию и советские комендатуры^[19].

В одном из донесений, переданных в ратушу Шпандау и затем советскому коменданту района, описывалось нападение в ночь на 6 мая 1945 года. Трое военнослужащих проникли в жилой дом под предлогом обыска квартир. Двое из них, угрожая пистолетом, изнасиловали двух 24-летних женщин, находившихся в комнате вместе с шестимесячным ребёнком; третий удерживал мать одной из потерпевших в соседнем помещении. После нападения военнослужащие забрали из дома имущество^[19].

В заявлении жительницы Райниккендорфа от 28 июня 1945 года сообщалось, что в ночь с 4 на 5 мая двое пьяных военнослужащих ворвались в квартиру, изнасиловали 62-летнюю женщину и застрелили её 66-летнего мужа. После ухода нападавших потерпевшая укрылась в соседней квартире, куда позднее пришёл ещё один военнослужащий и вновь подверг её насилию. Заявление было подписано потерпевшей и четырьмя свидетелями^[19].

На окраинах Берлина нападения часто происходили во время ночных обходов и самовольных выездов военнослужащих из частей. Жители садовых посёлков создавали наблюдательные группы и подавали сигналы при приближении вооружённых людей. В некоторых районах женщин прятали на чердаках или в подвалах, а входы в укрытия маскировали. Местные организации Коммунистической партии Германии также обращались к советским властям с просьбами прекратить ночные грабежи и изнасилования^[19]^[20].

Свидетельства о происходившем оставили жители Потсдама, Далема, Ванзе, Шарлоттенбурга и других районов Большого Берлина. Первый послевоенный бургомистр Шарлоттенбурга сообщал о ежедневных нападениях в первые дни после занятия города. Дневники и обращения граждан содержали сведения о групповых изнасилованиях, нападениях на пожилых женщин и убийствах мужчин, пытавшихся защитить родственниц. Одновременно в источниках встречаются случаи, когда советские офицеры разгоняли нападавших или выделяли охрану отдельным домам и учреждениям^[19].

Насилие в советской зоне оккупации

После окончания боевых действий сексуальное насилие продолжалось в городах и сельских районах будущей советской зоны оккупации. Наибольшее число нападений приходилось на первые дни и недели после вступления войск, однако отдельные случаи регистрировались и позднее. Их совершали военнослужащие проходивших через населённые пункты частей, гарнизонов и тыловых подразделений^[22].

В отчёте из Ростока отмечалось, что первые вошедшие в город части продолжили преследование отступавших германских войск и почти не контактировали с гражданским населением. Через несколько дней их сменили другие подразделения, после чего начались систематические грабежи и изнасилования. Женщин насиловали в домах в присутствии детей и родителей; несколько мужчин, пытавшихся вмешаться, были убиты. Жалобы городских властей в земельное управление советской военной администрации в Шверине первоначально не привели к прекращению нападений^[23].

Ситуация различалась в зависимости от состава находившихся в районе частей и действий местной комендатуры. В некоторых населённых пунктах создание постоянной комендатуры, введение патрулей и ограничение передвижения военнослужащих быстро сократили число нападений. В других районах насилие продолжалось из-за частой смены подразделений, пьянства, слабого контроля и нежелания отдельных командиров расследовать жалобы немецких жителей^[24].

В Гернроде советский комендант распорядился раздать женщинам чернильницы, чтобы во время нападения они могли пометить форму военнослужащего. Поскольку большинство солдат располагали только одним комплектом обмундирования, такие отметки позволили выявить нескольких нападавших. Задержанных вывели из гарнизона и отправили в СССР^[20]. В других населённых пунктах жителей привлекали к ночному наблюдению, а советские патрули сопровождали женщин при передвижении по городу.

По мере перевода войск в постоянные гарнизоны и ограничения их контактов с немецким населением число нападений уменьшалось. Однако сексуальное насилие не прекратилось сразу после создания Советской военной администрации в Германии в июне 1945 года. Отдельные случаи фиксировались в последующие годы, хотя к этому времени они уже не носили того массового характера, который наблюдался во время наступления и в первые недели оккупации^[25].

Последствия

Медицинскими последствиями изнасилований стали травмы, венерические заболевания и нежелательные беременности. В первые месяцы оккупации немецкие врачи провели тысячи абортов женщинам, заявлявшим, что беременность наступила в результате изнасилования. Операции нередко проводились при нехватке инструментов, лекарств, дезинфицирующих и обезболивающих средств^[26]^[27].

Действовавший в Германии параграф 218 уголовного кодекса ограничивал проведение абортов. На практике весной и летом 1945 года врачи часто обходили эти ограничения, однако позднее доступ к легальному прерыванию беременности вновь стал зависеть от решений местных властей и медицинских комиссий. В Бранденбурге для получения разрешения потерпевшая должна была в течение двух недель заявить об изнасиловании и получить подтверждение полиции, что было особенно затруднительно при обвинении советского военнослужащего^[26].

Часть женщин родили детей, зачатых в результате изнасилования. В документах их называли «оккупационными» или «русскими детьми». Некоторых передавали родственникам, в детские дома и благотворительные учреждения, других воспитывали матери. Надёжных данных об общем числе таких детей в советской зоне оккупации не сохранилось^[26].

Пережитое насилие сопровождалось длительными психологическими последствиями, распадом семейных отношений и общественной стигматизацией. Многие потерпевшие годами не рассказывали о случившемся родственникам и детям. В советской зоне оккупации публичное обсуждение преступлений военнослужащих Красной армии ограничивалось политической цензурой, тогда как в Западной Германии тема нередко использовалась в антисоветской пропаганде и вытесняла из общественного обсуждения преступления нацистской Германии на территории СССР. Систематическое исследование свидетельств потерпевших и медицинских документов началось преимущественно с конца 1980-х — начала 1990-х годов^[28]^[29].

В дневнике Марты Хиллерс реакция вернувшегося партнёра на рассказ о пережитом передана фразой: «Я не намерен выслушивать все эти истории». Через несколько дней он ушёл. Исследователи используют этот эпизод как свидетельство послевоенного молчания и стигматизации, но не как основание для обобщения опыта всех потерпевших^[30]^[31].

Оценки числа пострадавших

Установить общее число изнасилованных женщин невозможно. Значительная часть потерпевших не обращалась в полицию или медицинские учреждения из-за страха, стыда, отсутствия действующих органов власти и опасения повторного насилия. В ряде документов фиксировалось количество отдельных нападений, а в других — число женщин, причём одна потерпевшая могла подвергаться изнасилованию неоднократно. Медицинская статистика охватывала лишь женщин, обращавшихся за лечением, установлением беременности или прерыванием беременности^[32]^[4].

В исследовании Хельке Зандер и Барбары Йор была предложена оценка примерно в два миллиона пострадавших: около 1,4 млн в Восточной Пруссии, Восточной Померании, Восточном Бранденбурге и Силезии, около 500 тысяч на территории будущей ГДР и примерно 100 тысяч в Большом Берлине. Эти значения были получены путём экстраполяции фрагментарных данных о рождаемости, абортах, венерических заболеваниях и распределении населения, а не посредством прямого подсчёта зарегистрированных случаев^[33].

Норман Наймарк считал наиболее вероятным порядок в сотни тысяч пострадавших, не исключая возможности более высокой оценки, однако подчёркивал невозможность точного подсчёта. Атина Гроссман также указывала на ограниченность демографических экстраполяций и на трудность отделения беременностей в результате изнасилования от добровольных отношений, проституции и обмена сексуальных услуг на продукты или защиту. Поэтому оценки в один-два миллиона получили широкое распространение в историографии и публицистике, но не рассматриваются как установленное число зарегистрированных жертв^[4]^[32].

Оценка примерно в 100 тысяч пострадавших в Берлине основывалась главным образом на данных отдельных больниц, сведениях о прерывании беременности и последующей экстраполяции на всё женское население города. Сохранившиеся полицейские заявления, медицинские документы и отчёты районных администраций подтверждают массовый характер сексуального насилия, но не позволяют определить его точный масштаб^[32]^[19].

Грабежи, мародёрство и поджоги

Грабежи частного имущества получили широкое распространение после вступления Красной армии на территорию Германии. Военнослужащие забирали продовольствие, алкоголь, одежду, обувь, часы, велосипеды, мебель, посуду, радиоприёмники, фотоаппараты и другие предметы домашнего обихода. Разграблению подвергались жилые дома, магазины, склады, хозяйства и оставленные жителями усадьбы. Наряду с присвоением вещей происходило уничтожение имущества, которое солдаты не могли забрать с собой^[1]^[34].

Размах грабежей различался между частями и населёнными пунктами. Наиболее интенсивно они происходили непосредственно после занятия территории, до установления постоянных комендатур и организации патрульной службы. На одни и те же дома могли последовательно приходить военнослужащие нескольких подразделений. Первые забирали наиболее ценные вещи и продукты, последующие — мебель, одежду, посуду и хозяйственный инвентарь. При отказе отдать имущество жители подвергались избиениям и угрозам оружием; отдельные грабежи сопровождались убийствами и изнасилованиями^[1]^[22].

Восточная Пруссия

В Восточной Пруссии советские военнослужащие столкнулись с уровнем материального достатка, заметно превосходившим условия жизни в разорённых войной областях СССР. В помещичьих усадьбах и крестьянских хозяйствах они находили запасы консервированных продуктов, одежду, мебель, зеркала, посуду и сельскохозяйственный инвентарь. Славески отмечал, что имущество, которое нельзя было унести или отправить в тыл, нередко разбивали либо сжигали; отдельные усадьбы после разграбления поджигались^[1].

В письмах и дневниках военнослужащих немецкое имущество часто рассматривалось как возмещение за разрушения, причинённые германскими войсками на территории СССР. Один из красноармейцев писал после вступления в Восточную Пруссию, что обнаруженные там скот и товары были вывезены из оккупированных стран и должны вернуться в СССР в качестве трофеев. Подобное восприятие распространялось не только на государственную или промышленную собственность, но и на имущество частных лиц^[35].

Разграбление хозяйств осложняло снабжение армии и местного населения. В некоторых районах советские интендантские службы обещали владельцам защиту имущества при условии продолжения сельскохозяйственных работ и поставок продовольствия. Эти гарантии не всегда исполнялись, поскольку комендатуры и хозяйственные органы не контролировали проходившие через территорию фронтовые и тыловые части. Забой или угон скота, изъятие запасов зерна и разрушение инвентаря приводили к прекращению работ в хозяйствах^[1].

Берлин и другие города

В Берлине грабежи начались во время уличных боёв и продолжились после капитуляции городского гарнизона. Военнослужащие входили в квартиры под предлогом обыска, проверки документов или поиска германских солдат. Помимо продуктов и алкоголя, забирались часы, украшения, одежда, велосипеды, музыкальные инструменты и бытовая техника. Жалобы на разграбление квартир и магазинов поступали в районные администрации, немецкую полицию и советские комендатуры^[19].

Первый послевоенный бургомистр Шарлоттенбурга Вальтер Килиан сообщал, что в первые дни оккупации разграблению подвергались частные квартиры, склады, магазины и торговые помещения. По его словам, имущество выносилось систематически, а грабежи сопровождались ежедневными изнасилованиями. В одном из донесений из Шпандау описывалось, как трое военнослужащих проникли в жилой дом под предлогом обыска, изнасиловали двух женщин и забрали из квартир письменный прибор и аккордеон^[19].

Особенно часто изымались часы и велосипеды. Часы носили по нескольку штук одновременно либо разбирали для дальнейшего обмена. Велосипеды использовались для передвижения по городу и отправлялись домой вместе с другим имуществом. Среди востребованных предметов находились также фотоаппараты, радиоприёмники, патефоны и пишущие машинки, остававшиеся редкостью в СССР. Часть вещей военнослужащие использовали сами, передавали родственникам или продавали через неофициальные рынки^[35]^[34].

В Ростоке первые подразделения Красной армии вскоре продолжили преследование отступавших германских войск и почти не задерживались в городе. Согласно отчёту местных властей, после их смены другими частями началась продолжительная череда грабежей и изнасилований. Разграбление квартир и магазинов продолжалось после создания органов оккупационного управления; жалобы городских властей в управление советской военной администрации в Шверине не привели к немедленному прекращению преступлений. Отдельные нападения фиксировались в Ростоке и окрестностях по меньшей мере до лета 1946 года^[23].

Грабежи происходили также в небольших городах и сельских населённых пунктах. Частая смена частей затрудняла установление виновных: к моменту подачи жалобы подразделение могло уже покинуть район. Местные комендатуры располагали ограниченными возможностями воздействия на фронтовые соединения, командиры которых имели более высокое звание и не подчинялись городскому коменданту. Особенно сложной оставалась ситуация в местах сосредоточения тыловых частей, демобилизуемых военнослужащих и подразделений, ожидавших отправки в СССР^[36].

Деммин

Красная армия вступила в Деммин 30 апреля 1945 года. При отступлении вермахт взорвал мосты через реки Пене и Толлензе, из-за чего советские подразделения, продвигавшиеся на север, временно скопились в городе. В Деммине оставались местные жители, беженцы и освобождённые военнопленные. Отдельные военнослужащие и члены гитлерюгенда продолжали оказывать вооружённое сопротивление^[37].

В течение последующих двух дней в городе происходили массовые грабежи, изнасилования и поджоги. Значительная часть центра Деммина была намеренно подожжена; тушение пожаров началось только во второй половине дня 3 мая. Огонь уничтожил жилые дома, торговые помещения и общественные здания. Определить принадлежность каждого очага пожара невозможно, однако исследования истории города связывают целенаправленные поджоги значительной части центра с действиями военнослужащих Красной армии^[37].

Грабежи и насилие стали одним из факторов массовых самоубийств и убийств детей, совершённых жителями Деммина в период с 30 апреля по 3 мая. Наряду с непосредственным опытом нападений на решение людей влияли сообщения беженцев, многолетняя антисоветская пропаганда, страх перед оккупацией, поражение нацистской Германии и групповая паника. Число погибших оценивается в несколько сотен человек; позднейшие оценки примерно в тысячу жертв считаются завышенными^[37].

Поджоги и разрушение городов

Поджоги жилых домов, хозяйственных построек и общественных зданий происходили как во время боёв, так и после занятия населённых пунктов. В отдельных случаях огонь возникал вследствие артиллерийских обстрелов, боёв, действий отступавших германских частей или аварий. В других населённых пунктах источники фиксируют преднамеренное поджигание домов советскими военнослужащими после разграбления. Поэтому степень ответственности Красной армии за разрушение конкретного города устанавливается отдельно на основании местных документов и свидетельств^[1].

Славески отмечал, что советские солдаты сжигали населённые пункты без военной необходимости, увеличивая нехватку жилья как для немецких жителей, так и для освобождённых иностранных рабочих. Уничтожались также предприятия, оборудование которых советские трофейные и репарационные комиссии намеревались демонтировать и вывезти в СССР. Командование рассматривало подобные действия не только как преступления против гражданского населения, но и как ущерб собственным военным и экономическим интересам^[1].

К началу февраля 1945 года грабежи начали отрицательно влиять на боеспособность частей. Военнослужащие покидали расположение подразделений в поисках имущества и алкоголя, не являлись на построения и отставали от наступавших частей. Некоторые переодевались в найденную немецкую гражданскую одежду, из-за чего командиры теряли возможность учитывать личный состав. На совещаниях политработников обсуждались пьянство, самовольные отлучки и поиск добычи вместо подготовки к боевым действиям^[1].

Трофеи, реквизиции и личное присвоение имущества

Личные грабежи происходили одновременно с организованным изъятием германского имущества советскими военными и оккупационными органами. В соответствии с решениями союзников СССР имел право получать репарации из своей зоны оккупации. Демонтаж промышленных предприятий, изъятие оборудования, сырья, транспорта и государственных запасов проводились специальными комиссиями и не тождественны самовольному присвоению частной собственности военнослужащими^[35].

На практике граница между официальными трофеями, реквизициями и личным грабежом оставалась размытой. Советские власти допускали отправку военнослужащими вещей домой и в значительной степени терпимо относились к присвоению собственности побеждённого противника. В трофейные фонды, на военные склады и в частные руки попадали предметы из оставленных квартир, магазинов, складов и реквизированных вилл. Происхождение имущества при его отправке в СССР часто не фиксировалось^[35]^[38].

