Структурализм

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску

Структурали́зм — это совокупность холистических подходов, возникших главным образом в социальных и гуманитарных науках в середине XX века. Структуралисты использовали понятие структуры — теоретическую модель, которая функционирует бессознательно или не может восприниматься эмпирическим образом. Структура определяла форму изучаемого объекта как систему, состоящую из отношений между её элементами. Термин «структура» трактовался по-разному в различных направлениях; возникнув в рамках позитивизма в конце XIX века, термин постепенно эволюционировал с институциональным развитием социальных и гуманитарных наук; вплоть до 1945 года понятие структуры применялось в основном в лингвистике и фонологии, затем распространилось в других дисциплинах.

Структурализм вырос из структурной лингвистики, основы которой заложил Фердинанд де Соссюр. Демаркация интеллектуальных границ структурализма произошла после 1945 года; направление стало комплексным полем исследований со значительными расхождениями в различных странах и академических дисциплинах. Структурализмом стали называть междисциплинарное интеллектуальное движение, главным образом во Франции, в период между 1950 и 1970 годами. Структуралисты провозглашали разрыв с предшествующим знанием, решительно отказывались от исторического и темпорального (диахрония) измерений и выступали за формалистский подход к структуре. В определенный момент структурализм вышел за академические рамки и захватил области литературы, массмедиа и политики. Структурализм был представлен небольшой группой ключевых фигур, таких как Клод Леви-Стросс в антропологии, Ролан Барт в литературной критике, Жак Лакан в психоанализе, Мишель Фуко и Луи Альтюссер в философии[1].

Оказал влияние на развитие семиотики.

Проблема идентификации[править | править код]

Структурализм трудно определить как направление или течение, отчасти потому, что обобщающие работы структуралистов являются частью историографии предмета. Сложность представляет разграничение между структурной лингвистикой, лингвистическим структурализмом, французским структурализмом и постструктурализмом, а также периодизация и основополагающие источники структурализма[2]. Структурализм чаще всего рассматривается в контексте истории философии[3] и определяется как метод или теоретический подход (но не как философия)[4]. Эпистемологическому аспекту посвящено большинство работ по структурализму[5]. Структурный или системный подход, метод, свойственный почти всем наукам, отличается от структурализма как интеллектуального движения, которое имело определенные временные рамки и затрагивало конкретные дисциплины[6][7].

Французские критики считали само собой разумеющимся разнородность движения, невозможность выявить общие принципы или общую теоретическую программу (например, у таких разных мыслителей, как Фуко и Деррида). Тезис о неоднородности соответствует высказываниям самих структуралистов, которые отказывались считать структурализм эпистемологической позицией или совокупностью раз и навсегда установленных и всеми разделяемых методологических правил[8][9]. C радикальной точки зрения, ошибочно называемое «французский структурализм» движение понимается как во многом продукт медиа; в реальности неоднородное течение в попытке создать единую философскую рамку и общую теорию гуманитарных наук связало в «гордиевом узле» самые разные направления мысли (немецкий идеализм, марксизм, феноменология, экзистенциализм, психоанализ, структурная лингвистика)[10][11].

Общая характеристика[править | править код]

Согласно одному из определений, структурализм — эта «интеллектуальная установка», в основе которой лежали десубстантивация, холизм и философский объективизм в сочетании с культурным релятивизмом. Структурализм противопоставлял функцию герменевтике, систему – истории, антигуманизм — мистификации, трансформацию — эволюции, синтаксис и семантику – содержанию языка[12]. Структурализм выступал против позитивизма, инструментализма, идеализма[13], эссенциализма, историзма, атомизма, механицизма, бихевиоризма, психологизма и даже гуманизма. В самом общем виде структурализм — это философский подход, который утверждает, что объекты изучения в социальных и гуманитарных науках имеют относительную, а не субстанциональную природу. Критический метод позволяет обнаруживать и исследовать конфигурации отношений (структур) между объектами, идентифицировать и изучать объекты и их группы, а также структурные трансформации объектов. Рассмотрение структур всегда сопровождается теорией означивания и смысла (Барт). Структурализм не отрицал возможность глубинной или первичной структуры, как и возможность того, что структуры существуют внутри индивида и являются, например, нейрофизиологическими (Леви-Стросс)[14].

Ряд исследователей обнаруживали общие для структуралистов постулаты, тезисы и концепты. Во-первых, примат языковой структуры над явлением и событием. Во-вторых, в качестве «мысли подозрения» нацеленность на обнаружение бессознательных структур, которые скрыты за внешними феноменами, за пределами смысла и сознания. В-третьих, антигуманизм как смерть или исчезновение человека. В-четвертых, понятие эпистемологического разрыва[8]. Э. Гидденс отмечал следующие черты структурализма: тезис о важности структурной лингвистики для философии и социальной теории; подчеркивание относительной природы элементов целого — произвольная природа знака и приоритет означающего над означаемым; децентрация субъекта; особое внимание к письму и тексту; рассмотрение темпоральности как конститутивного аспекта для объектов и событий[15]. Одни комментаторы выделяли критику гуманизма, субъекта и истины, отказ от метафизики ради метапроблематики или метакритики[16]. Другие указывали на нестабильность концептов и отсутствие доктрины, постоянные интерпретации, пересмотры и переоценки. Поиск скрытых или глубинных структур рассматривался как главный недостаток структурализма («мистицизм скрытых структур»)[8]. Одни авторы критиковали научные амбиции структуралистов, общую установку на познание человеческого духа, стремление к систематизации и новшествам; другие обвиняли структурализм в иррационализме, приверженности к парадоксам, необычным трактовкам и риторике[17].

Структурализм рассматривал культуру как символический порядок, который нельзя редуцировать к внешним основаниям. Общество есть проекция символического порядка, за которым нет никакой иной реальности. Поэтому имманентный анализ структурализма рассматривал внутренние отношения, непосредственно данные, которые не зависят от интерпретаций и социокультурного контекста. Структурализм претендовал на универсальное объяснение культурных и социальных явлений, выявление «бессознательных условий социальной жизни» (Леви-Стросс) [18][19]. Цель структурализма – обнаружить реальные структуры и синхронические причины, а не гипотетические законы. Знание не воспринимается и не представляется через факты, а производится — отсюда акцент на сознательной выработке концептов (Леви-Стросс, Альтюссер). Задача исследователя — создать целостную и логически непротиворечивую теорию, аксиоматизировать и формализировать её положения, а не разрешать вопрос о соотношении знания и действительности. Реальность и её научное описание различны – части наблюдаемого объекта не обязательно соответствуют элементам структуры[20][21].

Поль Рикёр критически определял структурализм как «кантианство без трансцендентального субъекта». С этим утверждением соглашался и сам Леви-Стросс, называя себя «вульгарным кантианцем» и даже «сверхкантианцем». С этой точки зрения, структурализм – это попытка ответа на вопрос Канта об условиях возможности знания («Критика чистого разума»), критический рационализм и трансцендентализм, в котором лингвистическая модель заменила систему кантовских категорий[22]. С другой точки зрения, структурализм являлся «лингвистическим позитивизмом» (Леви-Стросс, Альтюссер, Лакан), продолжавшим традицию Дюркгейма, или философией языка, аналогичной логическому позитивизму (Венский кружок), который был мало известен во Франции[23][24][25].

