Испанская революция 1936 года

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
(перенаправлено с «Испанская революция»)
Перейти к: навигация, поиск

Испанская революция была социальной революцией трудящихся. Она началась сразу после начала Гражданской войны в 1936 году, и привела к широкому внедрению анархистских и общесоциалистических организационных принципов в разных частях страны, оставшейся под контролем республиканского лагеря в течение двух-трёх лет: прежде всего в Каталонии, Арагоне, Андалусии и части Леванта. Значительная часть республиканской экономики оказалась под рабочим контролем. В районах, контролировавшихся анархо-синдикалистами, таких, как Каталония, данный показатель превышал 75 %; в то же время в тех районах, где пользовалась влиянием компартия Испании, данный процент был ниже, поскольку правительство СССР и руководства Коминтерна активно препятствовали процессу развития коллективизации (и других социалистических и коммунистических преобразований), считая, что Испания не готова к подобным переменам. Заводы и фабрики находились под управлением рабочих комитетов, а в сельской местности создавались коллективные (коллективизированные) сельскохозяйственные либертарные коммуны. Коллективизировались в том числе отели, парикмахерские и рестораны, и управлялись самими трудящимися данных заведений. По оценкам исследователя Сэма Долгоффа прямо или косвенно в революционных преобразованиях участвовало до 8 миллионов человек[1], которые, как он утверждает «ближе всего подошли к реализации идеалов свободного безгосударственного общества в широком масштабе, нежели какая либо ещё революция в истории»[2]. При этом он ссылается на данный французского анархистского историка Гастона Леваля (непосредственного участника событий), обобщая анархистскую концепцию социальной революции[3].

Коллективизация проводилась в первую очередь рядовыми членами НКТ и ФАИ. Кроме того в процессе коллективизации принимали участие и члены социалистического ВСТ (Всеобщий союз трудящихся), хотя и далеко не все члены данного профсоюзного объединения.

Свидетельства Оруэлла[править | править вики-текст]

Британский писатель и публицист Джордж Оруэлл, известный такими книгами как «Скотный двор» и «1984», во время Испанской революции сражался добровольцем в рядах одного из милиционных отрядов союзников НКТ партии ПОУМ. Оруэлл тщательно зафиксировал свои воспоминания о гражданской войне, и выразил своё восхищение в книге «Памяти Каталонии».

Более или менее случайно я попал в единственный во всей Западной Европе массовый коллектив, в котором политическая сознательность и неверие в капитализм воспринимались как нечто нормальное. На Арагонском фронте я находился среди десятков тысяч людей, в большинстве своем — хотя не исключительно — рабочих, живших в одинаковых условиях, на основах равенства. В принципе, это было абсолютное равенство, почти таким же было оно и на деле. В определенном смысле это было неким предвкушением социализма, вернее мы жили в атмосфере социализма. Многие из общепринятых побуждений — снобизм, жажда наживы, страх перед начальством и т. д. — просто-напросто исчезли из нашей жизни. В пропитанном запахом денег воздухе Англии нельзя себе даже представить, до какой степени исчезли на фронте обычные классовые различия. Здесь были только крестьяне и мы — все остальные. Все были равны[4].

Продолжая, Оруэлл описывает свои общие ощущения нового общества, создававшегося в рамках старого, предлагая конкретные наработки по эффективному уничтожению социальной иерархии, которые он прочувствовал в анархистской Испании:

Было это в конце декабря 1936 года, то есть менее семи месяцев назад, но время это кажется ушедшим в далекое, далекое прошлое. Позднейшие события вытравили его из памяти более основательно, чем 1935 или даже 1905 год. Я приехал в Испанию с неопределенными планами писать газетные корреспонденции, но почти сразу же записался в ополчение, ибо в атмосфере того времени такой шаг казался единственно правильным.