Высшие офицеры и сотрудники оккупационной администрации располагали значительно большими возможностями для вывоза имущества. В послевоенных расследованиях упоминались вагоны и самолёты, использовавшиеся для перевозки мебели, ковров, посуды, оружия и произведений искусства. Некоторые офицеры заказывали у немецких предприятий мебель для квартир и дач в СССР или вывозили содержимое занятых ими домов. Наказания в таких случаях обычно следовали не за изъятие немецкой собственности как таковое, а за чрезмерное личное обогащение, нарушение порядка учёта или присвоение имущества, предназначенного государству^[39].

Изъятые вещи после войны поступали в советские семьи, на рынки, в комиссионные магазины, учреждения и музеи. Часть военнослужащих продавала привезённое имущество либо использовала его в обмене. В 1946—1947 годах советские органы расследовали отдельные случаи крупной торговли вывезенными из Германии товарами, однако массового пересмотра происхождения личных трофеев не проводилось^[39]^[40].

Грабежи ухудшали снабжение населения и препятствовали восстановлению хозяйства. Жители избегали выходить на сельскохозяйственные работы, опасаясь нападений и повторного изъятия урожая. Рабочие отказывались возвращаться на предприятия, где оборудование и запасы могли быть разграблены или уничтожены. Продолжение насилия и грабежей подрывало деятельность немецких администраций и политические планы советских властей в зоне оккупации^[1].

Массовые самоубийства и убийства членов семей

Массовые самоубийства в нацистской Германии^[англ.]

В последние месяцы войны в Германии произошёл резкий рост числа самоубийств. Наиболее крупные их скопления были зарегистрированы в восточных областях страны и в населённых пунктах, занятых Красной армией. Вместе с тем волна самоубийств не ограничивалась советской зоной наступления и была вызвана совокупностью факторов: поражением нацистской Германии, разрушением государственных и общественных структур, страхом перед оккупацией и наказанием, потерей родственников и имущества, воздействием нацистской пропаганды и непосредственным опытом насилия со стороны вступивших войск^[41]^[42].

Нацистская пропаганда на протяжении последних месяцев войны изображала вступление Красной армии как угрозу физического уничтожения, изнасилования и депортации всего немецкого населения. Сообщения о Неммерсдорфе и других преступлениях использовались для укрепления сопротивления и распространения представления о смерти как единственной альтернативе советской оккупации. При этом страх поддерживался не только пропагандой: в западные районы Германии прибывали беженцы из Восточной Пруссии, Померании и Силезии, рассказывавшие о пережитых убийствах, изнасилованиях и грабежах^[43].

Самоубийства совершали военнослужащие, функционеры НСДАП, сотрудники государственных учреждений и гражданские лица, не связанные непосредственно с режимом. Среди погибших были пожилые люди, женщины и дети. Встречались семейные самоубийства, при которых родители сначала убивали детей, а затем себя. Подобные случаи в исторической литературе обозначаются также как расширенные самоубийства или убийства с последующим самоубийством; поэтому не все погибшие в ходе этой волны добровольно приняли решение о смерти^[44]^[42].

Массовые случаи были зафиксированы в Померании, Мекленбурге, Бранденбурге, Восточной Пруссии и Силезии. Они происходили в Нойбранденбурге, Нойштрелице, Мальхине, Пензлине, Тетерове, Ростоке и других населённых пунктах. В ряде городов самоубийства начинались ещё до появления советских войск под воздействием слухов и сообщений беженцев; в других их число резко возрастало после вступления Красной армии, начала грабежей, изнасилований и поджогов^[45].

Деммин

Крупнейший известный эпизод произошёл в Деммине в Померании. К концу апреля 1945 года в городе, помимо примерно 15 тысяч постоянных жителей, находились беженцы из восточных областей Германии. Представители НСДАП, полиция и значительная часть местной администрации покинули Деммин перед вступлением Красной армии. Отступавшие подразделения Вермахта 30 апреля взорвали мосты через Пене и Толлензе, затруднив дальнейшее продвижение советских войск и одновременно перекрыв жителям основные пути выхода из города^[46].

После занятия Деммина военнослужащие Красной армии совершали грабежи и изнасилования; значительная часть городского центра была уничтожена пожарами. Насилие, рассказы о преступлениях в других населённых пунктах и отсутствие действующей германской администрации вызвали массовую панику. С 30 апреля по 3 мая жители совершали самоубийства поодиночке и семьями. Особенно много людей погибло в реках Пене и Толлензе; другие использовали огнестрельное оружие, яд или повешение^[46]^[47].

Хайнц-Герхард Квадт, которому в 1945 году было четырнадцать лет, вспоминал: «Моя мать тоже подверглась изнасилованию». После нападения она побежала с детьми к Толлензе, намереваясь броситься в воду, но старший сын удержал её. Квадт также говорил о криках на берегах и о людях, готовых умереть; его рассказ показывает, как непосредственное насилие могло соединяться с общей паникой^[48].

Среди погибших было большое число детей. Некоторые родители связывали детей друг с другом или удерживали их при входе в воду; другие отравляли либо застреливали членов семьи перед собственным самоубийством. Известны также случаи, когда люди, пытавшиеся спасти тонувших, встречали сопротивление со стороны родителей, намеревавшихся погибнуть вместе с детьми^[46].

Берлин

В Берлине рост числа самоубийств начался до непосредственного вступления Красной армии и достиг максимума во время боёв за город. Согласно послевоенной городской статистике, в апреле 1945 года было зарегистрировано 3881 самоубийство, в мае — ещё 977. Общее число учтённых в течение 1945 года случаев превысило семь тысяч, однако регистрация в период боёв была неполной^[49]^[42].

К числу погибших относились руководители и служащие нацистских учреждений, военнослужащие, опасавшиеся плена, а также обычные жители. Некоторые семьи покончили с собой при приближении советских частей, другие — во время уличных боёв или после занятия своего района. Среди причин в предсмертных записках и позднейших свидетельствах упоминались страх перед Красной армией, гибель родственников, уничтожение жилья, пережитое сексуальное насилие и убеждение в отсутствии будущего после поражения Германии^[49].

Не все берлинские самоубийства были непосредственно связаны с преступлениями советских военнослужащих. Часть совершили убеждённые сторонники режима, должностные лица, опасавшиеся ответственности, и военнослужащие, не желавшие сдаваться. Среди погибших были также евреи и другие преследовавшиеся нацистским режимом люди, для которых завершение войны не устранило последствия многолетней травмы, голода и утраты родственников.

Связь с преступлениями Красной армии

В отдельных случаях непосредственным поводом для самоубийства становилось уже совершённое изнасилование или убийство родственника. Потерпевшие кончали с собой вскоре после нападения либо позднее вследствие беременности, заболевания, общественной стигматизации и психологической травмы. Источники не позволяют установить общее число подобных смертей: в медицинских и полицейских документах причины самоубийства указывались непоследовательно, а семьи часто скрывали обстоятельства произошедшего^[28]^[50].

В других случаях жители принимали решение под воздействием ожидаемого, а не пережитого насилия. Нацистская пропаганда объединяла достоверные сведения о преступлениях с преувеличенными или вымышленными сообщениями, формируя представление о неизбежном уничтожении населения. После вступления советских войск слухи могли подтверждаться происходившими поблизости грабежами, изнасилованиями, выстрелами и пожарами, что вызывало дальнейшее распространение паники^[50]^[46].

Самоубийства и убийства членов семей не включаются в число людей, непосредственно убитых военнослужащими Красной армии. В исследованиях они рассматриваются как отдельное последствие военного поражения, краха нацистского режима, пропаганды и насилия периода занятия Германии. Отделение этих категорий необходимо для того, чтобы не объединять в общей статистике преднамеренные убийства, боевые потери, самоубийства и смерти при бегстве^[50]^[42].

Убийства военнопленных и раненых

Убийства сдавшихся германских военнослужащих нередко случались на протяжении всей войны на Восточном фронте и продолжались во время боёв на территории Германии. Военнопленных могли расстрелять непосредственно после захвата, во время конвоирования или в ходе расправ, вызванных гибелью советских командиров или большими потерями подразделений РККА. Отдельные случаи относились к военнослужащим вермахта и войск СС, членам фольксштурма, полицейским и другим вооружённым формированиям, сложившим оружие либо уже находившимся под охраной Красной армии^[51]^[52].

Практика убийства пленных не основывалась на общем распоряжении советского руководства. На завершающем этапе войны советское командование напротив, стремилось увеличить число сдававшихся германских военнослужащих и уменьшить сопротивление на занятой территории. Директива Ставки ВГК от 20 апреля 1945 года требовала изменить обращение с немецкими военнопленными и гражданским населением. Жестокость по отношению к немцам рассматривалась в ней как фактор, усиливавший сопротивление германских войск и способствовавший возникновению вооружённых групп в советском тылу^[53].

Исполнение распоряжений зависело от обстановки на конкретном участке фронта. Во время продолжительных боёв, сопровождавшихся большими потерями и неоднократным переходом населённых пунктов из рук в руки, пленные могли восприниматься как участники недавних нападений на советские подразделения. Особенно уязвимыми были военнослужащие, захваченные небольшими группами непосредственно на поле боя, до их передачи в сборные пункты и соответствующие органы отвечавшие за учёт военнопленных. Убийства происходили также во время отступления советских частей, когда охрана не могла или не желала эвакуировать находившихся у неё пленных^[54].

Нидеркайна

Наиболее крупным документированным эпизодом стало массовое убийство в Нидеркайне во время боёв за Баутцен. В апреле 1945 года Нидеркайна, находившаяся восточнее города, несколько раз оказывалась в полосе ожесточённых боёв между советскими и германскими войсками. В обороне района участвовали подразделения вермахта, войск СС, фольксштурма и другие наскоро собранные формирования^[54].

После занятия Нидеркайны советскими войсками около 200 членов Фольксштурма оказались в плену. Их поместили в сарай бывшего поместья. 22 апреля, незадолго до отхода советских подразделений из района, постройку подожгли. В огне погибли 195 пленных; предпринимавших попытки выбраться из горевшего здания, согласно свидетельствам, расстреливали. Погибшие уже были обезоружены и находились под охраной, поэтому их убийство не относилось к потерям во время боя^[55].

Другие убийства в Восточной Саксонии

Сведения об убийствах пленных и раненых сохранились и по другим районам Восточной Саксонии. Во время боёв за Баутцен сообщалось о расстрелах захваченных германских военнослужащих возле городского кладбища, стрельбища и тюрьмы. Точное число погибших и принадлежность непосредственных исполнителей в этих случаях установлены не полностью: в районе одновременно действовали части Красной армии и 2-й армии Войска Польского, а после германского контрнаступления значительная часть советской документации была утрачена или не сохранила сведений о пленных^[54].

В региональном исследовании Теодор Зайдель оценивал число германских военнопленных, убитых в Восточной Саксонии с 16 апреля по 9 мая 1945 года, как минимум в 442 человека. Манфред Цайдлер приводил эту оценку при описании заключительных боёв в Саксонии, однако она не является результатом полного учёта советских документов и основана преимущественно на местных списках погибших, свидетельствах и данных о захоронениях^[55]. В неё входили различные эпизоды — от массового убийства в Нидеркайне до расстрелов небольших групп пленных и раненых.

Одновременно германские войска убивали захваченных военнослужащих Красной армии и Войска Польского. После германского контрудара под Баутценом были расстреляны советские раненые, персонал полевых медицинских учреждений и пленные, оставшиеся на занятой территории. По приведённой Цайдлером региональной оценке, германские подразделения убили не менее 450 советских и польских военнопленных и раненых^[55]. Взаимные расправы стали одной из характерных черт последних боёв в Верхней Лужице, однако преступления одной стороны не являлись основанием для убийства пленных другой.

Раненые и медицинский персонал

Военнослужащие, получившие ранения и утратившие возможность сопротивляться, также могли становиться жертвами расправ. Раненых обнаруживали в оставленных лазаретах, временных перевязочных пунктах, жилых домах и на поле боя. В источниках упоминаются расстрелы лежачих германских военнослужащих, а также убийства при попытках захваченных частей избавиться от пленных перед дальнейшим наступлением или отходом^[56].

Определение обстоятельств подобных смертей затруднено тем, что германские полевые госпитали и санитарные пункты нередко находились непосредственно в зоне боевых действий. Часть раненых могла погибнуть при артиллерийских обстрелах, пожарах и эвакуации. К преднамеренным убийствам относятся случаи, когда людей расстреливали после занятия медицинского учреждения, после обезоруживания либо во время нахождения под установленной охраной. Полного перечня таких эпизодов для территории Германии не составлено^[56].

Пленные после прекращения боевых действий

После капитуляции германских соединений основную массу пленных направляли в армейские сборные пункты, а затем передавали органам НКВД, отвечавшим за лагеря военнопленных. На этом этапе происходили смерти от истощения, ранений, болезней, недостатка продовольствия и тяжёлых условий переходов. Известны также убийства отстававших или пытавшихся покинуть колонны пленных. Однако документы о потерях при конвоировании не всегда позволяют отделить расстрелы от смертей, вызванных состоянием здоровья и условиями содержания^[57].

Гибель немецких военнослужащих в лагерях, их использование на принудительных работах, судебные процессы и возвращение из СССР, относятся к истории советского военного плена в целом. В рамках преступлений Красной армии на территории Германии рассматриваются прежде всего убийства во время захвата, первоначального содержания и конвоирования до передачи пленных лагерным органам. Такое разграничение позволяет не объединять в одной статистике расстрелы после сдачи, смерти при транспортировке и последующую смертность в лагерях^[57].

Интернирование, депортация и принудительный труд

В отличие от убийств, изнасилований и грабежей, совершаемых отдельными военнослужащими и группами солдат, интернирование и вывоз немецкого гражданского населения проводились на основании решений высших советских органов. Операции осуществлялись в полосах действующих фронтов совместно их командованием, представителями НКВД и войсками охраны тыла. Задержанных использовали для очистки армейского тыла от лиц, считавшихся опасными, а также как рабочую силу для восстановления советской промышленности^[58]^[59].

Советские планы предусматривали использование труда граждан побеждённой Германии как одной из форм репараций. В подготовленных в 1944 году предложениях комиссии под руководством Ивана Майского рассматривалось многолетнее направление миллионов немецких работников на восстановление разрушенного войной хозяйства СССР. В окончательном виде эти предложения реализованы не были, однако принцип «трудовых репараций» стал основанием для массовой мобилизации немецкого населения в занятых Красной армией районах^[60].

Мобилизация населения

3 февраля 1945 года Государственный комитет обороны принял постановление № 7467сс, распространявшееся на территории, занятые войсками 1-го, 2-го и 3-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов. Мобилизации подлежали все трудоспособные немецкие мужчины в возрасте от 17 до 50 лет, способные носить оружие. Лиц, служивших в Вермахте или фольксштурме, предписывалось направлять в лагеря для военнопленных. Остальных должны были объединять в рабочие батальоны численностью от 750 до 1200 человек и отправлять на предприятия СССР, прежде всего Украинской и Белорусской ССР^[58].

Издание распоряжений на местах возлагалось на командующих фронтами Георгия Жукова, Константина Рокоссовского, Ивана Черняховского и Ивана Конева. Практическое проведение операции поручили представителям НКВД при фронтах: Ивану Серову, Лаврентию Цанаве, Виктору Абакумову и Павлу Мешику. Они руководили регистрацией, проверкой, содержанием на сборных пунктах и отправкой мобилизованных в СССР^[58].

6 февраля нарком внутренних дел Лаврентий Берия издал приказ НКВД № 0061, уточнявший порядок мобилизации. В повестках указывались время и место явки на сборный пункт. Мобилизованные должны были взять зимнюю и летнюю одежду, обувь, бельё, постельные принадлежности, посуду и запас продовольствия на пятнадцать суток. За уклонение от явки предусматривалась передача дела военному трибуналу^[58].

К 20 февраля в полосах четырёх фронтов было мобилизовано 28 105 немецких мужчин, главным образом в Верхней Силезии и Восточной Пруссии. К 23 февраля их число достигло 35 988, к 3 марта — 58 318, к 9 марта — 68 680, к 19 марта — 75 759, а к 10 апреля — 97 487 человек. Большая часть задержаний происходила на территориях Германии в границах 1937 года, позднее переданных Польше и СССР^[58].

Сборные пункты размещались возле железнодорожных станций и временных лагерей. Прибывших подвергали медицинскому осмотру и проверке документов, после чего составляли поимённые списки для эшелонов. На практике возрастные ограничения соблюдались не всегда. В число мобилизованных попадали несовершеннолетние, пожилые и больные мужчины, а принадлежность к Вермахту, фольксштурму или гражданскому населению не всегда устанавливалась до отправки^[58].