Структуралистский проект был не только научным, но и критическим или идеологическим. С одной стороны, структурализм стремился к точности и объективности[26], к научному и истинному знанию о человеке. Структуралисты были убеждены, что человеческая структура представляет логическую или рациональную систему[27], хотя универсальность человеческого разума не тождественна его конкретным воплощениям в обществе[28]. Леви-Стросс, формализуя антропологию, возлагал надежды на будущую компьютеризацию; Лакан систематизировал психоанализ по аналогии с математической аксиоматикой, называя психо-логию логическими исследованиями бессознательного; для Барта социология была социо-логией — социальной логикой. С другой стороны, наследуя критической традиции (Кант) и «мысли подозрения» (Маркс, Ницше, Фрейд), структурализм отказался от «идолов» сознания, Эго, субъекта и автора[29] и осуществил радикальную критику разума, модерна и его демократических институтов[30][31], европоцентризма и западных телеологий. Разоблачая закабаление и господство в дискурсе Просвещения и модерне, структурализм обращался к фигурам ребенка, безумца, дикаря[32]. Эпистемологический детерминизм структуралистов (Леви-Стросс, Фуко, Лакан), исключавший свободное человеческое действие[33], дополнялся глубоким антропологическим пессимизмом. Барт писал: «Я полностью, вплоть до тошноты, отвергаю нашу цивилизацию», а леви-строссовское исследование мифов завершалось реквиемом по человеку — словом «НИЧЕГО»[32].

Классификация структурализмов[править | править код]

Англоязычные исследователи, как правило, разделяют структуралистское движение на структурализм и постструктурализм. Как полагает Пюэш, эта упрощенная схема противопоставляет целостный и однородный, ориентированный на научность структурализм, спекулятивному постструктурализму - более поздней критической реакцией на первое течение[34].

Согласно Мильнеру, структурализм, в основе которого лежала лингвистика, включал два направления: научное и философское («докса»). Научный структурализм развивался с 1920-х годов (Московский лингвистический кружок) до 1968 года; философское направление существовало в 1960-е и первой половине 1970-х годов (Барт, Фуко и др.)[3][35].

Т. Павел предложил различать три вида структурализма[36][37]:

  • «Сциентистский» структурализм, представленный работами Леви-Стросса, Греймаса, а также Барта 60-х годов. Идеи развивались Парижской семиотической школой, а также в философии Э. Парре; обсуждались в философии языка П. Рикёра, критиковались Ю. Кристевой и А. Мешонником.
  • «Умеренный» структурализм был нацелен на обновление традиционной литературной проблематики (Женетт, Тодоров), с учётом достижений «научного» структурализма. «Умеренное» направление продолжило восточноевропейскую традицию исследований по морфологии культуры, стилистике, формалистской эстетике, не принимая во внимание контекст появления этих работ.
  • «Спекулятивный» структурализм предложил наиболее радикальный пересмотр целей и задач традиционной мысли. Направление характеризовалось как общими пересечениями, так и разнообразием подходов. Эту разновидность труднее всего определить, как и его связи с двумя другими. Павел отнес к «спекулятивному» структурализму работы Леви-Стросса, Альтюссера, Фуко, Деррида, Лакана и позднего Барта, а также М. Серра, Ж.-Г. Гранже, Ж. Пиаже, Р. Тома, Ж. Ф. Лиотара.

По классификации Декенса можно условно выделить три группы структуралистов: к первой группе относились принимавшие структурализм Леви-Стросс, Лакан, Барт и Якобсон. Вторая включала тех, кто пересматривал его положения: Фуко и Альтюссер в философии, Ришар, Женетт и Тодоров в литературоведении. Третью группу составляли авторы, которые были критиками структурализма – Деррида, Делёз и частично Лиотар[38].

Историография[править | править код]

Большое количество исследований структурализма публиковалось в 1960-е годы. Помимо французских работ, историография включает англо-американскую традицию, последняя возникла в 1970-е годы[2]. С конца 1970-х годов преобладала критика структурализма, с конца 1990-х годов появились новые подходы во Франции, Германии и США[39].

История[править | править код]

Истоки[править | править код]

Истоки структурализма можно проследить до античности, «структурный анализ» иногда расширяют до Платона, Аристотеля и Евклида, как и Декарта[40]. Шис и Пюэш полагают, что проблематика структурализма восходит к вопросу Аристотеля о структурировании материи (устройство, усложнение и дифференциация)[41]. Термин «структура», восходящий к латинским structura и struere, первоначально имел архитектурный смысл. В XVII—XVIII веках семантическое поле расширилось, слово использовалось в различных областях — анатомии, психологии, геологии, математике – для обозначения способа, посредством которого части сущего составляют целое[42].

Среди предтеч структурализма часто называется Вико, а также скептики XVII века — сторонники корпускулярного учения. «Структура» отсутствовала у Гегеля, термин редко использовался Марксом, который также рассматривается как один из предшественников движения. В 1850-е годы Герберт Спенсер использовал термин «структурный» близко к современному смыслу, он выделял «структурную» и «функциональную» области в своей социологии. Термин «структура» был определен Дюркгеймом в «Правилах социологического метода» (1895) [40][42]. Предвосхищение структуралистских идей обнаруживают у таких авторов XIX века, как Льюс Генри Морган, изучавший систему родственных отношений у индейцев, и Чарльз Сандерс Пирс, чьи отдельные ремарки содержат близкие к Соссюру тезисы о том, что структура элементов в системе является функцией отношений между элементами, а не свойством отдельного элемента[43][44]. На рубеже XIX—XX веков предпринимались попытки ввести «структурализм» в психологию. Англо-американский психолог Эдвард Титченер, ученик Вильгельма Вундта, в статье «Постулаты структурной психологии» (1898) выступил за структурный подход против господствовавшего в то время функционализма Брентано, Дьюи и Джеймса. Титченер считал, что необходимо обнаружить элементарные составные части сознания. Термины «структурализм» и «структуралистский» в англоязычной литературе впервые упоминались применительно к подходу Титченера в 1907 году в статье психолога Джеймса Энджелла. После интенсивной полемики об экспериментальном самонаблюдении идеи этого «структурализма» были отвергнуты движением гештальтпсихологии в 1920-е годы[40].

Периодизация[править | править код]

Возможны различные временные и концептуальные периодизации структурализма; выделяются два, три или пять сменявших друг друга течений, хотя любая хронология затруднена. Зарождение структурализма трудно связать с конкретным автором или текстом, проблематично указать и точную дату. Даже с исторической перспективы отмечается разрыв между возникновением идей, их распространением вне академической сферы и их последующей институционализацией (Досс). Аналогично Джозеф указывает на несовпадение между «официальной историей», включающей три этапа – основание структурализма в первой трети XX века, его распространение за пределы лингвистики в 1940-е и 1950-е годы и «низвержение» постструктурализмом в 1967-1968 годах, - и периодами наибольшего общественного и академического влияния структурализма (конец 1950-х годов – середина 1980-х годов) и постструктурализма (конец 1970-х - середина 1990-х годов)[45][46]. Ряд авторов (Каллер, Павел, Досс) указывают на ранее появление постструктурализма, который некоторое время существовал параллельно со структурализмом[47]. Джексон относил крах структурализма к 1967 году[48].