Фактическая власть в Каталонии по-прежнему принадлежала анархистам, революция все ещё была на подъёме. Тому, кто находился здесь с самого начала, могло показаться, что в декабре или январе революционный период уже близился к концу. Но для человека, явившегося сюда прямо из Англии, Барселона представлялась городом необычным и захватывающим. Я впервые находился в городе, власть в котором перешла в руки рабочих. Почти все крупные здания были реквизированы рабочими и украшены красными знаменами либо красно-черными флагами анархистов, на всех стенах были намалеваны серп и молот и названия революционных партий; все церкви были разорены, а изображения святых брошены в огонь. То и дело встречались рабочие бригады, занимавшиеся систематическим сносом церквей. На всех магазинах и кафе были вывешены надписи, извещавшие, что предприятие обобществлено, даже чистильщики сапог, покрасившие свои ящики в красно-черный цвет, стали общественной собственностью. Официанты и продавцы глядели клиентам прямо в лицо и обращались с ними как с равными, подобострастные и даже почтительные формы обращения временно исчезли из обихода. Никто не говорил больше «сеньор» или «дон», не говорили даже «вы», — все обращались друг к другу «товарищ» либо «ты» и вместо «Buenos dias» говорили «Salud!»

Чаевые были запрещены законом. Сразу же по приезде я получил первый урок — заведующий гостиницей отчитал меня за попытку дать на чай лифтёру. Реквизированы были и частные автомобили, а трамваи, такси и большая часть других видов транспорта были покрашены в красно-черный цвет. Повсюду бросались в глаза революционные плакаты, пылавшие на стенах яркими красками — красной и синей, немногие сохранившиеся рекламные объявления казались рядом с плакатами всего лишь грязными пятнами. Толпы народа, текшие во всех направлениях, заполняли центральную улицу города — Рамблас, из громкоговорителей до поздней ночи гремели революционные песни. Но удивительнее всего был облик самой толпы. Глядя на одежду, можно было подумать, что в городе не осталось состоятельных людей. К «прилично» одетым можно было причислить лишь немногих женщин и иностранцев, — почти все без исключения ходили в рабочем платье, в синих комбинезонах или в одном из вариантов формы народного ополчения. Это было непривычно и волновало. Многое из того, что я видел, было мне непонятно и кое в чем даже не нравилось, но я сразу же понял, что за это стоит бороться. Я верил также в соответствие между внешним видом и внутренней сутью вещей, верил, что нахожусь в рабочем государстве, из которого бежали все буржуа, а оставшиеся были уничтожены или перешли на сторону рабочих. Я не подозревал тогда, что многие буржуа просто притаились и до поры до времени прикидывались пролетариями.

К ощущению новизны примешивался зловещий привкус войны. Город имел вид мрачный и неряшливый, дороги и дома нуждались в ремонте, по ночам улицы едва освещались — предосторожность на случай воздушного налёта, — полки запущенных магазинов стояли полупустыми. Мясо появлялось очень редко, почти совсем исчезло молоко, не хватало угля, сахара, бензина; кроме того, давала себя знать нехватка хлеба. Уже в этот период за ним выстраивались стометровые очереди. И все же, насколько я мог судить, народ был доволен и полон надежд. Исчезла безработица и жизнь подешевела; на улице редко попадались люди, бедность которых бросалась в глаза. Не видно было нищих, если не считать цыган. Главное же — была вера в революцию и будущее, чувство внезапного прыжка в эру равенства и свободы. Человек старался вести себя как человек, а не как винтик в капиталистической машине[4].

Оруэлл был демократическим социалистом и сочувствовал либертарным идеям, выражал с солидарность с анархистским движением и социальной революцией. В частности он высказывался, что «Уже долгое время я открыто заявлял всем, что собираюсь уйти из P.O.U.M. Следуя своим личным симпатиям, я охотнее всего пошел бы к анархистам»[4].