«Очистка» тыла фронтов

Одновременно с трудовой мобилизацией НКВД проводил операции по «очистке тыла» Красной армии. Приказ НКВД № 0016 предписывал задерживать сотрудников германских разведывательных и полицейских органов, участников диверсионных групп, руководителей НСДАП и нацистских организаций, должностных лиц германской администрации и других лиц, считавшихся потенциально опасными^[59].

Категории задерживаемых трактовались широко. Помимо сотрудников Гестапо, СД, полиции и партийных функционеров, интернированию подвергались рядовые члены нацистских профессиональных, молодёжных и общественных организаций. Основанием для задержания могли стать работа в местной администрации, руководящая должность на предприятии, принадлежность к семье землевладельца или торговца либо неподтверждённое подозрение в сотрудничестве с германскими органами власти^[59].

К 15 апреля в ходе операций в полосах фронтов было задержано 215 540 человек. Из них 138 200 были немцами; остальные принадлежали к числу поляков, граждан СССР, венгров, словаков, итальянцев и представителей других национальностей. В общую статистику включались предполагаемые сотрудники германских спецслужб, военнослужащие, члены нацистских организаций, советские коллаборационисты и лица, отнесённые к неопределённой категории «прочего враждебного элемента»^[59].

Из общего числа задержанных разных национальностей 148 540 человек были отправлены в СССР, около 62 тысяч остались в лагерях и тюрьмах в районе боевых действий, а около пяти тысяч умерли во время проведения операции или транспортировки. Эти показатели не могут использоваться как число депортированных немецких гражданских лиц, поскольку включают военнопленных, граждан СССР, поляков и другие группы^[59].

В документах НКВД интернированных разделяли на несколько категорий. К группе «Б» относили гражданских членов вражеских организаций, руководителей местных органов власти и предприятий, бургомистров, редакторов газет и иных лиц, считавшихся политически неблагонадёжными. Группу «Д» составляли мобилизованные немецкие гражданские лица, направленные в рабочие батальоны. В процессе проверки задержанных могли переводить из одной категории в другую либо передавать в лагеря для военнопленных^[59].

Прекращение массовой мобилизации

К весне 1945 года выяснилось, что значительная часть интернированных не могла использоваться на тяжёлых работах из-за возраста, болезней и истощения. Из десятков тысяч вывезенных к середине апреля на предприятиях фактически работало около 25 тысяч человек. Одновременно организация лагерей, охрана и транспортировка требовали значительных ресурсов НКВД и действующей армии^[61].

17 апреля Государственный комитет обороны принял постановление № 8148сс, прекращавшее дальнейшую массовую мобилизацию немцев в полосах фронтов и их отправку в СССР. К этому времени советские органы располагали 97 487 интернированными, которых распределили между предприятиями угольной промышленности, строительства, чёрной и цветной металлургии, транспорта, энергетики и производства вооружений^[61].

Приказ НКВД № 00315 от 18 апреля сузил круг лиц, подлежавших дальнейшему задержанию. В него по-прежнему входили сотрудники германских разведывательных и карательных органов, активные руководители НСДАП, участники оставленных в советском тылу диверсионных групп и высокопоставленные должностные лица. Женщин, пожилых, больных и нетрудоспособных предписывалось освобождать. Однако физически пригодных к работе людей, уже вывезенных в СССР, разрешалось оставлять на промышленных предприятиях независимо от результатов последующей проверки^[61].

По подсчётам Павла Поляна, вторая волна интернирований, проводившаяся на территории бывшего Германского Рейха, затронула 155 262 человека. Эта цифра объединяет трудовых мобилизованных, арестованных интернированных и некоторые другие категории задержанных и не равна числу гражданских лиц, фактически отправленных на принудительные работы^[62].

В феврале—апреле 1945 года из Верхней Силезии и Восточной Пруссии в СССР было доставлено 77 741 лицо, отнесённое к группе трудовых мобилизованных. Среди них находились 77 059 мужчин и 682 женщины. Вместе с ранее депортированными немцами из Румынии, Венгрии, Югославии и других стран они были объединены в рабочие батальоны и переданы советским промышленным ведомствам^[62].

Размещение и использование труда

Основными районами размещения интернированных стали Донбасс и промышленные области юга Украинской ССР. Более трёх четвертей находившихся в СССР немецких гражданских рабочих направили в Сталинскую, Ворошиловградскую и Днепропетровскую области. Около 11 % разместили на Урале; меньшие группы находились в Ростовской, Харьковской, Запорожской, Челябинской, Свердловской и других областях, Белорусской ССР, Грузинской ССР, Коми АССР и на Северном Кавказе^[63].

На 1 января 1946 года в 183 рабочих батальонах числилось 132 133 интернированных. В Сталинской области находилось 49 452 человека, в Ворошиловградской — 26 015, в Днепропетровской — 18 556. Их использовали преимущественно на угольных шахтах, металлургических предприятиях, строительстве, железных дорогах, электростанциях, кирпичных заводах и лесозаготовках^[63].

Рабочие батальоны подчинялись соответствующим народным комиссариатам, тогда как НКВД осуществлял учёт, надзор и контроль над охраной. Батальон обычно состоял из трёх—пяти рот и насчитывал до тысячи человек. Мужчин и женщин могли размещать в одной лагерной зоне, но в отдельных бараках. Территория окружалась колючей проволокой и охранялась вооружёнными часовыми^[64].

Распорядок был близок к установленному в лагерях для военнопленных. Интернированных делили на производственные бригады и организованно выводили на работу. За нарушение режима применялись взыскания по дисциплинарному уставу Красной армии. Попытка побега, повторный отказ от работы или другие тяжёлые нарушения могли повлечь перевод в режимный лагерь НКВД либо передачу дела военному трибуналу^[64].

Формально предприятия должны были предоставлять интернированным жильё, питание, медицинское обслуживание и заработную плату, размер которой зависел от выполнения нормы. Из заработка удерживали стоимость питания, проживания, смены постельных принадлежностей, охраны и содержания лагерного персонала. Нетрудоспособных должны были содержать за счёт предприятия до решения вопроса об их возвращении^[64].

Условия содержания

Фактические условия во многих батальонах значительно отличались от установленных норм. Предприятия часто рассматривали интернированных как временный источник рабочей силы и не обеспечивали их достаточным питанием, одеждой, жильём и медицинской помощью. Бараки оставались неотапливаемыми и переполненными, не хватало постельных принадлежностей, санитарных помещений и лекарств^[65].

Особенно тяжёлым оставалось положение людей, занятых на шахтах, строительстве и металлургических предприятиях. Рабочие нормы устанавливались без достаточного учёта состояния здоровья и прежней профессии. Людей, не имевших опыта подземной работы, направляли в шахты; истощённые женщины и подростки выполняли погрузочные и строительные работы. В начале 1946 года около 14 % интернированных не работали из-за болезней или отсутствия тёплой одежды, а обязательные нормы выполняла лишь примерно треть работавших^[65].

В лагерях распространялись дистрофия, туберкулёз, дизентерия и сыпной тиф. Эпидемиям способствовали скученность, вшивость, нехватка чистой воды и средств дезинфекции. Отдельные проверки фиксировали присвоение лагерным персоналом продуктов и вещей, предназначенных для интернированных. По оценке Полиана, положение гражданских рабочих в некоторых отношениях было тяжелее положения военнопленных, находившихся в централизованно снабжавшихся лагерях НКВД^[65].

Высокая заболеваемость снижала производительность труда. Предприятия стремились получить максимальное количество работников, тогда как лагерные медицинские службы пытались освободить от тяжёлого труда больных и истощённых. Возникавшие между администрацией лагерей и руководством предприятий конфликты обычно разрешались в пользу выполнения производственных заданий^[65].

Смертность и возвращение

К 1 октября 1946 года численность всей группы трудовых мобилизованных, включавшей депортированных как с территории Германии, так и из стран Юго-Восточной Европы, сократилась на 76 109 человек. Из них 40 331 человек был освобождён или репатриирован, а 35 775 умерли. Отдельные сведения, позволяющие установить смертность именно среди вывезенных из Восточной Пруссии и Верхней Силезии, в этой статистике отсутствуют^[62].

Первые отправки нетрудоспособных на родину начались ещё в 1945 году. Постановлением Совета министров СССР от 27 июля 1946 года МВД разрешалось вернуть в Германию до 21 тысячи больных и утративших трудоспособность интернированных. Их направляли через пересыльный лагерь № 69 во Франкфурте-на-Одере. Осенью 1946 года сокращение продовольственных норм вновь ухудшило состояние содержавшихся в рабочих батальонах людей^[66].

Возвращение интернированных продолжалось в последующие годы и зависело от состояния здоровья, трудоспособности, гражданства и результатов проверки. Часть задержанных переводили в лагеря для военнопленных или специальные лагеря НКВД, а некоторые были осуждены советскими военными трибуналами^[67]. Большинство оставшихся гражданских интернированных было репатриировано к концу 1940-х годов^[68].

Насилие в отношении освобождённых подневольных работников и иностранных граждан

К концу войны на территории Германии находились миллионы иностранных граждан: военнопленные, узники концентрационных лагерей, беженцы и люди, вывезенные на принудительные работы из СССР, Польши, Чехословакии, Франции, Нидерландов и других оккупированных стран. Большинство иностранных гражданских лиц составляли подневольные работники, размещённые при промышленных предприятиях, сельскохозяйственных хозяйствах и специальных лагерях^[69]. Во время продвижения Красной армии освобождённые люди оказывались в полосе действующих войск до создания сборных пунктов и начала организованной репатриации.

Принадлежность к государству — союзнику СССР не гарантировала защиты от нападений. Источники содержат сведения об изнасилованиях и ограблениях польских женщин, советских гражданок и представительниц других национальностей. Военнослужащие не всегда пытались установить происхождение потерпевшей, не верили предъявленным документам либо продолжали нападение после того, как узнавали её национальность. Особенно уязвимыми были женщины, находившиеся в лагерях, общежитиях и временных пунктах размещения без вооружённой охраны^[18]^[70].

Польские женщины

Польские женщины подвергались сексуальному насилию во время боёв в Силезии, Померании, Восточной Пруссии и на территориях к востоку от Одера и Нейсе, передававшихся под управление Польши. По данным Нормана Наймарка, в ряде случаев военнослужащие не верили утверждениям потерпевших о том, что они являются польками, а в других их национальность не влияла на поведение нападавших^[18].

Находившийся в Алленштейне Лев Копелев вспоминал, как молодая женщина убегала от двух пьяных советских танкистов с криком: «Я полька! Святая Мария, я полька!»^[71]. Этот эпизод согласуется с документальными сведениями о том, что объявление польской национальности не всегда останавливало нападавших, но остаётся отдельным свидетельством очевидца^[18].

Сведения об изнасилованиях польских и немецких женщин поступали из Бреслау, Верхней Силезии и сельских населённых пунктов региона. Нападения происходили в домах, на дорогах, возле железнодорожных станций и в местах размещения беженцев и подневольных работников. Наиболее опасными оставались первые дни после занятия территории, когда передовые части продолжали наступление, а постоянные комендатуры и патрульная служба ещё не были созданы^[18].

В одном из занятых 26 февраля 1945 года силезских сёл большинство домов было разграблено, а значительная часть оставшихся женщин подверглась изнасилованиям. В местных послевоенных материалах сообщалось о 25—30 беременностях и примерно ста случаях венерических заболеваний. Документы не всегда позволяли установить национальность каждой потерпевшей, поскольку в Силезии одновременно находились немецкие жители, польские рабочие, беженцы и люди, переселённые германскими властями из других районов^[18].

После перехода восточногерманских территорий под польское управление безопасность населения зависела одновременно от советских комендатур и формировавшейся польской администрации. Немецкие жители нередко обращались к советским офицерам за защитой от нападений польских вооружённых групп, тогда как польские женщины подавали жалобы на военнослужащих Красной армии. Разделение полномочий между двумя администрациями затрудняло расследование преступлений и установление принадлежности нападавших к конкретной части^[18].

Советские гражданки

Значительная часть освобождённых советских женщин относилась к остарбайтерам, вывезенным в Германию в подростковом или молодом возрасте. Другие находились в концентрационных лагерях, тюрьмах, сельскохозяйственных хозяйствах и лагерях при промышленных предприятиях. К 15 февраля 1945 года один только 1-й Украинский фронт сообщил об освобождении в Силезии 49 500 советских граждан и 8868 иностранцев^[70].

Советские документы, использованные Энтони Бивором, содержат сообщения о сексуальном насилии над русскими, украинскими и белорусскими женщинами и девочками, освобождёнными из германского подневольного труда. Некоторые из них были вывезены в Германию в четырнадцать—шестнадцать лет. Нападения совершались как непосредственно проходившими через населённый пункт подразделениями, так и военнослужащими, находившимися при комендатурах, штабах и сборных пунктах^[70].

Крупный эпизод был зафиксирован в Бунцлау — современном Болеславеце. В общежитии возле советской комендатуры находилось более ста освобождённых женщин и девушек. Здание не охранялось, и военнослужащие регулярно проникали туда по ночам. Согласно донесению, 5 марта 1945 года в общежитие вошли около шестидесяти пьяных офицеров и солдат, главным образом из 3-й гвардейской танковой армии. Когда комендант потребовал покинуть помещение, военнослужащие угрожали ему оружием и вступили в столкновение с охраной^[70].

В составленном после происшествия донесении приводились показания Марии Шаповал и Клавдии Малашенко. Обе женщины заявляли, что ожидали прихода Красной армии как освобождения, но после размещения в Бунцлау подвергались постоянному страху перед ночными нападениями. В документе отмечалось, что происходившее деморализовало освобождённых и вызывало среди них недовольство советскими властями^[70].

Шаповал говорила: «Я ждала Красной армии днями и ночами. Я ждала освобождения, а сейчас наши солдаты обращаются с нами хуже немцев». Её слова были включены в доклад заместителя начальника политуправления 1-го Украинского фронта, направленный в марте 1945 года в ЦК ВЛКСМ; поэтому это не позднейшее интервью, а свидетельство, зафиксированное вскоре после описанных событий^[70].

Вера Ланцова, родившаяся в 1926 году, согласно тому же комплексу документов, была дважды изнасилована: сначала военнослужащим передового подразделения, а затем солдатом, находившимся в районе её размещения. С 15 по 22 февраля лейтенант А. А. Исаев принуждал её к сексуальным отношениям, избивая и угрожая расстрелом. В донесении этот случай рассматривался вместе с другими нападениями на женщин, освобождённых из германского подневольного труда^[70].

Отношение к освобождённым женщинам

Некоторые военнослужащие относились к советским гражданкам, находившимся в Германии, как к людям, добровольно сотрудничавшим с противником. Женщин обвиняли в связях с немцами, называли изменницами и утверждали, что им не разрешат вернуться в СССР. Подобные представления распространялись несмотря на то, что большинство остарбайтеров было вывезено на принудительные работы и содержалось в условиях правовой и бытовой дискриминации^[70].

Угрозы последующей отправкой в лагерь или ссылкой использовались для запугивания потерпевших. Женщины опасались, что жалоба приведёт не к наказанию военнослужащего, а к обвинению их самих в добровольном пребывании в Германии. По донесениям политических работников, из-за такого отношения часть освобождённых считала, что советские власти не рассматривают их как полноправных граждан и допускают по отношению к ним избиения, изнасилования и произвольные задержания^[70].

Поступавшие жалобы не всегда приводили к расследованию. Пострадавшая должна была установить подразделение нападавшего или добиться его задержания на месте, что было затруднительно при постоянном перемещении частей. Командиры могли отрицать присутствие подчинённых в общежитии, отказываться выдавать подозреваемого либо характеризовать произошедшее как добровольную связь. При нападении группы установить конкретных участников было ещё сложнее^[70].

Источники содержат также сведения о командирах и политработниках, пытавшихся защищать освобождённых женщин. Они требовали выставлять охрану возле общежитий, запрещать посещение мест размещения посторонними военнослужащими и передавать виновных военным прокурорам. Эффективность этих мер зависела от наличия патрулей и способности коменданта воздействовать на военнослужащих других соединений^[70].