Возникновение структурализма датируют по-разному (1916, 1928—1929, 1944—1945, 1949[49], 1956). Согласно Декенсу, структурализм сформировался в начале 1950-х годов, его расцвет продолжался с 1953 года до конца 1960-х годов, с начала 1970-х годов движение пришло в упадок[50]. Шис и Пюэш относят возникновение структурализма к концу 1950-х годов, когда в различных дисциплинах было принято понятие структуры[3]. Досс предложил точную периодизацию, датируя возникновение структурализма 1956-м годом, высшую точку его развития - 1967-м годом и закат — 1975-м годом. Досс считает 1956-й год переломным: доклад Хрущёва на XX съезде и советское вторжение в Венгрию привели к тому, что философы-марксисты разочаровались в истории и обратились к антропологии, отказавшись от экзистенциализма Сартра, который поддерживал СССР[51][52].

Исторический очерк[править | править код]

Необходимым условием возникновения структурализма была лингвистическая революция, совершенная Фердинандом де Соссюром (1916). Важные вехи этого проекта – создание Московского (1915-1924), а затем Пражского лингвистического кружка (1926) (Роман Якобсон и другие), работы Копенгагенского лингвистического кружка (Луи Ельмслев и его коллеги) в 1930-е годов. В 1928 году состоялся I Международный конгресс лингвистов в Гааге, 1929 году на первом международном съезде славистов Якобсон, Трубецкой и Карцевский представили ряд тезисов о «структурном методе», опубликованных в виде манифеста. Во многом случайная встреча в 1942 году в Нью-Йорке двух эмигрантов, беженцев от нацизма, — Якобсона и Клода Леви-Стросса, — повлияла на применение лингвистической модели в гуманитарных науках. В 1945 году Леви-Стросс опубликовал статью «Структурный анализ в лингвистике и антропологии», четыре года спустя вышел его первый структуралистский трактат «Элементарные структуры родства»[53][54][49].

В 1959 году состоялись две междисциплинарные конференции. Коллоквиум в Париже был посвящен понятию структуры, на нем выступали Леви-Стросс, Бенвенист, Арон, Лефевр, П. Вилар (организатор - Р. Бастид, под эгидой ЮНЕСКО). На международном коллоквиуме в Серизи-ла-Сале (организаторы – Л. Гольдман, Ж. Пиаже, М. де Гандильяк) обсуждалась связь структуры и генезиса (истории), в конференции участвовали философы, психологи, биологи и лингвисты[55][56].

Программные тексты структурализма были опубликованы за короткий период времени: «Печальные тропики» Леви-Стросса (1955), неожиданно ставшие бестселлером; «Мифологии» Барта (1957), «Структурная антропология» Леви-Стросса (1958), «Язык» Ельмслева (1963), «Очерк общей лингвистики» Якобсона (1963), «Читать "Капитал"» Альтюссера (1965). Большинство работ были изданы в 1966 году, который Досс называет «световым» или «структуралистским» годом: «Проблемы общей лингвистики» Бенвениста, «Écrits» Лакана, «Слова и вещи» Фуко, имевшие успех у массового читателя, «Структурная семантика» Греймаса, «Теория литературы» Тодорова. Работы Ельмслева, Якобсона и Бенвениста были написаны ранее, но получили широкую известность после их французских публикаций. В 1966 году были основаны такие журналы, как «Langages» и «Les Cahiers pour l’analyse». Осенью 1966 года Барт, Тодоров, Лакан и Деррида участвовали в международном коллоквиуме, организованном университетом Джона Хопкинса (США). 1967 год ознаменовался, по выражению Досса, первым «отливом» структурализма, хотя медийная и общественная популярность движения достигла своего пика, а издательский бум продолжался — были изданы «Система моды» Барта, сборник под редакцией Франса Валя «Что такое структурализм?», включавший работы по философии, лингвистике, антропологии, литературоведению и психоанализу; годом позже появился «Структурализм» Пиаже. После 1968 года началась институциализация движения: был создан Венсеннский университет, избрание Фуко (1970) и Барта (1975) в Коллеж де Франс вслед за Дюмезилем, Леви-Строссом и Бенвенистом отразило признание структуралистов на самом высоком уровне[57][58][59]. В 1967 году Жиль Делёз в статье «По каким критериям узнают структурализм» писал[60]:

Привычка указывает, отбирает, справедливо или нет, образцы: лингвиста, как Р. Якобсона; социолога, как К. Леви-Стросса; психоаналитика, как Ж. Лакана; философа, обновляющего эпистемологию, как М. Фуко; марксистского философа, занимающегося проблемой интерпретации марксизма, как Л. Альтюссера; литературного критика, как Р. Барта; писателей, как тех, кто объединился в группу «Тель Кель»... Одни не отказываются от слова «структурализм» и используют понятия «структура», «структурный». Другие предпочитают соссюровский термин «система».

В 1960-е годы структурализм претендовал на определенную политическую роль. Помимо работ Леви-Стросса, Барта и Лакана, методы структурализма получили распространение в философии, под влиянием интерпретации Маркса Луи Альтюссером. Переосмысление структурализма отмечается «Истории безумия в классическую эпоху» и «Словах и вещах» Фуко, а также в ранних работах Делёза и Деррида. К 1968 году структурализм доминировал в книгоиздании, но был довольно маргинальным в академической среде. Как отмечает Декенс, не случайно, что обширное социальное и культурное движение мая 1968 года частью опиралось на структурализм в стремлении глубоко реформировать университетское образование; этот прагматизм не исключал научного и даже иногда слишком абстрактного характера структуралистских работ. С одной стороны, согласно известному анекдоту, студент написал на доске фразу «структуры не выходят на улицы», а с другой стороны, Л. Гольдман писал, что «если что и объясняет события мая 1968 года, то это выход структур на улицы»[50].

После событий 1968 года ведущие представители движения дистанцировались от структурализма[51]: Леви-Стросс вернулся к изучению происхождения мифов, Лакан — к исследованию бессознательных ассоциаций своих пациентов; для Альтюссера марксизм стал еще более «научным», Барт сосредоточился на литературных заметках-эпиграммах, а Деррида и Фуко двигались в сторону «постструктурализма» и «историцизма»[61]. Как полагает Досс, структуралистский «отлив» был условным: исследования в социальных науках продолжались, хотя стали более комплексными, менее умозрительными и событийными[59].В 1968 году Валь так описывал ситуацию во Франции[62]:

Сегодня можно насчитать два позитивистских структурализма (второй обвиняет первый в эмпиризме), один - открыто рационалистический, по меньшей мере два структурализма, провозглашающих низвержение субъекта (второй обвиняет первый в редукционизме); существуют философия в классическом смысле, которая использует структурализм, и несколько структурализмов, опровергающих всю философию через её собственные основания и т. д.