Социальная революция[править | править вики-текст]

Наиболее важным аспектом социальной революции было создание либертарной социологической экономики, основывавшейся на координации через децентрализованные и горизонтальные федерации объединений индустриальных коллективов и аграрных коммун. Это было достигнуто посредством экспроприации и коллективизации частных производственных ресурсов (и некоторых более мелких структур), в соответствии с анархо-коммунистической убежденностью в том, что частная собственность авторитарна по своей природе. Исследователь Гражданской войны в Испании (и антисоциалист) Бернетт Боллотен так описывает этот процесс:

Экономические преобразования, которые последовали за военным восстанием, были не менее существенны, чем политические. В тех областях, где восстание не удалось, рабочие двух профсоюзных федераций, социалистической ВСТ и анархо-синдикалистской НКТ, взяли в свои руки значительную часть экономики. Земельная собственность была конфискована; часть была коллективизирована, другая часть распределена среди крестьян, и нотариальные архивы, так же как регистры собственности были сожжены во многих городах и деревнях. Железные дороги, трамваи и автобусы, такси и суда, электроосвещение и энергетические компании, газовые заводы и водопроводные станции, машиностроительные и автомобильные сборочные заводы, шахты и цементные заводы, текстильные заводы и бумажные фабрики, электрические и химические компании, заводы по производству стеклянной посуды и парфюмерии, заводы пищевой промышленности и пивоваренные заводы, а также ряд других предприятий, были конфискованы либо находились под контролем рабочих комитетов, все формулы овладения имели для собственников на практике почти одинаковое значение. Кинотеатры и обычные театры, газеты и типографии, магазины и бары, были точно также были секвестрированы либо находились под контролем как и штаб-квартиры деловых и профессиональных ассоциаций и тысячи жилищ, принадлежавших высшему классу[5].

Экономическая политика анархистских коллективов исходила в первую очередь из коммунистического принципа «от каждого по способностям, каждому по потребностям». В некоторых областях товарно-денежные отношения были полностью ликвидированы; их заменяли рабочими книжками и различными купонами, распределение осуществлялось исходя из потребностей, а не «по труду». Боллотен так описывает данный процесс:

Во многих сообществах деньги для внутреннего пользования были отменены, так как, по мнению анархистов, «деньги и власть — дьявольское приворотное зелье, превращающее человека в волка, бешеного врага вместо брата». «Здесь, во Фраге [небольшой городок в Арагоне] вы можете бросить банкноты на улице», писалось в либертарной газете, «и никто не обратит внимания. Рокфеллер, если ты явишься во Фрагу со всем своим банковским счётом, ты не сможешь купить себе чашку кофе. Деньги, твой Бог и твой слуга, были отменены здесь, и люди счастливы». В тех либертарных сообществах, где деньги были запрещены, заработная плата выплачивалась в купонах, размер чего определялся размером семьи. В локальном масштабе произведенные товары, если были в изобилии, такие как хлеб, вино, оливковое масло, распределялись свободно, в то время как другие предметы могли быть получены за купоны на коммунальном складе. Излишками товаров обменивались с другими анархистскими городами и деревнями, деньги использовались для обмена только с теми сообществами, которые не приняли новую систему[6].

Боллотен дополняет этот анализ цитатой анархистского журналисту Аугустина Сухи: «Особенность большинства коллективов НКТ — семейная заработная плата. Заработная плата выплачивается согласно потребностям членов, а не по труду каждого работника»[6]. Данный акцент на обеспечение по потребностям членов, а не индивидуальная плата в сущности демонстрирует данных условий свою анархо-коммунистическую природу.