Другие освобождённые узники и перемещённые лица

В полосе советского наступления находились бывшие узники концентрационных лагерей, иностранные военнопленные и подневольные работники разных национальностей. Они самостоятельно покидали лагеря и предприятия либо ожидали отправки на сборные пункты. Из-за разрушения транспорта и недостатка продовольствия многие передвигались пешком, занимали оставленные здания и добывали пищу в немецких хозяйствах^[69].

Различить отдельные группы было сложно. Советские патрули задерживали людей без документов, бывших военнопленных, остарбайтеров, гражданских беженцев и лиц, переодевшихся в найденную военную форму. Проверку проводили органы репатриации, военной контрразведки и НКВД. До установления личности освобождённые могли содержаться на временных сборных пунктах вместе с другими перемещёнными лицами^[70].

Преступления против освобождённых иностранных граждан учитывались непоследовательно. В советских документах они могли рассматриваться как нарушения дисциплины, тогда как в немецких отчётах национальность потерпевших нередко не указывалась. В результате число польских, советских и других иностранных женщин, подвергшихся сексуальному насилию со стороны военнослужащих Красной армии в Германии, не установлено^[18]^[70].

Проблема установления виновных

Не все преступления, совершённые русскоязычными или вооружёнными людьми в советской зоне, относились к действиям военнослужащих Красной армии. После освобождения по Германии передвигались бывшие советские военнопленные, подневольные работники, дезертиры и другие перемещённые лица. Часть из них занималась грабежами и совершала нападения на местное население. Наймарк отмечал, что имеющихся данных недостаточно для определения масштабов преступности этих групп^[72].

В германских заявлениях нападавших часто определяли как «русских» по языку, форме, головному убору или использованию отдельных русских слов. Некоторые преступники носили найденное советское обмундирование либо выдавали себя за военнослужащих. Поэтому при изучении каждого эпизода учитываются сведения о задержании подозреваемого, его подразделении, документах и передаче советской комендатуре^[72].

Нападения бывших военнопленных, дезертиров и освобождённых подневольных работников не включаются в число преступлений Красной армии без подтверждения их службы в её составе во время совершения преступления. Вместе с тем присутствие подобных групп не объясняет основную массу документированных нападений, по которым потерпевшие, свидетели или советские органы установили принадлежность виновных к воинским частям^[72].

Вывоз культурных ценностей

Вывоз музейных собраний, библиотек, архивов и иных культурных ценностей из Германии происходил как в организованном порядке, так и в результате самовольного присвоения имущества военнослужащими. Государственные изъятия проводили специальные трофейные комиссии и бригады, действовавшие по распоряжениям советских органов; отдельные солдаты и офицеры одновременно расхищали обнаруженные хранилища и вывозили произведения искусства как личные трофеи. Эти формы изъятия различались по организации и правовому статусу и не должны отождествляться друг с другом^[73].

Подготовка и деятельность трофейных бригад

Подготовка к изъятию культурных ценностей стран «оси» началась до вступления Красной армии в Германию. В 1943 году по инициативе искусствоведа Игоря Грабаря при советских органах было создано Бюро экспертов, составлявшее списки произведений искусства, которые предполагалось получить после войны в качестве компенсации за разграбление и уничтожение советских музеев, библиотек и памятников. В перечни «эквивалентов» включались произведения из государственных музеев и частных собраний Германии и других воевавших против СССР стран^[73].

Проект так называемой реституции натурой не получил общего одобрения союзников. Тем не менее весной 1945 года советские органы приступили к систематическому вывозу культурных ценностей с территорий, занятых Красной армией. При фронтах действовали трофейные бригады, в состав которых входили музейные сотрудники, искусствоведы, библиотекари, архивисты и военнослужащие. Они разыскивали эвакуированные собрания, составляли описи, упаковывали найденные предметы и отправляли их железнодорожными эшелонами и самолётами в СССР^[74].

Объектами изъятия становились не только ценности, принадлежавшие германскому государству и нацистским организациям, но и собрания государственных и муниципальных музеев, университетов, библиотек и научных учреждений. Из хранилищ вывозили живопись, графику, скульптуру, археологические находки, рукописи, старопечатные книги, нотные архивы, естественно-научные коллекции и музейное оборудование. Некоторые собрания перевозились практически целиком, тогда как другие были разделены между разными советскими учреждениями^[74].

Советские власти рассматривали эти изъятия как компенсацию за культурные потери СССР, понесённые во время германской оккупации. Однако далеко не каждое отправленное в СССР собрание было документально связано с конкретным уничтоженным или разграбленным советским музеем. В сопроводительных документах вывезенные предметы обычно обозначались как трофейные фонды, а не как передававшиеся взамен определённых утраченных ценностей^[74].

Берлинские музейные собрания

Значительная часть собраний берлинских музеев в годы войны была помещена в бункеры, шахты и загородные хранилища. Здания Музейного острова серьёзно пострадали от воздушных налётов и боёв за Берлин. После занятия города советские трофейные подразделения вывезли находившиеся в Берлине коллекции Античного собрания в Москву и Ленинград^[75].

Среди вывезенных предметов находились фризовые плиты Пергамского алтаря, античная скульптура, бронзовые изделия, керамика и другие археологические памятники. Монументальные архитектурные элементы, которые невозможно было перевезти целиком, оставались в повреждённом Пергамском музее, тогда как демонтированные детали и предметы из запасников отправлялись в СССР^[75].

В 1958 году СССР передал ГДР около полутора миллионов музейных предметов, в том числе фриз Пергамского алтаря. После возвращения коллекции вновь разместили в берлинских музеях; многие предметы нуждались в продолжительной реставрации. Часть довоенных собраний при этом осталась утраченной, а некоторые вывезенные произведения продолжили храниться в советских, а затем российских музеях^[75]^[76].

Дрезденские коллекции

Дрезденский Цвингер и здание Галереи старых мастеров; современная фотография. Основная часть вывезенного в СССР собрания вернулась в Дрезден в 1955 году

Произведения Дрезденской галереи старых мастеров во время войны были вывезены из города и размещены в шахтах, крепостях и других защищённых хранилищах. После занятия Саксонии советские трофейные подразделения обнаружили основные части собрания и отправили их в Москву. Среди вывезенных находились произведения Рафаэля, Рембрандта, Рубенса, Пуссена, Вермеера и других европейских художников^[77].

Вместе с картиной Никола Пуссена «Царство Флоры» в Москву были перевезены около 750 произведений живописи. В СССР их реставрировали и хранили преимущественно в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. В марте 1955 года Совет министров СССР принял решение возвратить дрезденское собрание, после чего картины были переданы ГДР и вновь выставлены в Дрездене^[77].

Возвращение крупных музейных коллекций не охватывало всех вывезенных из Германии ценностей. Часть предметов осталась в запасниках советских учреждений, была ошибочно включена в другие собрания либо утратила сведения о происхождении. Выявление таких произведений продолжилось после того, как в конце 1980-х — начале 1990-х годов существование закрытых трофейных фондов стало обсуждаться публично^[78].

Разграбление хранилища Бременской художественной галереи

От организованной работы трофейных бригад отличалось разграбление собрания Бременской художественной галереи. Для защиты от воздушных налётов часть её фондов была перевезена в замок Карнцов в Бранденбурге. В хранилище находились 1715 рисунков, 50 картин и около 3000 гравюр. В мае 1945 года замок заняли военнослужащие 38-й инженерной бригады Красной армии, после чего хранившиеся там произведения были расхищены солдатами, офицерами и частью местных жителей^[79].

Капитан Виктор Балдин вывез из Карнцова 362 рисунка и две картины. Среди них находились произведения Дюрера, Рембрандта, Рубенса, Гойи, Ван Гога, Мане и других художников. В 1948 году Балдин передал вывезенное собрание московскому Музею архитектуры имени А. В. Щусева, сотрудником которого являлся, а позднее неоднократно добивался возвращения произведений Бременской художественной галерее^[79].

Другие офицеры 38-й инженерной бригады также вывезли части бременского собрания. После демобилизации некоторые произведения были переданы в советские музеи, другие остались в частном владении или исчезли. В отличие от официальных трофейных фондов, эти предметы не были изъяты по распоряжению государственной комиссии и представляли собой результат самовольного разграбления хранилища^[79].

В 1991 году основная часть вывезенного Балдиным собрания была передана в Государственный Эрмитаж. В 2000 году Россия возвратила Бремену 101 рисунок и гравюру из другой части разграбленного фонда, однако 362 рисунка и две картины, связанные с именем Балдина, остались в Российской Федерации. Вопрос об их возвращении стал одним из наиболее известных споров между Россией и Германией о перемещённых культурных ценностях^[80].

Архивы и библиотеки

Помимо музейных коллекций, трофейные органы вывозили архивы германских государственных учреждений, военных ведомств, политических организаций, общественных объединений и частных лиц. Документы использовались советскими органами безопасности, дипломатическими и военными учреждениями, а позднее распределялись между государственными архивами и научными институтами. Часть фондов десятилетиями оставалась закрытой для исследователей^[81].

Из Германии вывозились также университетские, муниципальные, церковные и частные библиотеки. Книги распределяли между крупнейшими библиотеками СССР и учреждениями республик; отдельные собрания разделялись между несколькими получателями. Наряду с германскими фондами в трофейные хранилища попадали книги и архивы, ранее награбленные нацистскими организациями в оккупированных странах^[82].

Последнее обстоятельство осложнило определение владельцев. В германских хранилищах находились ценности из музеев, библиотек, еврейских общин и частных собраний Франции, Нидерландов, Бельгии, Польши, СССР и других стран. Советские трофейные подразделения не всегда отделяли германскую собственность от имущества, ранее похищенного нацистскими учреждениями, вследствие чего некоторые предметы были повторно перемещены вместо возвращения довоенным владельцам^[83].

Возвращение и споры о правовом статусе

СССР возвратил ГДР значительную часть крупных музейных собраний в 1950-е годы. Передача дрезденских картин состоялась в 1955 году, а основная масса берлинских музейных ценностей была возвращена в 1958 году. Эти решения имели политическое значение и представлялись как помощь социалистической Германии в восстановлении её культурных учреждений^[77]^[75].

Другие вывезенные ценности остались в СССР. Их происхождение долгое время не раскрывалось, а предметы хранились в закрытых фондах без указания прежнего владельца. После распада СССР Россия и Германия начали переговоры о взаимном возвращении культурных ценностей, однако соглашения по значительной части спорных собраний достигнуто не было^[78]^[84].

Правовая оценка организованного вывоза остаётся предметом споров. Российская сторона рассматривала удержанные ценности как компенсацию за уничтожение и разграбление культурного наследия СССР нацистской Германией. Германская сторона и ряд исследователей указывали, что Гаагское положение 1907 года запрещало конфискацию музейных, художественных, научных и образовательных собраний и не предусматривало одностороннюю реституцию натурой без международного соглашения^[85].

Самовольное присвоение произведений искусства отдельными военнослужащими рассматривается отдельно от межгосударственного спора о компенсации. Разграбление Карнцовского хранилища и вывоз произведений в личном порядке не основывались на решениях трофейных комиссий и не являлись официальной репарационной мерой. Поэтому в историографии эти действия характеризуются как мародёрство, даже когда впоследствии вывезенные предметы передавались государственным музеям^[79].

Причины и условия распространения насилия

Опыт войны на Восточном фронте

К моменту вступления Красной армии на территорию Германии значительная часть её военнослужащих провела на фронте несколько лет. Многие происходили из районов, подвергшихся германской оккупации, потеряли родственников или узнали о разрушении родных населённых пунктов. При продвижении по территории СССР и Польши советские части обнаруживали уничтоженные деревни, места массовых расстрелов, лагеря военнопленных и концентрационные лагеря. Сведения о преступлениях германских войск распространялись также через фронтовую печать, политические занятия и рассказы освобождённых узников^[86].

В освобождённых районах Белоруссии, Украины и других республик военнослужащие видели последствия германской политики «выжженной земли»: разрушенные дома и хозяйства, угнанный скот, уничтоженную инфраструктуру и население, сокращённое вследствие убийств, депортаций и принудительного труда. Для многих солдат война приобрела характер личного возмездия, направленного не только против германских вооружённых сил, но и против Германии в целом^[86]^[87].

Историк Марк Эделе различает преступления, совершавшиеся советскими государственными органами в рамках официальной политики, самовольные преступления военнослужащих и насилие, возникавшее внутри небольших групп солдат. Убийства, изнасилования и грабежи немецкого населения в большинстве случаев относились ко второй и третьей категориям: они не предписывались общим приказом, однако часть участников воспринимала их как осуществление возмездия, санкционированного характером войны и прежней пропагандой^[88].

Личный опыт военнослужащих существенно различался. Некоторые потеряли всю семью или обнаружили родную деревню уничтоженной; другие происходили из районов, не находившихся под оккупацией. Эти различия не определяли поведение однозначно: среди участников преступлений были военнослужащие с разным боевым и личным опытом, тогда как многие солдаты, непосредственно пострадавшие от германской оккупации, не участвовали в насилии над гражданским населением^[86]^[87].

Военная пропаганда

В первые годы войны советская пропаганда представляла германского солдата и нацистское государство как врага, ведущего войну на уничтожение. Сообщения о массовых убийствах, разрушениях, депортациях и насилии над советскими женщинами использовались для укрепления боевого духа и призывов к мести. Во фронтовых газетах публиковались свидетельства жителей освобождённых районов, описания мест массовых захоронений и фотографии погибших узников лагерей^[89]^[87].

В пропагандистских текстах различие между германскими военнослужащими, членами нацистских организаций и гражданским населением проводилось не всегда последовательно. Формулы, призывавшие солдат мстить «немцам», могли восприниматься как относящиеся ко всему населению Германии. С приближением Красной армии к германской границе советское руководство стало подчёркивать необходимость различать нацистское руководство и население, однако изменение пропагандистской линии происходило быстрее, чем изменение сложившихся представлений военнослужащих^[89].

В январе—феврале 1945 года командование и политические органы начали требовать, чтобы ненависть к противнику проявлялась в бою, а не в нападениях на мирных жителей. На совещании политических работников в феврале обсуждались грабежи, пьянство, изнасилования и самовольные поджоги, уже оказывавшие влияние на ведение боевых действий. Политработникам предписывалось разъяснять, что гражданское население не должно нести коллективную ответственность за преступления нацистского режима^[89].

Изменение официальной риторики не прекратило насилие немедленно. Приказы противоречили призывам к мести, распространявшимся в течение предыдущих лет, и личному опыту солдат. Кроме того, военнослужащие могли интерпретировать распоряжения командования как временные ограничения, продиктованные военными или хозяйственными соображениями, а не как отказ от представления о коллективной ответственности немцев^[89]^[87].

Ослабление воинской дисциплины

Быстрое продвижение советских войск зимой и весной 1945 года сопровождалось растяжением коммуникаций и частой сменой подразделений в занятых населённых пунктах. Командиры не всегда располагали сведениями о местонахождении отдельных военнослужащих. Солдаты покидали части для поиска продовольствия, алкоголя, женщин и имущества, отставали от подразделений либо присоединялись к другим группам военнослужащих^[90].

Особенно трудно было контролировать населённые пункты непосредственно после окончания боёв. Передовые части продолжали наступление, тогда как постоянная комендатура и патрульная служба создавались позднее. В образовавшийся промежуток через город или деревню проходили фронтовые, инженерные, транспортные, медицинские и тыловые подразделения, не подчинявшиеся одному местному начальнику. Установить принадлежность военнослужащего к определённой части после совершения преступления часто было невозможно^[91]^[90].

В ряде случаев преступления совершались группами военнослужащих из разных подразделений, случайно встретившимися при поиске алкоголя или добычи. Групповое участие снижало индивидуальную ответственность и затрудняло последующее расследование. Солдаты предупреждали друг друга о патрулях, помогали скрывать награбленное и могли оказывать вооружённое сопротивление при задержании^[92]^[90].

Различия в дисциплине между частями были значительными. В подразделениях, командиры которых сразу запрещали самовольное посещение домов, выставляли патрули и применяли наказания, насилие могло быть ограничено. В других частях командиры сами участвовали в грабежах, относились к преступлениям как к допустимой мести либо вмешивались только после убийств и других наиболее тяжёлых происшествий^[91]^[90].

Употребление алкоголя

Алкоголь был одним из наиболее часто упоминаемых обстоятельств убийств, изнасилований, грабежей и конфликтов с патрулями. В германских городах, сельских хозяйствах, магазинах и на складах находились значительные запасы вина, пива и крепких напитков. Военнослужащие употребляли найденный алкоголь непосредственно на месте либо забирали его в расположение частей^[93]^[94].