Проблема французской исключительности[править | править код]

Некоторые авторы, как Досс или Курцвейл, помещали структурализм во французский институциональный и исторический контекст периода между 1945 и 1975 годами, считая движение ответом на экзистенциализм и марксизм в условиях политической ситуации в послевоенной Франции и Холодной войны[63]. Другие оспаривали этот тезис[3], указывая, что структуралистские идеи возникали независимо у разных авторов[64]. Иногда отмечается маргинальное положение участников по отношению к академическим учреждениям и необычность их карьерных путей (Досс); как пишет Леон, это частью верно для лингвистов, но не для других структуралистов - и Леви-Стросс, и Лакан, и Альтюссер, и Фуко, и Барт получили соразмерное академическое признание. Как полагала Курцвейл, структуралисты сформировали настоящее интеллектуальное сообщество (впрочем, они отрицали свою к нему принадлежность), участников которого объединяли философское образование, интерес к общим вопросам и различным дисциплинам (философия, история, литература)[8][9].

Современный исследователь Ангермюллер анализирует структурализм с точки зрения теории полей и концепции символического производства П. Бурдьё. Всплеск структурализма во французском интеллектуальном поле связывается с символическим кризисом университетской системы образования, расширением академического поля, изменениями в издательской сфере и прессе[65]. Ангермюллер рассматривает структурализм как интеллектуальное поколение, которое возникло в силу стечения социальных и исторических обстоятельств. В отличие от предыдущего поколения экзистенциалистов, «структуралистское поколение» связано с 1968-м годом, с появлением массовой культуры и постматериальных ценностей, с обращением к Соссюру и Фрейду, Марксу и Ницше. Занимая маргинальное или периферийное положение в академическом поле, структуралисты, тем не менее, объединялись в более или менее консолидированные интеллектуальные группы или сети в национальном масштабе (что характерно исключительно для Франции), в которых не было интеллектуального центра. Подвергая критике традиционный университетский уклад, структуралисты преодолевали границы между различными областями (академической, политической, эстетической), участвовали в общественных дебатах по моральным и политическим вопросам; Фуко, Альтюсер, Барт, Лакан, Деррида и Делёз имели беспрецедентный успех вне академического поля благодаря развитому во Франции рынку символического производства книг, журналов и произведений искусства[65][66].

Досс связывает закат движения с историческими причинами: окончанием войны во Вьетнаме и возвращением к демократическим ценностям с крахом тоталитарной идеологии – «эффектом ГУЛАГа» после публикации книги Солженицына в 1974 году, «атаками» со стороны «новых философов». Дисциплинарная специализация и завершение междисциплинарного периода сопровождались упадком универсальной ценности науки[3]. Как пишет Ангермюллер, в 1970-е годы исчезли предпосылки для структуралистского движения — с преодолением кризиса и возвращением к «нормальной науке» (в смысле Т. Куна) произошла новая консолидация французского академического поля. К 1980-му году «золотая эпоха "великих интеллектуалов"» и «интеллектуальных пророчеств» завершилась — место богемных бунтарей-структуралистов в медиа заняли консервативные «новые философы». В 1980-е годы интеллектуальное наследие структурализма под названием «постструктурализм» проникло в гуманитарные факультеты ведущих американских университетов и затем (с 1990-х годов) распространилось во всем мире, став новым каноном социальных и гуманитарных наук[67][65].

Ф. де Соссюр и структурализм в лингвистике[править | править код]

Фердинанд де Соссюр

Революция в языкознании Ф. де Соссюра[править | править код]

Основополагающим текстом структурализма является «Курс общей лингвистики» (1916) Фердинанда де Соссюра. Базовый элемент языка — знак, который имеет двойственную природу и включает понятие (означаемое) и акустический (фонетический) образ (означающее). Знак связывает не вещь и имя, а означающее и означаемое. Например, английское слово «tree» состоит звуковой модели и понятия, оба элемента являются частью языка. Поэтому французский знак «arbre» не означает то же, что и английское «tree», хотя для целей перевода оба слова считаются эквивалентами. Cоссюр настаивал на произвольности или условности связи между означаемым и означающим; эта идея была довольно радикальной, из нее следовала независимость языка от внешнего мира (референта)[68][69]. Знак является единой сущностью, но характеризуется скорее негативно. Его свойства — значимости или значения (valeur) — определяются не содержанием или опытом, а проявляются в отношениях различия — между означающим знака и всеми остальными означающими языка, между означаемым знака и другими означаемыми[70]. Поскольку значения порождаются через различия, то язык – это система чистых различий, «форма, а не субстанция». Пример Соссюра - sheep и mouton, которые не могут «означать» одно и то же, поскольку sheep сосуществует в системе понятий с mutton, в то время как mouton относится к обоим понятиям (животное и мясо)[71].

Совокупность знаков образует закрытое концептуальное пространство, замкнутую и абстрактную систему языка, в которой все взаимосвязано (tout se tient). Предметом лингвистической науки является язык (la langue), а не речь (la parole) - индивидуальное использование языка говорящими. Как пишет Досс, разграничение языка и речи включало оппозицию социального и индивида, абстрактного и конкретного, необходимого и случайного, сконструированного и данного. Язык имеет психологическую, бессознательную и одновременно социальную природу. Язык – это социальный факт, социальный продукт, существующий в «коллективном сознании» (в терминах Дюркгейма). Соссюр обосновал «синхронический» анализ, противопоставив его общепринятому в XIX веке сравнительно-историческому («диахроническому», неологизм Соссюра) подходу в языкознании: в диахроническом анализе сравнивались синхронические системы языка, даже если они относились к разным временным периодам[72][73][74].

Соссюровская концепция часто сравнивалась с тезисом Дюркгейма о том, что социальное целое не сводится к сумме его частей, хотя, как полагал Гидденс, подход Соссюра был более сложным: установив, что элементы языка определяются через друг друга, Соссюр смог переформулировать понятия части и целого[75]. Джозеф указывает на контекст начала XX века: философские дебаты между сторонниками холистической (последователи Гегеля) и аналитической природы вселенной (логический атомизм Рассела). Хотя тезис о языке как системе имел холистический подтекст, он позволял избежать выбора между частями и целым и совместить оба подхода: целое не просто не рассматривалось как сумма частей, а состояло из отдельных, но неделимых элементов, каждый из которых и являлся целым. Джозеф отмечает эгалитарность концепции Соссюра: если, например, в физике, одни элементы более важны, чем другие, то в структурализме изменения в одном элементе влекли изменение целого. Поэтому изучение отдельной фонемы или целой морфологической структуры равнозначно[76].

Анализ соссюровского наследия порождает две проблемы, поскольку необходимо учитывать как генезис и реальное влияние «Курса общей лингвистики», так и его ретроспективную актуализацию в различных версиях структурализма[73]. Выступив за создание «семиологии» — науки о знаковых системах, — Соссюр возродил античную и средневековую традицию семиотики (языковеды XIX века изучали гласные и согласные). Различение означающего и означаемого стало наиболее востребованной в структурализме идеей. Элиминирование из анализа субъекта, речи и психологии вследствие того, что язык не рассматривался как функция говорящего, существенно повлияло на структурализм за пределами лингвистики. Как отмечает Джозеф, хотя дихотомия язык – речь осталась непроясненной и амбивалентной, язык часто трактовался как универсальная схема, основа всех языков[77][74][78].