Несмотря на критиков, требующих «максимальной производительности», а не революционных методов, часто производили больше, нежели до коллективизации. В Арагоне, например, производительность увеличилась на 20 %[7]. Недавно освобожденные зоны функционировали на полностью либертарных принципах; решения принимались общими собраниями обычных граждан без какой бы то ни было бюрократии (необходимо отметить, что лидеры НКТ-ФАИ были в это время на гораздо менее радикальных позициях, нежели рядовые участники движения, непосредственно ответственные за эти широкие преобразования). В дополнение к экономической революции, имел место и дух культурной революции. С некоторыми традициями, считавшимися репрессивными, было покончено. Например, женщинам юридически было разрешено делать аборты, стала широко распространённой идея «свободной любви». Во многом этот дух культурного освобождения послужил прототипом движения«новых левых» 1960-х.

По мере затягивания войны дух первых дней революции ослабевал. Отчасти это было связано с политикой Компартии Испании, следовавшей сигналам сталинского министерства иностранных дел СССР, источника большей части иностранной помощи, получаемой республиканцами. Политика коммунистов строилась на том, что во время войны не было времени и возможности для социалистической революции, и потому целью должна быть победа над Франко, а не свержение капитализма. В то же время другие левые, особенно анархо-синдикалисты и ПОУМ, резко не соглашались с таким подходом, диктовавшимся ИККИ Коминтерна; для них война и революция были неразделимы. Милицейские ополченцы, критиковавшие позицию Советского Союза по отношению к войне, лишались помощи. Частично из-за этого ситуация во многих контролировавшихся республиканцами областях постепенно возвращалась во многих аспектах к довоенным условиям; во многих отношениях «революция» закончилась задолго до окончательной победы сил Франко весной 1939 года.

Критика[править | править вики-текст]

Критика испанской революции сосредоточена в основном вокруг утверждений о принуждении со стороны анархистов в отношении остального населения (прежде всего в сельских коммунах Арагона), что, как заявляют критики, идет вразрез с либертарными принципами. Боллотен утверждает, что отчёты НКТ-ФАИ преувеличивали добровольный характер коллективизации, и игнорировали более широко распространённые факты насильственного принуждения как основной особенности анархистской организации.

Хотя публикации НКТ-ФАИ ссылались на многочисленные прецеденты добровольного присоединения к коллективистской системе крестьян-собственников и фермеров-арендаторов, не может быть никаких сомнений, что несравнимо большее число упорно выступало против неё или приняло её только под крайним принуждением… Дело в том… что многие мелкие владельцы и фермеры-арендаторы были вынуждены присоединиться к коллективным хозяйствам до того как они могли иметь возможность решить свободно[8].

Он также подчеркивает общую принудительную природу военной атмосферы и анархистской военной организации и её присутствие во многих частях сельской местности, являющейся элементом в проведении коллективизации, даже если давление и принуждение не использовались напрямую, для обязывания участников против их воли.

Даже если крестьянин-собственник или фермер-арендатор не были вынуждены придерживаться коллективистской системы, было несколько факторов, которые трудной жизнь для непокорных; они были не только лишены возможности использовать наёмную рабочую силу и свободно распоряжаться своим урожаем, но им часто отказывали во всех преимуществах, которыми пользовались члены [коллективов]… Кроме того фермер-арендатор, который считал себя освобожденным от уплаты аренды уничтожением или бегством землевладельца или его управляющего, зачастую вынужден был продолжать такие же выплаты деревенскому комитету. Все эти факторы в совокупности оказывали давление почти столь же сильное, как приклад винтовки, и в конечном итоге вынуждали мелких владельцев и фермеров-арендаторов во многих деревнях оставлять свою землю и другое имущество коллективным хозяйствам[9].

Эти обвинения были ранее выдвинуты историком Рональдом Фрэзером в его «Blood of Spain: An Oral History of the Spanish Civil War», который прокомментировал, что прямое применение силы не было необходимым в контексте иных случаев принуждения в военных условиях.