Массовое пьянство приводило к утрате управления подразделениями. В начале февраля 1945 года командиры сообщали, что военнослужащие не являлись на построения, оставляли оружие, переодевались в германскую гражданскую одежду и не участвовали в подготовке к дальнейшему наступлению. Пьяные солдаты открывали стрельбу в жилых районах, вступали в конфликты с сослуживцами и нападали на гражданских лиц независимо от их возраста и национальности^[93].

Особую опасность представлял технический спирт и алкоголь неизвестного происхождения. Отравления приводили к гибели и госпитализации военнослужащих, что заставляло командование изымать обнаруженные запасы и выставлять возле них охрану. Эти меры одновременно использовались для ограничения пьянства и предотвращения преступлений против населения^[93].

Наличие алкоголя не объясняет само возникновение насилия, однако он снижал способность военнослужащих контролировать своё поведение и усиливал действие других факторов. По наблюдению Славески, при массовом пьянстве жертвами нападений становились не только немецкие женщины, но также польки, советские гражданки и женщины других национальностей, находившиеся на территории Германии^[93].

Групповая солидарность и представления о мужественности

Фронтовая жизнь формировала тесные группы военнослужащих, зависевших друг от друга в бою и повседневной жизни. Внутри таких групп вырабатывались собственные нормы поведения, которые могли отличаться от требований уставов и приказов. Солдат, отказывавшийся участвовать в грабежах или групповом насилии, рисковал быть воспринят сослуживцами как человек, не поддерживающий товарищей^[92].

Сексуальная активность в мужской фронтовой среде могла рассматриваться как подтверждение силы и взрослости. Групповые изнасилования сопровождались взаимным поощрением участников, демонстрацией власти над потерпевшими и унижением находившихся рядом немецких мужчин. Публичный характер части нападений отличал их от тайных нарушений дисциплины и придавал им значение коллективного действия^[95]^[92].

Такая групповая солидарность проявлялась и при сокрытии преступлений. Сослуживцы давали подозреваемым ложные показания, подтверждали вымышленные алиби или отказывались передавать их патрулям. Командиры отдельных частей воспринимали задержание подчинённых представителями комендатур как вмешательство в собственные полномочия, что позднее затрудняло работу военных прокуратур^[96].

Освобождённые военнопленные и репатрианты

Во время наступления в Германии Красная армия освободила большое число советских военнопленных и граждан, вывезенных на принудительные работы. В марте 1945 года около 40 тысяч освобождённых военнопленных были вновь зачислены в части 1-го Украинского фронта и участвовали в заключительных боях. Остальных направляли в госпитали, проверочно-фильтрационные пункты или лагеря органов НКВД^[97].

Повторно призванные военнослужащие должны были доказать, что не добровольно сдались противнику и не сотрудничали с германскими властями. На политических занятиях бывшие пленные рассказывали о голоде, принудительном труде, избиениях и гибели сослуживцев. Часть из них воспринимала участие в боях и месть противнику как средство снять подозрения в нелояльности и восстановить свой статус^[97].

После войны некоторые командиры объясняли преступность в своих частях присутствием бывших военнопленных. Славески не считает такое объяснение достаточным: освобождённые пленные участвовали в грабежах и насилии, но в целом не совершали нападений заметно чаще остальных военнослужащих. Личный опыт плена был одним из возможных источников стремления к мести, однако подобные мотивы имелись и у солдат, никогда не находившихся в германской неволе^[97].

Освобождённые гражданские рабочие и другие перемещённые лица также участвовали в разграблении германского имущества и нападениях на местных жителей. Их действия не относились к преступлениям Красной армии, однако увеличивали общий уровень насилия на занятой территории. В документах комендатур преступления военнослужащих, репатриантов, бывших военнопленных и иностранных рабочих иногда учитывались совместно, что осложняет определение ответственности отдельных групп^[97].

Материальная среда Германии

Вступившие на территорию Германии военнослужащие обнаружили жилые дома, хозяйства и магазины, уровень оснащения которых значительно отличался от разорённых войной районов СССР. Мебель, посуда, одежда, часы, велосипеды, фотоаппараты и другие товары воспринимались частью солдат как доказательство того, что германское население обогатилось за счёт оккупированных территорий^[98]^[34].

Присвоение имущества нередко рассматривалось как личная компенсация за уничтоженный дом, гибель родственников или годы фронтовой службы. Различие между государственной репарацией, разрешённым трофеем и самовольным грабежом оставалось для рядовых военнослужащих неясным. Возможность отправлять посылки в СССР дополнительно увеличила спрос на вещи, пригодные для перевозки^[35]^[38].

При этом значительная часть разграбленного имущества не вывозилась, а уничтожалась. После изъятия продуктов, одежды и ценных предметов военнослужащие разбивали мебель, посуду и оборудование либо поджигали здания. Такое поведение было связано не только с желанием получить материальную выгоду, но и с разрушительным характером насилия в отношении собственности противника^[98]^[99].

Политрук 3-й армии Дмитрий Щеглов вспоминал, что его раздражало изобилие вещей и продуктов в немецких подвалах и что ему «нравилось разбивать вдребезги все эти банки и бутылки». Свидетельство показывает одну из форм личного оправдания разрушения имущества, но не характеризует поведение всех военнослужащих^[100].

Масштаб и неоднородность насилия

Насилие не было одинаково распространено во всех соединениях и населённых пунктах. В одних районах грабежи и изнасилования начинались сразу после вступления войск и продолжались несколько дней; в других командование быстро устанавливало контроль. Ситуация могла ухудшиться после ухода передовой части и прибытия тылового подразделения либо, наоборот, стабилизироваться после создания постоянной комендатуры^[101]^[90].

Интенсивность преступлений зависела от продолжительности боёв, количества оставшегося населения, доступности алкоголя, частоты смены частей и готовности командиров применять силу к собственным подчинённым. Военнослужащие одной армии или дивизии также вели себя неодинаково. Поэтому исследователи не рассматривают действия отдельных подразделений как характеристику поведения всей Красной армии^[102]^[90].

Совокупность опыта войны, пропаганды, стремления к мести, ослабления дисциплины, употребления алкоголя и групповой динамики создавала условия для массового насилия, но не делала его неизбежным. Источники одновременно фиксируют многочисленные преступления и случаи, когда советские военнослужащие защищали жителей, прекращали нападения сослуживцев, помогали обеспечивать население продовольствием или участвовали в восстановлении разрушенных городов^[101]^[86].

Меры советского командования и наказание виновных

Приказы в период наступления

Убийства гражданских лиц, изнасилования, грабежи и преднамеренные поджоги не являлись официально установленным способом обращения Красной армии с населением Германии. Советское командование квалифицировало их как уголовные преступления и нарушения воинской дисциплины. Однако во время зимнего наступления 1945 года отношение командиров к насилию различалось: одни пытались пресекать его сразу после вступления частей в германские населённые пункты, другие ограничивались наказанием наиболее тяжёлых случаев либо не вмешивались^[103].

Командование было заинтересовано в прекращении насилия не только из-за его преступного характера. Грабежи и пьянство приводили к самовольному оставлению частей, потере оружия и отставанию военнослужащих от наступавших подразделений. Поджоги уничтожали жильё и предприятия, которые предполагалось использовать для размещения войск, снабжения населения или последующего демонтажа в счёт репараций. Сообщения о нападениях на гражданских усиливали сопротивление германских войск и затрудняли создание местных органов управления^[103].

Во время наступления 2-го Белорусского фронта его командующий Константин Рокоссовский издал приказ № 006. В нём предписывалось направлять ненависть военнослужащих на вооружённого противника и пресекать грабежи, насилие, разбой, необоснованные поджоги и уничтожение имущества. Приказ требовал от командиров восстановить контроль над частями и применять наказания к виновным^[104].

Аналогичные распоряжения распространялись в других фронтах и армиях. Политическим работникам поручалось разъяснять, что возмездие должно быть обращено против германских вооружённых сил и нацистских преступников, а не против невооружённого населения. Командирам предписывалось организовывать патрули, предотвращать самовольное проникновение военнослужащих в жилые дома и ограничивать доступ к запасам алкоголя. Исполнение этих распоряжений зависело от состояния дисциплины в конкретной части и позиции её командования^[103].

20 апреля 1945 года Ставка Верховного главнокомандования потребовала изменить отношение к немецкому населению и прекратить жестокое обращение с гражданскими лицами. В директиве указывалось, что насилие усиливает сопротивление и препятствует быстрому завершению войны. Распоряжение было передано войскам, участвовавшим в наступлении на Берлин, однако не привело к немедленному прекращению убийств, изнасилований и грабежей^[105].

В отдельных подразделениях командиры применяли показательные наказания. Известны случаи, когда военнослужащих, задержанных при изнасиловании или убийстве, расстреливали перед строем части. Подобные меры имели устрашающее значение, но применялись неравномерно и не составляли единой системы. При массовом пьянстве и наличии у солдат автоматического оружия попытка задержать преступника могла привести к вооружённому сопротивлению и столкновению внутри подразделения^[103]^[104].

Создание оккупационной администрации

После капитуляции Германии борьба с насилием стала одной из задач советских оккупационных органов. До июня 1945 года управление занятыми территориями осуществляли командования фронтов, армий и местные военные комендатуры. В июне была создана Советская военная администрация в Германии (СВАГ), которой поручили управление советской зоной оккупации, восстановление гражданской администрации и поддержание общественного порядка^[36].

Местные комендатуры принимали заявления немецких жителей, организовывали патрули и задерживали военнослужащих, обнаруженных вне расположения частей без разрешения. Задержанных передавали командирам либо военным прокурорам. Для расследования требовались показания потерпевших и свидетелей, опознание обвиняемого, установление его подразделения и подтверждение обстоятельств преступления. Постоянное перемещение частей и отсутствие у немецких жителей сведений о номерах подразделений часто делали установление виновных невозможным^[106].

СВАГ не располагала непосредственной властью над всеми соединениями, находившимися в советской зоне. Фронтовые части, войска гарнизонов, подразделения НКВД и различные хозяйственные организации имели собственное командование и следственные органы. Военные коменданты могли задерживать подозреваемых, но окончательное решение о возбуждении дела и передаче его в трибунал принимали армейские прокуроры и командиры соответствующего соединения^[107].

После окончания боевых действий командование постепенно ограничивало свободное передвижение военнослужащих. Усиливалась патрульная служба, устанавливались часы возвращения в казармы и проверялись документы у солдат, находившихся в населённых пунктах. В некоторых районах запрещалось посещение частных квартир без служебной необходимости. Местные немецкие администрации получали возможность сообщать о преступлениях непосредственно в комендатуру, хотя реакция на подобные заявления оставалась неодинаковой^[108].

Военные трибуналы

Часть задержанных военнослужащих была осуждена военными трибуналами за изнасилования, убийства и грабежи. Наказания включали лишение свободы с направлением в исправительно-трудовые лагеря, разжалование, лишение воинских наград и смертную казнь. Строгость приговора зависела от последствий преступления, наличия убийства или вооружённого сопротивления при задержании, а также от позиции командования части^[106].

Летом 1945 года трое военнослужащих одной из гвардейских армий напали на немецкую семью в деревне примерно в ста километрах западнее Хемница. Они попытались изнасиловать 23-летнюю женщину и застрелили её мать, побежавшую за помощью. После обращения местных жителей патруль СВАГ задержал нападавших в казарме. Двое из них были переданы военному трибуналу и получили в совокупности 13 лет лишения свободы^[106].

В Мекленбурге трое военнослужащих 2-й ударной армии проникли через окно в жилой дом и изнасиловали двух находившихся там женщин. Военный трибунал приговорил каждого из обвиняемых к заключению в исправительно-трудовом лагере на срок от пяти до семи лет. Двое осуждённых были также лишены полученных во время войны наград^[106].

Наиболее тяжёлые преступления могли караться расстрелом. Смертные приговоры выносились прежде всего за убийства, изнасилования, сопровождавшиеся убийством или тяжёлыми истязаниями, вооружённый разбой и нападение на советские патрули. При этом полных сводных данных о числе осуждённых за преступления против немецкого населения не опубликовано: статистика военных трибуналов объединяла такие дела с другими преступлениями военнослужащих^[109]^[106].

Ограничения расследований

Количество возбуждённых дел было значительно меньше числа поступавших сообщений о преступлениях. Военные прокуратуры испытывали нехватку сотрудников и одновременно расследовали дезертирство, хищение военного имущества, незаконное хранение оружия, пьянство, драки и преступления против советских военнослужащих. В отдельных районах постоянных военных прокуроров не было вообще^[106].

Во время массовых задержаний летом 1945 года комендатура Луккенвальде поместила под стражу нескольких подозреваемых военнослужащих, однако передать их дело оказалось некому из-за отсутствия военного прокурора. Комендант в течение нескольких месяцев запрашивал у вышестоящих органов указания относительно дальнейшего содержания задержанных. Подобные случаи приводили к освобождению подозреваемых или их возвращению командованию части без судебного разбирательства^[106].

К началу 1946 года возможности патрульной службы заметно расширились. За первые три месяца года подразделения СВАГ задержали более семи тысяч советских военнослужащих. Большинство задержаний относилось к пьянству, незаконному нахождению вне части, мелким кражам и нарушениям комендантского режима. Из-за перегруженности следственных органов до суда обычно доводили дела об убийствах, изнасилованиях, тяжёлом разбое и других преступлениях, по которым имелись признание, задержание на месте или несколько независимых свидетельств^[106].

Показаний немецких потерпевших часто было недостаточно для передачи дела в трибунал. Советские следственные органы требовали подтверждения со стороны патруля, других военнослужащих или вещественных доказательств. Опознание затруднялось одинаковой формой, незнанием потерпевшими русского языка и тем, что обвиняемые могли покинуть район вместе со своей частью до начала расследования^[106].

Расследованиям препятствовало и сопротивление армейского командования. Некоторые офицеры предоставляли подчинённым алиби, отрицали их присутствие на месте преступления или требовали немедленного освобождения задержанных. В отдельных случаях вооружённые военнослужащие освобождали сослуживцев из помещений комендатур. Конфликты между армейскими подразделениями и сотрудниками СВАГ сопровождались угрозами, драками и перестрелками^[96]^[107].

Командиры объясняли защиту подчинённых необходимостью сохранить управление частью и не допустить вмешательства посторонних органов в её внутренние дела. Руководство СВАГ, напротив, рассматривало отказ выдавать подозреваемых как укрывательство преступников и неспособность офицеров поддерживать дисциплину. Разделение полномочий между армией, комендатурами и военными прокуратурами оставалось одной из причин непоследовательного наказания виновных^[107].

Сокращение масштабов насилия

К концу 1945 года число нападений начало снижаться. Этому способствовали перевод частей в постоянные гарнизоны, демобилизация части личного состава, усиление патрулей и сокращение бесконтрольного передвижения военнослужащих по немецким населённым пунктам. Более устойчивой стала работа комендатур и военных прокуратур, а сведения о наиболее тяжёлых преступлениях чаще передавались в трибуналы^[108]^[109].

Насилие, однако, не прекратилось одновременно с окончанием войны. Изнасилования, убийства и вооружённые грабежи продолжали фиксироваться в 1946 году, особенно в районах размещения крупных гарнизонов и на путях передвижения демобилизуемых частей. Отдельные преступления совершались и позднее, но уже не достигали масштабов, характерных для весны и лета 1945 года^[107]^[25].

Наличие приказов и судебных приговоров свидетельствует о попытках командования пресечь преступления, но не позволяет определить их общую эффективность только по числу осуждённых. Значительная часть нападений не была зарегистрирована, виновные не были установлены либо передавались командованию без судебного преследования. Наказание зависело от времени и места преступления, позиции непосредственных командиров и возможностей местной комендатуры провести расследование^[106]^[96]^[109].

Международно-правовая оценка

Применимое право

Понятие «военные преступления» применительно к действиям военнослужащих Красной армии в Германии охватывает не все случаи гибели людей, разрушения зданий или изъятия имущества, а нарушения действовавших на момент событий законов и обычаев войны. Основу правового регулирования составляли Гаагская конвенция о законах и обычаях сухопутной войны 1907 года и приложенное к ней Положение. Международный военный трибунал в Нюрнберге впоследствии признал, что к 1939 году закреплённые в Положении нормы рассматривались как часть общепризнанных обычаев войны и связывали стороны конфликта независимо от формального участия государства в Конвенции^[110].