Пюэш резюмирует три пункта в восприятии идей Соссюра французским структурализмом: запоздалое открытие идей Соссюра к моменту, когда в лингвистике они частью устарели; акцентирование понятия знака и нескольких парадоксальных тезисов Соссюра о семиологии; возведение семиологического проекта «Курса общей лингвистики» в ранг «метафизики», которая служит основой для общей философии культуры[79]. Как писал Джексон, лингвист и филолог Соссюр превратился в семиотика, философа и теоретика социальных наук[80].

Структурализм в лингвистике[править | править код]

Различные версии структурализма доминировали в языкознании с 1920-х до начала 1960-х годов, до появления генеративизма Хомского. В Праге, Копенгагене и США возникли три лингвистические структуралистские школы: Пражский функционализм, глоссематика Ельмслева и дескриптивная лингвистика Блумфилда[73][81]. Как отмечают Шис и Пюэш, отказ от структурной лингвистики в 1960-е и 70-е годы (с переходом к синтаксической модели Хомского, социолингвистике, прагматике дискурса) часто сопровождался её критикой, исходившей из оценки структурализма как идеологии (для которой лингвистика являлась легитимацией), и, как следствие, направленной на принципы, а не на конкретные работы[73].

Связь между постсоссюровской структурной лингвистикой и французским структурализмом подробно не исследована, в англоязычных работах эти направления рассматриваются отдельно. Вопрос, в какой мере таких известных лингвистов, как Хомский, Дюмезиль и Бенвенист, можно считать структуралистами, остается открытым[82]. Американский лингвистический структурализм первой половины XX века, хотя и носил это название, сильно отличался от европейского структурализма, поэтому вопрос, можно ли называть американскую лингвистику структурализмом, является дискуссионным. Общими чертами американской и европейской ветви были синхрония, произвольность, социальная и одновременно ментальная природа языка, язык как система[83][84]. Пюэш и Шис, отмечая отсутствие единой доктрины, выделяют следующие принципы лингвистического структурализма:

Во-первых, язык функционирует согласно системе правил, которым неосознанно следуют говорящие. Система, включающая различные уровни (фонема, морфема, синтагма, фраза и т.д.), описывается не c нормативной точки зрения; язык — предмет реконструкции, которая осуществляется на основе индивидуальных характеристик речи говорящего. Изучается актуальное состояние языка (синхронический анализ), а не его становление (диахроническая эволюция). Структуралисты изучали высказывания, а не обстоятельства коммуникации, условия высказывания или намерения говорящего; совокупность высказываний составляет замкнутую структуру текста, в котором анализируются прежде всего означаемое и означающее. Хотя Якобсон, Бенвенист и Балли рассматривали некоторые аспекты процесса высказывания, но только в той степени, в какой структурные правила, нормы или коды языка (в системе местоимений, глагольной системе, модальных словах и др.) объективно выражаются в речи говорящих; иначе говоря, субъект высказывания вторичен по отношению к объективным правилам языка[73][85].

Во-вторых, из соссюровских тезисов о произвольном знаке как неразрывном единстве означаемого и означающего следовали не только исключение референта (внешней реальности или психологического состояния говорящих), но и концепция смысла как порождения структуры, а также концепция формы, которая предшествует содержанию. Следуя тезису о «форме, а не субстанции», структуралисты помещали в центр теоретических конструкций знак, который понимался только в отношении к другому знаку, как набор (пучок) отношений, которые наделяют его значимостью[73]. В-третьих, структуралисты приняли идею Соссюра о языке как социальном факте: язык, с одной стороны, отражает социальное сообщество и его историю, а с другой стороны, составляет «базис» культуры. Это утверждение с различных эпистемологических позиций отстаивали Бенвенист и Якобсон, оно способствовало распространению структурализма за рамками лингвистики: в антропологии, социологии, семиологии и теории литературы[73].

Пражская лингвистическая школа. Якобсон[править | править код]

Роман Якобсон

Пражская лингвистическая школа занимала ведущие позиции в структурной лингвистике в 1920-е и 1930-е годы. Её представители придерживались функционализма, язык – это функциональная «система средств выражения, служащая какой-то определенной цели» (Тезисы к I съезду славистов). Пражские лингвисты связали функциональный подход с речевой коммуникацией, что являлось новаторством в языкознании и разрешало проблему синхронии и диахронии (Якобсон писал о «динамической синхронии»). Если антителеологический подход Соссюра не придавал значения коммуникации, то пражские лингвисты выдвинули телеологическую концепцию эволюции языковых систем. Как писал Трнка, соссюровская «речь» понималась как высказывания (или части высказываний), в которых необходимо обнаружить код внутренних структурных правил. Пражская школа впитала идеи русского формализма, гештальтпсихологии и феноменологии Гуссерля[86][73][87].

Одним из создателей cтруктурной лингвистики был Роман Якобсон, первым использовавший термин «структурализм» в статье 1929 года. Обширные интересы Якобсона включали литературу, фольклор, искусство и музыку, он стоял у истоков движения формалистов; его работы 1920-х годов Джозеф характеризует как «протоструктурализм»[88]. Якобсон искал универсалии, универсальные законы языка[89]. По оценке Мильнера, в основе взглядов Якобсона лежала идея симметрии, которую он находил везде, вплоть до поэзии[90]. Он определял язык как «структурированное единство», считая, что тот «занимает срединное положение между природой и культурой» и рассматривая лингвистику как «связующее звено между естественными науками и науками о человеке»[91].

Неотъемлемой частью структурализма стала идея бинаризма, выдвинутая Трубецким и развитая Якобсоном, для последнего бинарность имела первостепенное значение, он писал о «великом открытии» Трубецкого - «привативных» (или бинарных) оппозициях. Идеи следовали из элиминирования референта Соссюром, а также из дихотомий «Курса общей лингвистики», хотя для Трубецкого оппозиция предшествовала различию. Исследовав системы гласных в различных языках, Трубецкой обосновал создание отдельной дисциплины - фонологии («Основы фонологии», 1939), отделив её от фонетики. Предметом фонологии являлось изучение универсальных оппозиций между фонемами, определяемых по наличию или отсутствию дифференциальных признаков или «корреляций» (палатализация, назализация и т.д.), которые составляют звуковую систему языка. В отличие от фонетики, фонология рассматривала признаки звуков, которые определяют смыслоразличение. Этот подход преодолевал соссюровский тезис о форме, а не субстанции. Как отмечают Шис и Пюэш, фонология была основана на функционализме; «релевантность» признаков или «корреляций» выражала идею структуры. Джозеф называет идеи Трубецого и Якобсона «субстантивным» структурализмом. По некоторым оценкам (Мартине), для становления структурализма было более значимым создание фонологии, чем публикация лекций Соссюра[92][73][93][94]. В 1930 году Якобсон писал Трубецкому[94]:

Все больше убеждаюсь, что Ваша мысль о том, что корреляция есть всегда соотношение признакового и беспризнакового ряда, одна из Ваших самых замечательных и продуктивных мыслей. Думаю, что она будет иметь значение не только для лингвистики, но и для этнологии и истории культуры...