Сельские жители могли обнаружить себя под значительным давлением к коллективизации — даже если по разным причинам. Не было никакой необходимости принуждать их под дулом пистолета: атмосферы принуждения, при которой «фашистов» расстреливали, было достаточно. «Спонтанные» и «принудительные» коллективы существовали, также как и добровольные и недобровольные коллективисты внутри них. Насильственная коллективизация противоречила либертарным идеалам. Ничто принудительное не может быть либертарным. Обязательная коллективизация была оправдана в глазах некоторых либертариев рассуждениями, более близкими к военному коммунизму, нежели к либертарному коммунизму: необходимость накормить находящиеся на фронте колонны[10].

Сторонники анархистов возражают на это тем, что «атмосфера принуждения» была неизбежным аспектом войны, что анархистов обвиняют несправедливо, и что наличие преднамеренного принуждения или прямое применение силы было минимально, о чём свидетельствует в целом мирное смешение коллективистов и индивидуалистов, не пожелавших участвовать в создаваемых коллективах. Последнее мнение выражает, в частности, историк Энтони Бивор в своей работе «Battle for Spain: The Spanish Civil War, 1936—1939».

Оправдание за эту операцию (чьи «очень резкие меры» потрясли даже некоторых членов партии) состояло в том, что, так как все коллективы создавались силой, Листер просто освобождал крестьян. Несомненно давление было, и не вызывает сомнения, что в некоторых случаях применялось оружие в пылу после восстания. Но сам факт, что в каждой деревне было смешение коллективистов и индивидуалистов демонстрирует, что крестьян не принуждали к коммунальным хозяйствам под дулом пистолета[11].

Историк Глэм Келси также утверждает, что анархистские коллективы основывались прежде всего на либертарных принципов добровольного объединения и организации, и что решение о присоединении и участии основывалось в целом на рациональном и взвешенном выборе, делавшимся после дестабилизации и эффективного отсутствия капитализма как мощного фактора в регионе.

Либертарный коммунизм и аграрная коллективизация были не экономическими условиями или социальными принципами принуждения враждебного населения специальными группами городских анархо-синдикалистов, но моделью существования и средством сельской организации, перенятыми из сельскохозяйственного опыт сельских анархистов, и принятые местными комитетами как самая разумная альтернатива отчасти феодальному, отчасти капиталистическому способу организации, которая только что рухнула[12].

Также внимание проанархистских аналитиков уделяется многим десятилетиям организации и более короткому периоду агитации НКТ-ФАИ, что служило основой высокого уровня членства повсюду в анархистской Испании, что часто упоминается как основа популярности анархистских коллективов, а не какое-либо применение силы или принуждения, которое якобы заставляло несогласных участвовать в них.

Примечания[править | править вики-текст]

  1. Dolgoff, S. (1974), The Anarchist Collectives: Workers' Self-Management in the Spanish Revolution, ISBN 978-0914156031 
  2. Dolgoff (1974), p. 5
  3. Dolgoff (1974), p. 6
  4. 1 2 3 Оруэлл Дж. Памяти Каталонии
  5. Bolloten Burnett. The Spanish Civil War: Revolution and Counterrevolution. — University of North Carolina Press. — P. 1107. — ISBN 978-0807819067.
  6. 1 2 Bolloten (1991), p. 66
  7. Дамье В. В. Испанская революция и коммуны Арагона // Наперекор № 9, 1999
  8. Bolloten (1991), p. 74
  9. Bolloten (1991), p. 75
  10. Fraser Ronald. Blood of Spain: An Oral History of the Spanish Civil War. — New York: Pantheon Books., 1979. — P. 349. — ISBN 0-39448-982-9.
  11. Beevor Antony. Battle for Spain the Spanish Civil War, 1936-1939. — New York: Penguin Books, 2006. — P. 295. — ISBN 0-14303-765-X.
  12. Kelsey Graham. Anarchosyndicalism, Libertarian Communism, and the State: The CNT in Zaragoza and Aragon, 1930-1937. — Dordrecht: Kluwer Academic, International Institute of Social History, 1991. — P. 161. — ISBN 0-79230-275-3.

Литература[править | править вики-текст]