Право военной оккупации начинало действовать не только после формальной капитуляции Германии. Согласно статье 42 Гаагского положения, территория считалась оккупированной с момента, когда она фактически переходила под власть неприятельской армии и эта власть могла осуществляться. Поэтому правила об обращении с населением и имуществом распространялись на занятые Красной армией районы уже во время наступления, после прекращения в них организованного германского сопротивления^[111]^[112].

Статья 43 возлагала на оккупирующую сторону обязанность принимать доступные ей меры для восстановления и поддержания общественного порядка. Это означало не абсолютную ответственность за каждое преступление отдельного военнослужащего, а обязанность организовать управление, патрулирование и пресечение насилия в пределах фактически имевшихся возможностей^[111]^[112].

Убийства и насилие над гражданскими лицами

Статья 46 Гаагского положения требовала уважать жизнь, семейные права и частную собственность жителей оккупированной территории. Преднамеренное убийство гражданского лица, не участвовавшего в боевых действиях, представляло собой нарушение законов войны. К этой категории относились расстрелы жителей после занятия населённого пункта, убийства во время грабежей и изнасилований, а также расправы в ответ на действия, за которые потерпевшие не несли личной ответственности^[111].

Статья 50 запрещала подвергать население общим наказаниям за действия отдельных лиц, если коллективная ответственность жителей не была установлена. Поэтому убийство или наказание случайно выбранных гражданских лиц в качестве мести за нападение на советского военнослужащего либо за деятельность неустановленных членов германских формирований не могло считаться законной репрессалией^[111].

Сам факт гибели гражданского лица в районе боевых действий не позволяет квалифицировать его смерть как военное преступление. Для такой квалификации требуются сведения о преднамеренном убийстве, нападении на заведомо невооружённых людей либо применении силы после прекращения непосредственной военной необходимости. Гибель при артиллерийском обстреле, уличном бою, пожаре или эвакуации должна рассматриваться отдельно от последующих расстрелов и убийств жителей уже занятого населённого пункта^[113].

Гаагское положение отдельно запрещало убийство или ранение противника, который сложил оружие либо более не располагал средствами защиты и сдался. Военнослужащие Вермахта, СС, фольксштурма и других германских формирований после сдачи должны были рассматриваться как военнопленные, а не как законные цели. Их расстрел без суда, убийство во время конвоирования или применение к ним насилия, не вызванного необходимостью пресечь сопротивление или побег, также относились к нарушениям законов войны^[111].

Положение 1907 года требовало гуманного обращения с военнопленными и устанавливало, что они находились во власти государства, а не отдельных захвативших их военнослужащих или подразделений. Государство, удерживавшее пленных, отвечало за их содержание, питание, размещение и регистрацию. Убийство или жестокое обращение с военнопленными прямо вошло в определение военных преступлений, использованное в Уставе Нюрнбергского трибунала^[111]^[113].

Сексуальное насилие

Гаагская конвенция 1907 года не содержала отдельного положения, в котором изнасилование было бы названо самостоятельным преступлением. Его запрет выводился из статьи 46, требовавшей уважать «семейную честь и права», жизнь и личность жителей оккупированной территории. В послевоенном международном праве эта норма рассматривалась как запрет сексуального насилия со стороны военнослужащих оккупирующей армии^[114].

Изнасилование гражданской женщины военнослужащим противника являлось нарушением законов и обычаев войны независимо от того, сопровождалось ли оно убийством, причинением тяжёлых телесных повреждений или грабежом. Групповые нападения, удержание женщин силой, неоднократные изнасилования и сексуальное насилие под угрозой оружия не могли рассматриваться как добровольные отношения либо как допустимое поведение победивших войск^[114].

После войны изнасилование было прямо включено союзным Контрольным советом в перечень преступлений против человечности, установленный Законом № 10. Международный военный трибунал для Дальнего Востока также рассматривал изнасилования как военные преступления и возлагал ответственность на командиров, не пресёкших массовое насилие подчинённых. Эти решения не касались действий Красной армии в Германии, но отражали послевоенное юридическое толкование уже существовавшего запрета сексуального насилия во время войны^[114].

Массовость изнасилований сама по себе не означает, что каждое нападение являлось следствием общего приказа или централизованной политики. Для установления ответственности конкретного командира требуются сведения о его приказах, осведомлённости о преступлениях, возможности вмешательства и предпринятых либо не предпринятых мерах. Вместе с тем отсутствие общего приказа не изменяет квалификацию отдельных доказанных изнасилований как нарушений законов войны^[114]^[113].

Грабежи, реквизиции и уничтожение имущества

Гаагское положение проводило различие между запрещённым грабежом и допускавшимся в определённых пределах использованием имущества оккупирующей армией. Статья 28 запрещала разграбление города или населённого пункта даже после его взятия штурмом, а статья 47 повторно устанавливала безусловный запрет мародёрства на оккупированной территории. Присвоение военнослужащим денег, одежды, часов, украшений, мебели и других вещей для личного использования либо отправки родственникам не являлось законной реквизицией^[111].

Частная собственность по статье 46 не подлежала конфискации. Исключения касались предметов, имевших непосредственное военное значение, и реквизиций, необходимых для содержания оккупационных войск. Статья 52 разрешала требовать от населения товары и услуги только для нужд оккупационной армии, пропорционально ресурсам территории, по распоряжению местного командования и, по возможности, с оплатой либо выдачей расписки^[111].

При соблюдении установленного порядка допустимыми могли быть изъятие продовольствия для снабжения подразделения, занятие здания под госпиталь или размещение войск и использование транспорта. Самовольный захват имущества отдельными военнослужащими, разграбление квартир и магазинов и последующая продажа или отправка вещей в СССР этим условиям не отвечали и представляли собой мародёрство^[111].

Статья 53 позволяла оккупационной армии принимать во владение государственные денежные средства, запасы оружия, военный транспорт и иное движимое государственное имущество, пригодное для ведения войны. Это правило не распространялось без ограничений на частные вещи гражданского населения. Поэтому официальное изъятие германского военного имущества и самовольное разграбление домов представляли собой разные правовые категории, даже если награбленные вещи впоследствии попадали на военные склады или вывозились в СССР^[111].

Статья 23 запрещала уничтожать или захватывать имущество противника, если этого настоятельно не требовала военная необходимость. Поджог дома во время боя, уничтожение оборонительного сооружения или повреждение здания, использовавшегося германскими войсками, не тождественны поджогу уже разграбленного жилого квартала после прекращения сопротивления. Бессмысленное разрушение городов, деревень и имущества без военной необходимости было прямо включено в определение военных преступлений в статье 6 Устава Нюрнбергского трибунала^[111]^[113].

Индивидуальная ответственность

Международное право исходило из личной ответственности людей, непосредственно совершавших убийства, изнасилования, грабежи и иные нарушения, отдававших преступные приказы либо сознательно участвовавших в их исполнении. Принадлежность к вооружённым силам и действие по приказу не освобождали от ответственности автоматически. Согласно принципам, сформулированным на основе Устава и приговора Нюрнбергского трибунала, приказ начальника мог учитываться при назначении наказания, но не являлся оправданием, если у исполнителя сохранялась возможность отказаться от заведомо преступного действия^[113].

Вместе с тем само нахождение военнослужащего в подразделении, вступившем в населённый пункт, не доказывает его участия в преступлениях. Для персональной ответственности требуются сведения о конкретном деянии, приказе, пособничестве либо иной форме осознанного участия. Поэтому исторические исследования обычно устанавливают ответственность отдельных лиц только в тех случаях, когда сохранились судебные материалы, признания, свидетельства очевидцев или документы подразделения^[113].

Понятие командной ответственности также не означает автоматической виновности всех командиров частей, в полосе которых происходили преступления. Юридическая оценка зависит от того, располагал ли командир сведениями о действиях подчинённых, имел ли реальную возможность остановить их, отдавал ли соответствующие приказы и предпринимал ли меры для расследования и наказания виновных. Издание приказа о прекращении насилия является существенным обстоятельством, но само по себе не доказывает, что приказ выполнялся или что командование использовало все доступные средства контроля^[114].

Пределы юрисдикции Нюрнбергского трибунала

Устав Международного военного трибунала определял военные преступления как убийства и жестокое обращение с гражданским населением и военнопленными, депортацию гражданских лиц на принудительные работы, убийство заложников, разграбление государственной и частной собственности, а также разрушение городов и деревень без военной необходимости. Эти формулировки соответствуют основным категориям преступлений, описываемых в отношении действий Красной армии в Германии^[115].

Юрисдикция трибунала, однако, распространялась только на лиц, действовавших в интересах европейских государств «оси». Действия военнослужащих СССР и других союзных держав не являлись предметом рассмотрения Нюрнбергского процесса. Поэтому отсутствие в его приговоре оценки убийств, изнасилований и грабежей, совершённых Красной армией, было следствием установленных Уставом пределов юрисдикции, а не судебным признанием этих действий законными^[115].

Преступления советских военнослужащих рассматривались прежде всего советскими военными прокуратурами и трибуналами как убийства, изнасилования, разбой, грабёж и нарушения воинской дисциплины. Сохранившиеся приговоры относятся к отдельным обвиняемым и не содержат общей правовой оценки действий Красной армии в Германии. Наличие или отсутствие приговора по конкретному делу не определяет достоверность остальных сообщений о преступлениях: историки оценивают их по совокупности документов, судебных материалов и независимых свидетельств^[36]^[109].

Историография и общественная память

Разделённая Германия

В первые послевоенные годы сведения об убийствах, изнасилованиях и грабежах распространялись прежде всего через частные рассказы, дневники, письма, церковные записи и местные отчёты. Обсуждение сексуального насилия дополнительно ограничивали общественная стигматизация потерпевших, нежелание родственников говорить о пережитом и возвращение довоенных представлений о женской «чести». Многие женщины скрывали случившееся от мужей и детей либо рассказывали о нём только спустя десятилетия^[28].

В советской зоне оккупации, а затем в ГДР официальная трактовка окончания войны основывалась на образе Красной армии как освободительницы Германии от национал-социализма. Преступления советских военнослужащих не входили в публичный исторический канон и не становились предметом самостоятельных исследований. В местных хрониках могли упоминаться разрушения, гибель населения и самоубийства весной 1945 года, однако ответственность военнослужащих Красной армии обычно не раскрывалась. Частные воспоминания при этом продолжали существовать в семьях и местных сообществах^[116]^[117]^[118]^[6].

В ФРГ тема не была полностью запрещена или забыта. Свидетельства о действиях Красной армии публиковались в воспоминаниях, региональных хрониках и изданиях объединений немцев, бежавших или выселенных из восточных областей. Эти публикации часто рассматривали насилие вместе с бегством, изгнанием, потерей территорий и пребыванием в советском плену. В условиях холодной войны рассказы о преступлениях Красной армии использовались также в антикоммунистической публицистике. При этом история потерпевших женщин долгое время оставалась второстепенной по отношению к общему повествованию о германском поражении и страданиях немецкого населения^[119]^[28].

Одним из ранних литературных свидетельств стал дневник журналистки Марты Хиллерс, опубликованный под именем «Анонимка» в 1954 году на английском языке. Немецкое издание под названием Eine Frau in Berlin вышло в 1959 году, но не получило широкого отклика. Хиллерс отказалась от дальнейших публикаций при жизни. После переиздания в 2003 году книга стала бестселлером и заняла заметное место в обсуждении сексуального насилия в Берлине весной 1945 года^[120]. В 2008 году по книге был снят художественный фильм Безымянная — одна женщина в Берлине.

Возобновление исследований

Систематическое исследование сексуального насилия и других преступлений Красной армии расширилось в конце 1980-х и начале 1990-х годов. Существенную роль сыграли развитие женской и гендерной истории, сбор устных свидетельств и открытие после объединения Германии архивов ГДР, а также частичный доступ исследователей к советским документам. Историки получили возможность сопоставлять рассказы потерпевших с медицинской статистикой, донесениями немецких администраций, материалами советских комендатур и документами военных прокуратур^[5]^[7].

В 1992 году режиссёр Хельке Зандер выпустила двухчастный документальный фильм «Освободители и освобождённые»^[нем.]. В нём были использованы интервью с потерпевшими, бывшими военнослужащими Красной армии, врачами и людьми, родившимися в результате изнасилований. Одновременно под редакцией Зандер и историка Барбары Йор вышла одноимённая книга с документами, интервью и попыткой подсчёта числа пострадавших^[33]. Фильм и книга сделали тему массовых изнасилований предметом широкой общественной дискуссии, но предложенные авторами статистические экстраполяции вызвали споры о качестве исходных данных и допустимости переноса локальных показателей на всё население Германии^[121].

В 1995 году Норман Наймарк опубликовал монографию The Russians in Germany, основанную на документах советской и восточногерманской оккупационной администрации. Он рассматривал изнасилования, убийства и грабежи как часть более широкой истории установления советской власти в Германии. Наймарк характеризовал сексуальное насилие как массовое, но не как результат общего приказа советского руководства; отдельное внимание он уделил попыткам командования восстановить дисциплину и ограниченным возможностям оккупационной администрации расследовать преступления^[122]^[109].

В том же году Атина Гроссман опубликовала исследование о сексуальном насилии и последующем молчании потерпевших. Она рассматривала медицинские последствия, аборты, общественную стигматизацию и место темы в послевоенном немецком обществе. Гроссман также обращала внимание на различие между зарегистрированными случаями, числом потерпевших и демографическими оценками, основанными на данных о беременностях и заболеваниях^[5]^[27]^[28].

Филип Славески в монографии The Soviet Occupation of Germany рассматривал преступления в контексте общего кризиса дисциплины, голода, разрушения хозяйства и перехода от военных действий к оккупационному управлению. Использованные им советские документы показывали, что массовое насилие создавало угрозу не только немецкому населению, но и снабжению Красной армии, восстановлению производства и политическим планам советской администрации. Славески отдельно исследовал конфликты между армейским командованием, комендатурами и сотрудниками СВАГ при задержании и наказании военнослужащих^[3]^[107].

Историк Мириам Гебхардт расширила исследование сексуального насилия, включив в него преступления военнослужащих всех четырёх оккупационных держав. Она критиковала закрепившееся в общественной памяти представление, при котором изнасилования связывались почти исключительно с Красной армией, а преступления военнослужащих западных союзников оставались на периферии исследований. Одновременно Гебхардт подвергла критике как прежнее замалчивание темы, так и использование непроверяемых оценок в повествовании о немецком населении как коллективной жертве^[123]^[124].

Основные дискуссии

Одним из главных предметов разногласий остаётся число жертв сексуального насилия. Сохранившиеся полицейские, медицинские и административные документы подтверждают массовый характер изнасилований, но охватывают лишь часть потерпевших. Исследователи расходятся в оценке того, насколько допустимо использовать сведения отдельных больниц, данные об абортах, венерических заболеваниях и рождаемости для подсчёта числа жертв на обширных территориях. Наиболее высокие оценки основаны на экстраполяции, тогда как прямое суммирование зарегистрированных случаев даёт значительно меньшие показатели, заведомо не учитывающие незаявленные преступления^[32]^[33]^[125].

Отдельная дискуссия касается причин насилия. Наймарк и Славески связывали его распространение с опытом германской оккупации СССР, желанием мести, пропагандой, пьянством, разрушением воинской дисциплины, свободным доступом к оружию и слабостью контроля над тыловыми подразделениями. Гендерные исследования дополнили эти объяснения анализом изнасилования как формы власти и унижения побеждённого общества. При этом исследователи не обнаружили какого-либо приказа советского руководства о применении сексуального насилия или уничтожении немецкого гражданского населения^[126]^[127].

Предметом споров остаётся степень ответственности командования. Существование приказов о прекращении насилия и приговоров военных трибуналов не оспаривается, однако их эффективность оценивается по-разному. Одни исследователи подчёркивают, что командиры постепенно добились сокращения числа преступлений. Другие указывают на позднее принятие части распоряжений, неравномерность наказаний, защиту обвиняемых их непосредственными начальниками и отсутствие полной статистики расследованных дел^[109]^[106]^[96].

В российской историографии Елена Сенявская признавала наличие убийств, изнасилований, грабежей и разрушений, связывая их с чувством мести и психологическим состоянием военнослужащих. Вместе с тем она критиковала представление о преступлениях как о всеобщем поведении Красной армии, отвергала их характеристику как официальной политики и ставила под сомнение наиболее высокие оценки числа изнасилованных женщин^[128]. Различия между её подходом и работами Наймарка, Славески и других исследователей касаются прежде всего масштабов насилия, репрезентативности свидетельств и оценки эффективности мер командования.