Согласно теории «маркированности» (Трубецкой и Якобсон), отдельные единицы языка взаимосвязаны; эта корреляция ни произвольна, ни формальна, а определяется дополнительным признаком, «маркой», благодаря которой один элемент отличается от другого. Например, в немецком языке имеется корреляция между парами звонких и глухих согласных d и t, оппозиция нейтрализуется в конце слова в именительном падеже (Rat – Rad). Трубецкой изучал гласные, Якобсон – согласные, пытаясь расширить открытие на морфологию. В конце 1930-х годов Якобсон отказался от фонемы в пользу «дифференциальных признаков», поскольку выяснилось, что фонема не является конечной единицей языка, как считал Трубецкой, а состоит из набора признаков. Этот поворот ознаменовал расхождение как с соссюровским постулатом линейности означающего, так и с дескриптивизмом и глоссематикой. Дифференциальные признаки были сведены Якобсоном в таблицу из 12 универсальных пар бинарных оппозиций (по образцу таблицы Менделеева), каждый элемент получил значение + или —[95][96][73].

«Американский структурализм»[править | править код]

«Американский структурализм», связанный с именами Блумфилда, Сепира и их последователей, был основан на эмпиризме и бихевиоризме: язык определялся совокупность эмпирически наблюдаемых высказываний и рассматривался как форма поведения; соссюровские идеи интерпретировались через схему стимул - реакция. Большинство американских лингвистов отвергали дихотомию речь - язык и концепцию языкового знака, поскольку последний невозможно было исследовать эмпирически. Блумфилд отказался от означаемого и означающего в пользу «речевого высказывания» и «актуального объекта». Хотя и пражские, и американские лингвисты cчитали фонему минимальной единицей языка, Блумфилд и его ученики трактовали её с позиций бихевиоризма. По Блумфилду, структура языка состоит из различных уровней: фонемы составляют морфемы, морфемы – слова, слова – фразы («Язык», 1933). На каждом уровне параллельно структурируются форма и смысл, функция каждого элемента проявляется на следующем уровне. Комбинации грамматических форм порождают смысл, однако семантика (смысл или значение) остается за рамками научного языкознания. Как следствие, задача лингвистики — изучение грамматических структур. Бихевиористский «структурализм» доминировал в американской лингвистике в период между двумя мировыми войнами, школа Блумфилда укрепила свои позиции после смерти Сепира (1939) [97][84][98][73].

Американские лингвисты изучали языки в синхронии, но рассматривали не универсальные, а свойственные конкретным языкам структуры. Сепир, принимая тезис о социальной природе языка, исследовал формальные свойства языков. Как пишут Шис и Пюэш, из утверждения о «форме, а не субстанции» следовали гетерогенность или несоизмеримость языков, отсутствие объективного и эталонного языка, способного осуществлять перенос между языками (концепция Сепира — Уорфа и др.). С этой точки зрения, американский структурализм являлся лингвистическим релятивизмом, который не признавал универсальную лингвистику вне схемы стимул-реакция. Одной из причин внимания к языковым различиям в США было очевидное разнообразие исчезавших в начале XX века языков и культур коренного населения; как отмечают Шис и Пюэш, американские лингвисты пытались совместить формализм и антропологию (Боас)[99][83][73].

Французский структурализм[править | править код]

В антропологии: Леви-Стросс[править | править код]

Клод Леви-Стросс

Леви-Стросс – «отец-основатель» французского структурализма — был философом по образованию, работал социологом в Бразилии и занимался полевой этнологией. В его статье 1945 года структурный анализ впервые применялся за пределами лингвистики. Вскоре после Второй мировой войны Леви-Стросс сформулировал единую программу для социальных и гуманитарных наук[100]. Эта задача была возложена на социальную антропологию его собственного проекта – её особое призвание объяснялось положением на пересечении естественных и гуманитарных наук[101]. Леви-Стросс полемизировал с американским культурализмом и британским функционализмом, его поиски научной модели в социальных науках частью были направлены против натурализма и биологизма во французской антропологии[102]. От феноменологии и экзистенциализма он рано отказался, посчитав их слишком субъективистскими. Источниками вдохновения Леви-Стросс называл марксизм, психоанализ, геологию и музыку[103].

Леви-Стросс первым использовал лингвистические и математические модели в антропологии, для анализа систем родства и мифов[104]. Структурная лингвистика обеспечивала строгий метод для социальных наук; язык и культура не тождественны, однако основаны на оппозициях, корреляциях и логических отношениях[105]. Эвристическая лингвистическая модель структуры позволяла изучать любые аспекты культуры во всех обществах; Леви-Стросс сместил антропологию от натурализма в сторону культуры и символического и дополнил её идеей бессознательного[106][107].

Структурная антропология должна была стать главной «наукой о человеке», оставив остальные науки в качестве дополнительных, и реализовать замысел Мосса о «тотальном социальном факте». Леви-Стросс намеревался создать область исследований без границ, охватить в единой схеме все общества на планете; постигнуть бессознательное социальных практик и обнаружить сложную комбинаторику правил, на которых основаны человеческие общества[108][109]. С этой перспективы его универсальная теория напоминала структурный функционализм Парсонса[110]. По оценке Джозефа, в Париже 1950-х годов леви-строссовсский структурализм, дополненный фонологией и психоанализом и оснащенный математическим аппаратом, обладал «ореолом колоссальной объяснительной силы»[111]. По выражению Р. Будона[112],

Мы создаем впечатление, что социальные науки станут полноценными науками подобно ньютоновской физике. Это есть у Леви-Стросса...Сциентизм внушает доверие, потому что лингвистика выглядит как нечто научное в смысле естественных наук...В сущности это и есть ключ к успеху.

В ранних работах Леви-Стросс исследовал механизмы перехода от природы к культуре, универсалии, отличающие человека от животного, и определял структурализм как теорию символического. Социальные и культурные феномены нельзя редуцировать к биологии или психоанализу – Леви-Стросс отверг фрейдовское понимание культуры (подавление инстинктов). Граница между природой и культурой − запрет (табу) на инцест, который «одновременно находится на пороге культуры, внутри культуры и в некотором смысле… и есть культура» («Элементарные структуры родства», 1949). Человек начинает видеть в биологических отношениях систему оппозиций, испытывать потребность в правиле как в правиле. Запрет инцеста определяет условие возможности общества – принцип реципрокности или взаимности, который выражается в обмене женщинами, дарами и речевыми сообщениями; реципрокные отношения наделяются смыслом и становятся символическими. Предмет структурного анализа - универсальные бессознательные структуры, редуцируемые к ограниченному набору возможных схем, на которых основаны отношения родства, социальные институты, объекты культуры и «первобытное» мышление[113][114][115][116]. В «Структурной антропологии» Леви-Стросс писал, что необходимо исследовать[117]:

сознательные и бессознательные процессы, претворенные в конкретный индивидуальный или коллективный опыт, посредством которого люди, ранее не имевшие данного института, либо создавали его, либо преобразовывали существовавшие институты, либо получали их извне.

В «Структурной антропологии» Леви-Стросс выделял четыре условия структуры: системность, изменения в одном элементе приводит к изменению остальных; принадлежность к «группе преобразований», каждая из которых относится к одному и тому же типу; предсказуемость последствий изменений в элементах; охват всех наблюдаемых явлений. Cтруктура неизменна по сравнению с историческими и географическими вариациями социальных практик, не сводится к сознанию или идентичности социальных акторов. Структура детерминирует различные социальные институты, вне зависимости от их конечного содержания. Анализ структуры раскрывает социальные отношения и социальную структуру той или иной культуры[118][119][120]. Согласно Леви-Строссу[121]

необходимо и достаточно прийти к бессознательной структуре, лежащей в основе каждого социального института или обычая, чтобы обрести принцип истолкования, действительный и для других институтов и обычаев.

Понятие структуры оставалось не проясненным, противоречивым и амбивалентным (что трактовалось и как достоинство), её статус «колебался» между онтологическим и эпистемологическим, между эмпиризмом социального и трансцендентальной абстракцией, социальными практиками и научной моделью[К 1]. С одной стороны, структура не изобретается исследователем, а существует в реальности, требует наблюдения и интерпретации. С другой стороны, структура возникает лишь в концепции этнолога как логический и системный принцип. Леви-Стросс отвергал философскую абстракцию структуры и настаивал на её конкретности – структура вытекает из индукции, эмпирических данных изучаемой культуры. В то же время он резко критиковал «конкретный» или «эмпирический» подход Радклифф-Брауна; вопрос о структуре «не имеет никакого отношения к эмпирической реальности, речь о выстроенных на ее основе концептах». Структура – это модель или реконструкция эмпирических данных, метод, наиболее эффективный в гуманитарных науках, где невозможен эксперимент. Как пишет Декенс, после колебаний между марксистской и фрейдистской моделями, Леви-Стросс определил структуру как социальную форму бессознательного, функционирующую как язык, неотделимую не только от практик и представлений, которые она детерминирует, но и от исследований этнолога. Структура – это бессознательное трансцендентальное («Сырое и приготовленное»), пустая рамка, которая относится не к содержанию, а к отношениям между элементами[124][125][126][127][128].

Структуры лучше всего видны в мифах. Задача структуралиста — расшифровать символические системы мифов, чтобы реконструировать историю культуры. Поскольку мифы различных культур имеют сходство, то существуют универсальные структуры, общая логика конституирования мифов. В «Мифологиках» миф понимался как логическая и закрытая система, которая не зависит от социального контекста, не является функциональной и не репрезентирует общество; миф следует естественной и бессознательной логике. Как и язык, мифы структурированы на основе бинарных оппозиций и состоят из мифем ( «больших конститутивных единиц», предложение или часть предложения – адаптация фонемы из модели Якобсона). Бинарные оппозиции — сырое и приготовленное, сухое и влажное, содержащее и содержимое, пустое и наполненное, внешнее и внутреннее. Мифы используют «знаки», чтобы сформировать, опосредовать и трансформировать оппозиции. Мифы всегда рассматриваются в серии или цепочке означающих; иными словами, сравниваются структурные позиции одних мифов по отношению к другим, а не содержание, смысл или терминология[129][130][131][132][133].

В своих исследованиях Леви-Стросс опирался не только на эмпирические данные, но и на бессознательные структуры сознания, активно использовал метод свободных ассоциаций. Cледуя французской литературной традиции (Руссо, Пруст), он включал личный опыт в свои модели, зачастую превращал умозрительные идеи в факты, а прошлые размышления и опыт — в нечто аксиоматическое. Эти особенности его проекта вскоре стали объектом атак со стороны критиков[134]. В «Критике диалектического разума» (1960) Сартр, не признававший бессознательные структуры и считавший метод свободных ассоциаций тавтологией, раскритиковал структурную антропологию за извращенное понимание человеческого существования, отрицание его фундаментального условия — свободы. По Сартру, «трансцендентальный материалист и эстет» Леви-Стросс игнорировал диалектику истории и уникальность человека, редуцировал культуру к природе; структурализм презирал человека, приравняв его к насекомым и превратив в статичный, вневременной объект[135][136]. В последней главе «Первобытного мышления» (1962) Леви-Стросс обрушился на Сартра с ответной критикой, обвинив его систему в противоречивости, европоцентризме и антиисторизме. Попытки Сартра тотализировать историю несостоятельны, его философия в сущности является мифом[137]. Леви-Стросс писал[138]:

Итак, мы принимаем квалификацию эстета, поскольку полагаем, что конечная цель наук о человеке не в том, чтобы конституировать человека, но в том, чтобы растворить его.

Подход Леви-Стросса, копирующий лингвистическую модель, был наиболее радикальной формой структурализма[139], в нем (как и в изучаемых мифах) не было места для картезианского cogito – субъект был эпистемологической помехой, — и для истории. История не является чередой «объективных» событий, а конституируется всякий раз как миф, который рассказывается или вспоминается. Переход от мифа к философии — «древнегреческое чудо» — всего лишь случайность. Этот подход отвергал историческую телеологию, традиционные теории прогресса и социальной эволюции и был направлен против философии Сартра[140][141]. Как отмечал Гидденс, Леви-Стросс разделял время и историю, обратимое течение времени в мифах дописьменных («холодных») культур отличалось от истории как линейной последовательности социальных изменений в современных («горячих») обществах[142].

Леви-Стросс мечтал сделать антропологию точной наукой (он двигался в сторону когнитивизма[143] и нейрофизиологического подхода к структурам — «радикального материализма», по выражению Досса) и был убежден в эффективности структуралистской эпистемологии для социальных наук. В то же время он стремился привнести в них искусство. Структура мифов сравнивалась с музыкой – сама композиция «Мифологик» явно отсылала к тетралогии Вагнера[144]. В «Первобытном мышлении» Леви-Стросс уравнял магическое мышление, тотемизм, мифы и науку, поскольку они предоставляют целостное видение мира, способны на классификации, аналогии и обобщения. «Первобытное» мышление даже имело преимущества, оно обращалось к забытому наукой символизму (метафора, метонимия). К концу «Мифологик» Леви-Стросс устранил различие между научным исследованием и познаваемым предметом, описание мифов теперь рассматривалось как разновидность литературы, «миф о мифе»[145][146][147][148]. Причисляя себя, Дюмезиля и Бенвениста к «настоящим» структуралистам, и не признавая таковыми Фуко, Лакана и Альтюссера, в «Человеке голом» (1971), он разоблачил остальных «псевдоструктуралистов» и провозгласил «суперструктурализм», «подлинные» техники которого применимы ко всей культуре и который объединял математику, естественные науки, музыку и мифы. В 1970-е годы Леви-Стросс отказался от претензий на научность, хотя и сохранил приверженность своей модели. По мнению Курцвейл, Леви-Стросс, вероятно, никогда не осознавал, что вопросы, который он ставил, были более научными, чем его ответы[149][150].