Изучение убийств и локальных расправ сталкивается с иными источниковыми проблемами. В документах нередко смешивались расстрелянные гражданские лица, погибшие во время боёв, совершившие самоубийство и пропавшие без вести. Часть материалов о Неммерсдорфе и Метгетене была подготовлена нацистскими пропагандистскими органами, что требует отдельной проверки каждого утверждения. Историки подтверждают сам факт убийств, но расходятся в определении числа жертв и обстоятельств отдельных эпизодов^[129]^[13]^[8].

Публичная память и политическое использование

После объединения Германии преступления Красной армии стали чаще обсуждаться в документальных фильмах, музейных выставках, местных исследованиях и прессе. Публикация ранее неизвестных документов и свидетельств позволила включить опыт немецкого гражданского населения в историю окончания войны. Одновременно возникли опасения, что сосредоточение на страданиях немцев может использоваться для вытеснения или релятивизации германской агрессии и преступлений нацистской Германии в СССР и других оккупированных странах^[130]^[124].

Эта проблема особенно заметна в памяти о событиях в Деммине. С 2006 года немецкие праворадикальные организации проводили там мероприятия, представляя массовые самоубийства весны 1945 года исключительно как следствие действий Красной армии и используя завышенные оценки числа погибших. В ответ местные общественные организации и историки организовывали альтернативные памятные мероприятия, соединявшие рассказ о насилии и самоубийствах с историей нацистской диктатуры, войны и действий германских властей в последние дни существования режима^[131].

Дневник Марты Хиллерс и документальный фильм «Освободители и освобождённые»^[нем.] стали основными произведениями, благодаря которым тема вошла в массовую культуру. Повторная публикация книги Марты Хиллерс «Женщина в Берлине» сопровождалась дискуссией об авторстве, редакционной обработке текста и допустимости использования личного свидетельства как источника для обобщения опыта берлинских женщин. При этом исследование рукописей и истории публикации подтвердило, что основой книги послужили записи Хиллерс, сделанные в 1945 году и позднее существенно переработанные для печати^[132].

В современной германской культуре памяти преступления Красной армии рассматриваются одновременно как часть истории немецких жертв войны и как следствие развязанной нацистской Германией войны на уничтожение. Исторические исследования обычно разделяют признание страданий гражданского населения и попытки представить немцев исключительно жертвами союзников. Эта двойная перспектива остаётся основой дискуссий о публичном изображении окончания войны, советской оккупации и роли Красной армии в освобождении Европы от национал-социализма^[133]^[124].

См. также

Примечания

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Slaveski, 2013, pp. 5—7.
↑ Naimark, 1995, pp. 69—70.
1 2 Slaveski, 2013, pp. 3—7.
1 2 3 Naimark, 1995, p. 133.
1 2 3 4 Grossmann, 1995, pp. 43—49.
1 2 Dack, 2008, pp. 5—7.
1 2 Dack, 2008, pp. 10—15.
1 2 3 4 5 Dack, 2008, pp. 27—30.
1 2 Dack, 2008, pp. 1—2.
1 2 Frieser, 2007, pp. 619—622.
↑ Fisch, 2003, pp. 155—160.
↑ Hillgruber & Hümmelchen, 1966, p. 145.
1 2 3 Spieler, 1989, pp. 146—148.
↑ Bildbericht über von den Bolschewisten ermordete und geschandete Deutsche in Metgethen (англ.). Prints and Photographs Online Catalog. Library of Congress. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 3 Görlich, 2010, p. 41.
1 2 Slaveski, 2013, pp. 5—6.
1 2 3 4 5 6 Naimark, 1995, pp. 71—76.
1 2 3 4 5 6 7 8 Naimark, 1995, pp. 74—76.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Naimark, 1995, pp. 79—83.
1 2 3 Naimark, 1995, pp. 117—119.
↑ Бивор, 2004, pp. 39—40.
1 2 Naimark, 1995, pp. 83—86.
1 2 Naimark, 1995, pp. 86—88.
↑ Naimark, 1995, pp. 88—90.
1 2 Naimark, 1995, pp. 87—90.
1 2 3 Naimark, 1995, pp. 121—125.
1 2 Grossmann, 1995, pp. 50—54.
1 2 3 4 5 Grossmann, 1995, pp. 58—63.
↑ Teo, 1996, pp. 208—212.
↑ Hillers, 1955, p. 202.
↑ von Saal, 2019, pp. 347—349.
1 2 3 4 Grossmann, 1995, pp. 46—49.
1 2 3 Johr, 1992, pp. 54, 58.
1 2 3 Schechter, 2019, pp. 221—227.
1 2 3 4 5 Moine, 2013, pp. 231—236.
1 2 3 Slaveski, 2013, pp. 28—31.
1 2 3 Der Dokumentarfilm „Über Leben in Demmin“ — Impulse für historisches Lernen in der Sekundarstufe I und II (нем.) 4, 13. Bundeszentrale für politische Bildung (2019). Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 Schechter, 2019, pp. 227—231.
1 2 Moine, 2013, pp. 235—241.
↑ Schechter, 2019, pp. 240—242.
↑ Goeschel, 2006, pp. 153—156.
1 2 3 4 Bessel, 2015, pp. 266—269.
↑ Goeschel, 2006, pp. 157—160.
↑ Goeschel, 2006, pp. 165—168.
↑ Goeschel, 2006, pp. 160—164.
1 2 3 4 Der Dokumentarfilm „Über Leben in Demmin“ — Impulse für historisches Lernen in der Sekundarstufe I und II (нем.) 4—5, 13—14. Bundeszentrale für politische Bildung (2019). Дата обращения: 11 июля 2026.
↑ Goeschel, 2006, pp. 162—164.
↑ Zimmer, Gisela. «Am Sinn des Lebens irre geworden»: Kriegsende in Demmin (нем.) 1—2. Norddeutscher Rundfunk. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 Goeschel, 2006, pp. 160—165.
1 2 3 Goeschel, 2006, pp. 169—173.
↑ Edele, 2016, pp. 343—347.
↑ Zeidler, 2008, pp. 713—718.
↑ Zeidler, 2008, pp. 736—738.
1 2 3 Zeidler, 2016, pp. 180—184.
1 2 3 Zeidler, 2016, pp. 183—184.
1 2 Zeidler, 2008, pp. 719—725.
1 2 Zeidler, 2008, pp. 757—762.
1 2 3 4 5 6 Polian, 2004, pp. 260—263.
1 2 3 4 5 6 Polian, 2004, pp. 261—267.
↑ Polian, 2004, pp. 241—245.
1 2 3 Polian, 2004, pp. 263—265.
1 2 3 Polian, 2004, pp. 266—267.
1 2 Polian, 2004, pp. 277—279.
1 2 3 Polian, 2004, pp. 280—285.
1 2 3 4 Polian, 2004, pp. 284—287.
↑ Polian, 2004, pp. 286—287.
↑ Polian, 2004, pp. 287—293.
↑ Polian, 2004, pp. 294—300.
1 2 Antons, 2020, pp. 177—181.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Beevor, 2007, pp. 107—112.
↑ Kopelev, 1977, p. 50.
1 2 3 Naimark, 1995, pp. 104—106.
1 2 Akinsha, 2010a, pp. 195—198.
1 2 3 Akinsha, 2010a, pp. 199—203.
1 2 3 4 Collection: History of the Antikensammlung (англ.). Staatliche Museen zu Berlin. Дата обращения: 11 июля 2026.
↑ History of the Staatliche Museen zu Berlin (англ.). Staatliche Museen zu Berlin. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 3 Nicolas Poussin’s “The Empire of Flora” at the Pushkin Museum in Moscow (англ.). Staatliche Kunstsammlungen Dresden. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 Akinsha, 2010a, pp. 212—216.
1 2 3 4 Akinsha, 2010b, pp. 257—260.
↑ Akinsha, 2010b, pp. 274—280.
↑ Akinsha, 2010a, pp. 204—207.
↑ Akinsha, 2010a, pp. 207—209.
↑ Akinsha, 2010a, pp. 210—212.
↑ Akinsha, 2010b, pp. 282—288.
↑ Sandholtz, 2010, pp. 147—149.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 4—5, 10—11.
1 2 3 4 Edele, 2025, pp. 252—255.
↑ Edele, 2025, pp. 248—250.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 4—5, 8—10.
1 2 3 4 5 6 Slaveski, 2013, pp. 7—10.
1 2 Naimark, 1995, pp. 90—93.
1 2 3 Edele, 2025, pp. 258—261.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 5—7, 10.
↑ Naimark, 1995, pp. 112—114.
↑ Naimark, 1995, pp. 114—116.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 35—39.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 8—11.
1 2 Slaveski, 2013, pp. 6—7.
↑ Schechter, 2019, pp. 233—236.
↑ Shcheglov, 1969, p. 299.
1 2 Naimark, 1995, pp. 106—107, 117—119.
↑ Edele, 2025, pp. 261—262.
1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 5—9.
1 2 Beevor, 2002, pp. 49—50.
↑ Beevor, 2002, p. 336.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Slaveski, 2013, pp. 32—34.
1 2 3 4 5 Slaveski, 2013, pp. 44—48.
1 2 Slaveski, 2013, pp. 38—42.
1 2 3 4 5 6 Naimark, 1995, pp. 90—93.
↑ The Law Relating to War Crimes and Crimes Against Humanity (англ.). Nuremberg Trial Proceedings. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Laws and Customs of War on Land (Hague IV); October 18, 1907 (англ.). The Avalon Project. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 Occupation (англ.). International Committee of the Red Cross. Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 3 4 5 6 Principles of International Law Recognized in the Charter of the Nürnberg Tribunal and in the Judgment of the Tribunal, with Commentaries (англ.) 376—378. International Law Commission (1950). Дата обращения: 11 июля 2026.
1 2 3 4 5 Meron, 1993, pp. 424—428.
1 2 Charter of the International Military Tribunal (англ.). The Avalon Project. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.
↑ Morina, 2011, pp. 27—31.
↑ Morina, 2011, pp. 67—72.
↑ Morina, 2011, pp. 73—78.
↑ Morina, 2011, pp. 66—68.
↑ von Saal, 2019, pp. 343—346.
↑ Gebhardt, 2015, pp. 289—293.
↑ Dack, 2008, pp. 14—17.
↑ Gebhardt, 2015, pp. 17—23.
1 2 3 Gebhardt, 2015, pp. 298—304.
↑ Gebhardt, 2015, pp. 294—297.
↑ Naimark, 1995, pp. 106—107, 112—116.
↑ Slaveski, 2013, pp. 4—7, 10—11.
↑ Сенявская, 2012, pp. 111—116.
↑ Fisch, 2003, pp. 161—167.
↑ Morina, 2011, pp. 257—263.
↑ Langebach, Martin; Sturm, Michael. Zertrümmerte Freiheit? (нем.). fluter / Bundeszentrale für politische Bildung 17—18 (2015). Дата обращения: 11 июля 2026.
↑ von Saal, 2019, pp. 370—376.
↑ Morina, 2011, pp. 262—268.

Литература

Исследования

Akinsha, Konstantin (2010). Stalin's Decrees and Soviet Trophy Brigades: Compensation, Restitution in Kind, or "Trophies" of War?. International Journal of Cultural Property (англ.). 17 (2): 195—216. doi:10.1017/S0940739110000093.
Akinsha, Konstantin (2010). Why Can't Private Art "Trophies" Go Home from the War? The Baldin-Bremen Kunsthalle Case: A Cause-Célèbre of German-Russian Restitution Politics. International Journal of Cultural Property (англ.). 17 (2): 257—290. doi:10.1017/S0940739110000111.
Antons, Jan-Hinnerk (2020). The Nation in a Nutshell? Ukrainian Displaced Persons Camps in Postwar Germany. Harvard Ukrainian Studies (англ.). 37 (1—2): 177—211.
Beevor, Antony. Berlin: The Downfall 1945 : [англ.]. — London : Viking, 2002. — ISBN 0-670-03041-4.
Beevor, Antony. Berlin: The Downfall 1945 : [англ.]. — London : Penguin Books, 2007. — ISBN 978-0-14-190302-6.
Bessel, Richard (2003). Policing in East Germany in the Wake of the Second World War. Crime, Histoire & Sociétés / Crime, History & Societies (англ.). 7 (2): 5—21. doi:10.4000/chs.539.
Bessel, Richard. Death and Survival in the Second World War // The Cambridge History of the Second World War : [англ.]. — Cambridge : Cambridge University Press, 2015. — Vol. 3: Total War: Economy, Society and Culture. — P. 252—276. — doi:10.1017/CHO9781139626859.012.
Dack, Mikkel (2008). Crimes Committed by Soviet Soldiers Against German Civilians, 1944—1945: A Historiographical Analysis. Journal of Military and Strategic Studies (англ.). 10 (4): 1—33. Дата обращения: 11 июля 2026.
Edele, Mark (2016). Take (No) Prisoners! The Red Army and German POWs, 1941—1943. The Journal of Modern History (англ.). 88 (2): 342—379. doi:10.1086/686155.
Edele, Mark. Soviet Crimes at Times of War, 1941—1945 // The Cambridge Companion to the Nazi-Soviet War : [англ.]. — Cambridge : Cambridge University Press, 2025. — P. 248—262. — doi:10.1017/9781009656733.015.
Fisch, Bernhard. Nemmersdorf 1944 — nach wie vor ungeklärt // Orte des Grauens. Verbrechen im Zweiten Weltkrieg : [нем.]. — Darmstadt : Primus Verlag, 2003. — P. 155—167. — ISBN 3-89678-232-0.
Frieser, Karl-Heinz. Die erfolgreichen Abwehrkämpfe der Heeresgruppe Mitte im Herbst 1944 // Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg : [нем.]. — München : Deutsche Verlags-Anstalt, 2007. — Vol. 8: Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. — P. 619—622. — ISBN 978-3-421-06235-2.
Gebhardt, Miriam. Als die Soldaten kamen: Die Vergewaltigung deutscher Frauen am Ende des Zweiten Weltkriegs : [нем.]. — München : Deutsche Verlags-Anstalt, 2015. — ISBN 978-3-421-04633-8.
Goeschel, Christian (2006). Suicide at the End of the Third Reich. Journal of Contemporary History (англ.). 41 (1): 153—173. doi:10.1177/0022009406058692.
Grossmann, Atina (1995). A Question of Silence: The Rape of German Women by Occupation Soldiers. October (англ.) (72): 43—63. doi:10.2307/778926.
Görlich, Petra (2010). Die Toten von Treuenbrietzen (PDF). Portal. Das Potsdamer Universitätsmagazin (нем.) (4): 41. Дата обращения: 11 июля 2026.
Hillgruber, Andreas. Chronik des Zweiten Weltkrieges : [нем.] / Andreas Hillgruber, Gerhard Hümmelchen. — Frankfurt am Main : Bernard & Graefe, 1966.
Johr, Barbara. Die Ereignisse in Zahlen // BeFreier und Befreite: Krieg, Vergewaltigungen, Kinder : [нем.]. — München : Antje Kunstmann, 1992. — P. 46—73. — ISBN 3-88897-060-1.
Meron, Theodor (1993). Rape as a Crime under International Humanitarian Law. American Journal of International Law (англ.). 87 (3): 424—428. doi:10.2307/2203650.
Moine, Nathalie (2013). Of Loss and Loot: Stalin-Era Culture, Foreign Aid, and Trophy Goods in the Soviet Union during the 1940s. Annales. Histoire, Sciences Sociales — English Edition (англ.). 68 (2): 219—258. doi:10.1017/S2398568200000224.
Morina, Christina. Legacies of Stalingrad: Remembering the Eastern Front in Germany since 1945 : [англ.]. — Cambridge : Cambridge University Press, 2011. — ISBN 978-1-107-01304-9. — doi:10.1017/CBO9781139003483.
Naimark, Norman M. The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945—1949 : [англ.]. — Cambridge, Massachusetts : Harvard University Press, 1995. — ISBN 0-674-78405-7.
Polian, Pavel. Against Their Will: The History and Geography of Forced Migrations in the USSR : [англ.]. — Budapest; New York : Central European University Press, 2004. — ISBN 963-9241-73-3.
Sandholtz, Wayne (2010). Plunder, Restitution, and International Law. International Journal of Cultural Property (англ.). 17 (2): 147—176. doi:10.1017/S094073911000007X.
Schechter, Brandon M. Trophies of War: Red Army Soldiers Confront an Alien World of Goods // The Stuff of Soldiers: A History of the Red Army in World War II through Objects : [англ.]. — Ithaca, New York : Cornell University Press, 2019. — P. 212—242. — doi:10.1515/9781501739804-013.
Slaveski, Filip. The Soviet Occupation of Germany: Hunger, Mass Violence and the Struggle for Peace, 1945–1947 : [англ.]. — Cambridge : Cambridge University Press, 2013. — ISBN 978-1-107-04381-7.
Teo, Hsu-Ming (1996). The Continuum of Sexual Violence in Occupied Germany, 1945—49. Women’s History Review (англ.). 5 (2): 191—218. doi:10.1080/09612029600200111.
von Saal, Yuliya (2019). Anonyma: „Eine Frau in Berlin". Geschichte eines Bestsellers. Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte (нем.). 67 (3): 343—376. doi:10.1515/vfzg-2019-0023.
Zeidler, Manfred. Die Rote Armee auf deutschem Boden // Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg : [нем.]. — München : Deutsche Verlags-Anstalt, 2008. — Vol. 10/1: Der Zusammenbruch des Deutschen Reiches 1945. Die militärische Niederwerfung der Wehrmacht. — P. 681—776. — ISBN 978-3-421-06237-6.
Zeidler, Manfred. Endkampf um Sachsen. Die militärischen Operationen auf dem Territorium des Freistaats im April und Mai 1945 // Von Stalingrad zur SBZ: Sachsen 1943 bis 1949 : [нем.]. — Göttingen : Vandenhoeck & Ruprecht, 2016. — P. 175—186. — ISBN 978-3-666-36972-8.
Бивор, Энтони. Падение Берлина. 1945. — Москва : АСТ; Транзиткнига, 2004. — ISBN 5-17-020864-2.
Сенявская, Е. С. (2012). Красная армия в Европе в 1945 г.: старые и новые стереотипы восприятия в России и на Западе (PDF). Обозреватель — Observer (2): 111—127. Дата обращения: 11 июля 2026.

Опубликованные источники и воспоминания

Anonymous (Marta Hillers). A Woman in Berlin : [англ.]. — London : Secker & Warburg, 1955.
Kopelev, Lev. No Jail for Thought : [англ.]. — London : Secker & Warburg, 1977.
Shcheglov, Dmitry. Military Council Representative // How Wars End: Eyewitness Accounts of the Fall of Berlin : [англ.]. — Moscow, 1969. — P. 289—299.
Vertreibung und Vertreibungsverbrechen 1945—1948: Bericht des Bundesarchivs vom 28. Mai 1974, Archivalien und ausgewählte Erlebnisberichte : [нем.]. — Bonn : Kulturstiftung der Deutschen Vertriebenen, 1989. — ISBN 3-88557-067-X.

Ссылки

[Slaveski-1] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Slaveski, 2013, pp. 5—7.

[NaimarkIntro-2] Naimark, 1995, pp. 69—70.

[SlaveskiEntry-3] 1 2 Slaveski, 2013, pp. 3—7.

[NaimarkEstimates-4] 1 2 3 Naimark, 1995, p. 133.

[GrossmannMethods-5] 1 2 3 4 Grossmann, 1995, pp. 43—49.

[DackSilence-6] 1 2 Dack, 2008, pp. 5—7.

[DackResearch-7] 1 2 Dack, 2008, pp. 10—15.

[DackMethods-8] 1 2 3 4 5 Dack, 2008, pp. 27—30.

[Dack2008-9] 1 2 Dack, 2008, pp. 1—2.

[FrieserNemmersdorf-10] 1 2 Frieser, 2007, pp. 619—622.

[FischEvents-11] Fisch, 2003, pp. 155—160.

[HillgruberMetgethen-12] Hillgruber & Hümmelchen, 1966, p. 145.

[BundesarchivMetgethen-13] 1 2 3 Spieler, 1989, pp. 146—148.

[LoCMetgethen-14] Bildbericht über von den Bolschewisten ermordete und geschandete Deutsche in Metgethen (англ.). Prints and Photographs Online Catalog. Library of Congress. Дата обращения: 11 июля 2026.

[GoerlichTreuenbrietzen-15] 1 2 3 Görlich, 2010, p. 41.

[SlaveskiSexual-16] 1 2 Slaveski, 2013, pp. 5—6.

[NaimarkEast-17] 1 2 3 4 5 6 Naimark, 1995, pp. 71—76.

[NaimarkForeignWomen-18] 1 2 3 4 5 6 7 8 Naimark, 1995, pp. 74—76.

[NaimarkBerlin-19] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Naimark, 1995, pp. 79—83.

[NaimarkResistance-20] 1 2 3 Naimark, 1995, pp. 117—119.

[BeevorWitnesses-21] Бивор, 2004, pp. 39—40.

[NaimarkZoneEarly-22] 1 2 Naimark, 1995, pp. 83—86.

[NaimarkRostock-23] 1 2 Naimark, 1995, pp. 86—88.

[NaimarkZoneControl-24] Naimark, 1995, pp. 88—90.

[NaimarkZoneLater-25] 1 2 Naimark, 1995, pp. 87—90.

[NaimarkConsequences-26] 1 2 3 Naimark, 1995, pp. 121—125.

[GrossmannMedical-27] 1 2 Grossmann, 1995, pp. 50—54.

[GrossmannMemory-28] 1 2 3 4 5 Grossmann, 1995, pp. 58—63.

[Teo1996-29] Teo, 1996, pp. 208—212.

[Hillers1955-30] Hillers, 1955, p. 202.

[SaalDiary-31] von Saal, 2019, pp. 347—349.

[GrossmannEstimates-32] 1 2 3 4 Grossmann, 1995, pp. 46—49.

[Johr1992-33] 1 2 3 Johr, 1992, pp. 54, 58.

[SchechterObjects-34] 1 2 3 Schechter, 2019, pp. 221—227.

[MoineLoot-35] 1 2 3 4 5 Moine, 2013, pp. 231—236.

[SlaveskiDiscipline-36] 1 2 3 Slaveski, 2013, pp. 28—31.

[BpbDemmin-37] 1 2 3 Der Dokumentarfilm „Über Leben in Demmin“ — Impulse für historisches Lernen in der Sekundarstufe I und II (нем.) 4, 13. Bundeszentrale für politische Bildung (2019). Дата обращения: 11 июля 2026.

[SchechterParcels-38] 1 2 Schechter, 2019, pp. 227—231.

[MoineOfficers-39] 1 2 Moine, 2013, pp. 235—241.

[SchechterReturn-40] Schechter, 2019, pp. 240—242.

[GoeschelWave-41] Goeschel, 2006, pp. 153—156.

[BesselDeath-42] 1 2 3 4 Bessel, 2015, pp. 266—269.

[GoeschelPropaganda-43] Goeschel, 2006, pp. 157—160.

[GoeschelFamily-44] Goeschel, 2006, pp. 165—168.

[GoeschelOccupation-45] Goeschel, 2006, pp. 160—164.

[BpbDemminSuicide-46] 1 2 3 4 Der Dokumentarfilm „Über Leben in Demmin“ — Impulse für historisches Lernen in der Sekundarstufe I und II (нем.) 4—5, 13—14. Bundeszentrale für politische Bildung (2019). Дата обращения: 11 июля 2026.

[GoeschelDemmin-47] Goeschel, 2006, pp. 162—164.

[ZimmerDemmin-48] Zimmer, Gisela. «Am Sinn des Lebens irre geworden»: Kriegsende in Demmin (нем.) 1—2. Norddeutscher Rundfunk. Дата обращения: 11 июля 2026.

[GoeschelBerlin-49] 1 2 Goeschel, 2006, pp. 160—165.

[GoeschelInterpretation-50] 1 2 3 Goeschel, 2006, pp. 169—173.

[EdelePOW-51] Edele, 2016, pp. 343—347.

[ZeidlerSurrender-52] Zeidler, 2008, pp. 713—718.

[ZeidlerDirective-53] Zeidler, 2008, pp. 736—738.

[ZeidlerSaxony-54] 1 2 3 Zeidler, 2016, pp. 180—184.

[ZeidlerSaxonyDetails-55] 1 2 3 Zeidler, 2016, pp. 183—184.

[ZeidlerWounded-56] 1 2 Zeidler, 2008, pp. 719—725.

[ZeidlerTransports-57] 1 2 Zeidler, 2008, pp. 757—762.

[PolianMobilization-58] 1 2 3 4 5 6 Polian, 2004, pp. 260—263.

[PolianRearZone-59] 1 2 3 4 5 6 Polian, 2004, pp. 261—267.

[PolianPlanning-60] Polian, 2004, pp. 241—245.

[PolianStop-61] 1 2 3 Polian, 2004, pp. 263—265.

[PolianStats-62] 1 2 3 Polian, 2004, pp. 266—267.

[PolianPlacement-63] 1 2 Polian, 2004, pp. 277—279.

[PolianRegime-64] 1 2 3 Polian, 2004, pp. 280—285.

[PolianConditions-65] 1 2 3 4 Polian, 2004, pp. 284—287.

[PolianFirstReturn-66] Polian, 2004, pp. 286—287.

[PolianReturnPolicy-67] Polian, 2004, pp. 287—293.

[PolianReturnEnd-68] Polian, 2004, pp. 294—300.

[AntonsDP-69] 1 2 Antons, 2020, pp. 177—181.

[BeevorLiberated-70] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 Beevor, 2007, pp. 107—112.

[Kopelev1977-71] Kopelev, 1977, p. 50.

[NaimarkAttribution-72] 1 2 3 Naimark, 1995, pp. 104—106.

[AkinshaPlanning-73] 1 2 Akinsha, 2010a, pp. 195—198.

[AkinshaBrigades-74] 1 2 3 Akinsha, 2010a, pp. 199—203.

[SMBAntikensammlung-75] 1 2 3 4 Collection: History of the Antikensammlung (англ.). Staatliche Museen zu Berlin. Дата обращения: 11 июля 2026.

[SMBHistory-76] History of the Staatliche Museen zu Berlin (англ.). Staatliche Museen zu Berlin. Дата обращения: 11 июля 2026.

[SKDDresden-77] 1 2 3 Nicolas Poussin’s “The Empire of Flora” at the Pushkin Museum in Moscow (англ.). Staatliche Kunstsammlungen Dresden. Дата обращения: 11 июля 2026.

[AkinshaAftermath-78] 1 2 Akinsha, 2010a, pp. 212—216.

[AkinshaBaldin-79] 1 2 3 4 Akinsha, 2010b, pp. 257—260.

[AkinshaBaldinReturn-80] Akinsha, 2010b, pp. 274—280.

[AkinshaArchives-81] Akinsha, 2010a, pp. 204—207.

[AkinshaLibraries-82] Akinsha, 2010a, pp. 207—209.

[AkinshaProvenance-83] Akinsha, 2010a, pp. 210—212.

[AkinshaBaldinPolitics-84] Akinsha, 2010b, pp. 282—288.

[Sandholtz2010-85] Sandholtz, 2010, pp. 147—149.

[SlaveskiWarExperience-86] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 4—5, 10—11.

[EdeleRevenge-87] 1 2 3 4 Edele, 2025, pp. 252—255.

[EdeleCategories-88] Edele, 2025, pp. 248—250.

[SlaveskiPropaganda-89] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 4—5, 8—10.

[SlaveskiDisorder-90] 1 2 3 4 5 6 Slaveski, 2013, pp. 7—10.

[NaimarkControl-91] 1 2 Naimark, 1995, pp. 90—93.

[EdeleGroups-92] 1 2 3 Edele, 2025, pp. 258—261.

[SlaveskiAlcohol-93] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 5—7, 10.

[NaimarkAlcohol-94] Naimark, 1995, pp. 112—114.

[NaimarkPower-95] Naimark, 1995, pp. 114—116.

[SlaveskiObstacles-96] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 35—39.

[SlaveskiRepatriates-97] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 8—11.

[SlaveskiMaterial-98] 1 2 Slaveski, 2013, pp. 6—7.

[SchechterDestruction-99] Schechter, 2019, pp. 233—236.

[Shcheglov1969-100] Shcheglov, 1969, p. 299.

[NaimarkVariation-101] 1 2 Naimark, 1995, pp. 106—107, 117—119.

[EdeleHeterogeneity-102] Edele, 2025, pp. 261—262.

[SlaveskiAdvance-103] 1 2 3 4 Slaveski, 2013, pp. 5—9.

[BeevorOrders-104] 1 2 Beevor, 2002, pp. 49—50.

[BeevorDirective-105] Beevor, 2002, p. 336.

[SlaveskiInvestigations-106] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Slaveski, 2013, pp. 32—34.

[SlaveskiSVAG-107] 1 2 3 4 5 Slaveski, 2013, pp. 44—48.

[SlaveskiEnforcement-108] 1 2 Slaveski, 2013, pp. 38—42.

[NaimarkPunishment-109] 1 2 3 4 5 6 Naimark, 1995, pp. 90—93.

[NurembergHague-110] The Law Relating to War Crimes and Crimes Against Humanity (англ.). Nuremberg Trial Proceedings. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.

[Hague1907-111] 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Laws and Customs of War on Land (Hague IV); October 18, 1907 (англ.). The Avalon Project. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.

[ICRCOccupation-112] 1 2 Occupation (англ.). International Committee of the Red Cross. Дата обращения: 11 июля 2026.

[NurembergPrinciples-113] 1 2 3 4 5 6 Principles of International Law Recognized in the Charter of the Nürnberg Tribunal and in the Judgment of the Tribunal, with Commentaries (англ.) 376—378. International Law Commission (1950). Дата обращения: 11 июля 2026.

[Meron1993-114] 1 2 3 4 5 Meron, 1993, pp. 424—428.

[NurembergCharter-115] 1 2 Charter of the International Military Tribunal (англ.). The Avalon Project. Lillian Goldman Law Library, Yale Law School. Дата обращения: 11 июля 2026.

[MorinaOrigins-116] Morina, 2011, pp. 27—31.

[MorinaGDR-117] Morina, 2011, pp. 67—72.

[MorinaPrivateMemory-118] Morina, 2011, pp. 73—78.

[MorinaDivided-119] Morina, 2011, pp. 66—68.

[Saal2019-120] von Saal, 2019, pp. 343—346.

[GebhardtSander-121] Gebhardt, 2015, pp. 289—293.

[DackNaimark-122] Dack, 2008, pp. 14—17.

[GebhardtScope-123] Gebhardt, 2015, pp. 17—23.

[GebhardtMemory-124] 1 2 3 Gebhardt, 2015, pp. 298—304.

[GebhardtCritique-125] Gebhardt, 2015, pp. 294—297.

[NaimarkCauseOverview-126] Naimark, 1995, pp. 106—107, 112—116.

[SlaveskiCauseOverview-127] Slaveski, 2013, pp. 4—7, 10—11.

[Senyavskaya2012-128] Сенявская, 2012, pp. 111—116.

[FischCritique-129] Fisch, 2003, pp. 161—167.

[MorinaPost1989-130] Morina, 2011, pp. 257—263.

[BpbDemminMemory-131] Langebach, Martin; Sturm, Michael. Zertrümmerte Freiheit? (нем.). fluter / Bundeszentrale für politische Bildung 17—18 (2015). Дата обращения: 11 июля 2026.

[SaalAuthenticity-132] von Saal, 2019, pp. 370—376.

[MorinaConclusion-133] Morina, 2011, pp. 262—268.

[1]

[2]

[3]

[4]

[5]

[6]

[7]

[8]

[9]

[10]

[11]

[12]

[13]

[14]

[15]

[16]

[17]

[18]

[19]

[20]

[21]

[22]

[23]

[24]

[25]

[26]

[27]

[28]

[29]

[30]

[31]

[32]

[33]

[34]

[35]

[36]

[37]

[38]

[39]

[40]

[41]

[42]

[43]

[44]

[45]

[46]

[47]

[48]

[49]

[50]

[51]

[52]

[53]

[54]

[55]

[56]

[57]

[58]

[59]

[60]

[61]

[62]

[63]

[64]

[65]

[66]

[67]

[68]

[69]

[70]

[71]

[72]

[73]

[74]

[75]

[76]

[77]

[78]

[79]

[80]

[81]

[82]

[83]

[84]

[85]

[86]

[87]

[88]

[89]

[90]

[91]

[92]

[93]

[94]

[95]

[96]

[97]

[98]

[99]

[100]