Структурализм Леви-Стросса подвергался критике за идеализм (основанный на «вере» и «метафизике»), утопизм, формализм, психологический редукционизм и детерминизм; Леви-Стросса упрекали в манипулировании данными для их встраивания в теорию, обвиняли как в недостаточной, так и в чрезмерной систематизации. Критики отказывали ему в оригинальности; полагали, что предпочтение фонологии в сущности было случайным, эпистемологически необоснованным, как и выбор «большой конститутивной единицы» – Леви-Стросс мог в равной степени использовать слова, фразы или синтагмы, либо применить другую модель, например, кибернетическую. C этой точки зрения, обращение к лингвистике преследовало цели научного обоснования гуманитарных наук, прежде всего антропологии – Леви-Стросс практически не интересовался лингвистикой, почти не обсуждал идеи Соссюра, мало ссылался на фонологию[151][152][153][154].

Амбициозный проект Леви-Стросса представлял серьезный вызов для гуманитарных наук. Поместив культуру в основание антропологии, он сделал её независимой от естественных наук[155], сохранив объединительные притязания. Хотя антропологии не удалось перестроить гуманитарные науки, структурализм по умолчанию стал общей парадигмой для ряда дисциплин, в рамках которых происходили попытки выработать единую науку. Реакция или ответы на его программу возникли в других областях знания или периферийных дисциплинах, которые находились в стадии становления и нуждались в поддержке[156]. Расширение Леви-Строссом понятия антропологии на все области культуры позволило структуралистским идеям распространиться в литературоведении, психологии, истории, философии и заложило основу для будущего восхождения cultural studies[111].

В психоанализе: Лакан[править | править код]

Жан Лакан

Приняв участие в структуралистской программе, теоретик психоанализа Жак Лакан стремился объединить новую интерпретацию Фрейда и структурную лингвистику. На построения Лакана повлияли гегелевская диалектика признания, дюркгеймовский функционализм, философия Хайдеггера и радикальная феноменология, сюрреализм, символический и структурный анализ Леви-Стросса. Лакан полемизировал с Сартром, противопоставив бессознательное экзистенциальной ситуации, а также с американскими психоаналитиками, которые «медикализировали» и биологизировали психоанализ, вписывали его в эмпиризм, прагматизм и бихевиоризм. Лакан отстаивал научную автономию психоанализа, включавшую независимость от философии. В «Римском докладе» (1953) Лакан провозгласил обновление психоанализа и возврат к истине, открытой Фрейдом, её освобождение от наслоений и непонимания. Лакан всегда декларировал верность своему учителю, заявляя, что он лишь представлял, разъяснял, радикализировал и депсихологизировал учение Фрейда[157][158][159][160].

Для Лакана структурализм разрешал проблему гуманитарных наук, поскольку позволял изучать объекты культуры и преодолевал дихотомию позитивизма и спиритуализма (что не смог сделать Фрейд). Лакан не использовал методы структурной лингвистики, а заимствовал идею системы или структуры[161][162], которая позволяла понять структуру сознания[163]. Теория Фрейда больше не описывала психическое развитие, а отсылала к базовой структуре — универсальной, внеисторической и необратимой, независимой от временных и пространственных условий (Лакан интерпретировал работы Фрейда о нарциссизме и зеркальной стадии). В версии Лакана создатель психоанализа оказался первым структуралистом[164][165].

Триада Символическое / Реальное / Воображаемое заменила фрейдовские сознание, подсознание и бессознательное («речь Другого»). Символическое указывает на цельность и продуктивность речи и одновременно конституирует структуру бессознательного (Реального), отрезая воображаемые отношения - источник неврозов и беспокойства. Воображаемое - это первичные представления о себе, идеальный образ Я, который ничего не символизирует и не сублимирует, но определяет последующие идентичности — психологическое развитие и социализацию. Видя свое отражение в зеркале, ребенок осознает себя биологическим организмом и социальным существом и устанавливает воображаемую связь с Другими. Реальное охватывает всё, что избегает Символического; на устойчивость отсутствующего Реального указывает «объект а» - не поддающийся символизации и недосягаемый объект желания[166][167][168].

В отличие от Соссюра Лакан акцентировал речь, что было обусловлено интересами терапевтической практики. Речь не принадлежала сознательному субъекту высказывания; Лакан изолировал означающее, ставшее причиной означаемого, а также выдвинул теорию цепочки «плавающих» означающих, отсылающих лишь друг к другу. Эти тезисы иллюстрировал рассказ По «Похищенное письмо»: в качестве «плавающего» означающего письмо детерминировало действия персонажей, хотя содержание (означаемое) текста было им неизвестно. Цепочки означающих в бессознательном являются структурами, которые функционируют только через отношения метафоры и метонимии (Лакан заимствовал две риторические фигуры у Якобсона, соотнеся их с конденсацией и смещением у Фрейда). Поэтому бессознательное полностью гомологично правилам языка. Как пишет Досс, Лакан дважды исказил Соссюра, у которого не было ни «плавающего» означающего, ни бессознательного [169][170].

Результатом стало радикальное переосмысление идеи субъекта, хотя Лакан и не изложил последовательную теорию. Постижение структурного порядка Символического требует децентрации субъекта по отношению к «Я». Субъект зависит от бесконечной цепочки означающих вокруг изначальной нехватки недоступного Реального. Субъект производится на стадии зеркала через собственное раздвоение или отражение. В соссюровском означающем Лакан нашел, по выражению Досса, квази-онтологическую основу условия человека – «символического животного», способного помыслить реальность лишь в языке. Человек существует и познается как символическая функция, порождение языка, его эффект, отсюда известная формулировка — «бессознательное структурировано как язык». Нет никакой сущности или идентичности человека за пределами языка: «язык — это орган». В «Римском докладе» Лакан противопоставил символическую функцию языку пчел, который имеет стабильную связь с обозначаемой реальностью[171][172] [173][174].

Лакановский структурализм был основан на идее неполноты и отсутствия, что перекликалось понятием Бытия у Хайдеггера; сокрытие истины (похищенное письмо) явно имело хайдеггеровские аллюзии (истина как алетейя). Видение децентрированного и расколотого субъекта полностью совпадало с представлениями других структуралистов того периода[175][176]. Согласно Мильнеру, если Соссюр заменил принцип тождества различием, то в «гиперструктурализме» Лакана субъект онтологически не тождественен не только другим, но и самому себе[177].

Взгляды Лакана не были систематизированы, хотя он часто сознательно усложнял свои рассуждения[178][179], что впоследствии сделало его главной мишенью для критиков структурализма, обвинений в иррационализме, мистицизме[180] и идеализме. Его работы трактовались как религиозные, так и сциентистские (антиметафизические и позитивистские). Критики считали, что Лакан, исключив субъекта, хотя и избежал функционализма с помощью символического анализа, не смог преодолеть детерминизм и «механический символизм», объяснить социальные взаимодействия и конституирование сообщества. Люди превратились в марионеток, подчиненных «приказам» теоретика, хотя Лакан искал решение проблемы социальных правил, обращаясь к теории игр[181]. Другие авторы подчеркивали его реализм, а не идеализм: нацеленность на столкновение с Реальным через изгнание Воображаемого и «обнажение» объекта а во время психотерапии[182].

В семиотике: Барт[править | править код]

В 1960-е годы структурализм и семиотика (или семиология) не различались, хотя семиотика изучала знаковые системы, а структурализм претендовал на обнаружение глубинных структур. Наиболее известной и противоречивой фигурой был Ролан Барт, чьи разнообразные работы оказали революционное воздействие на гуманитарные дисциплины во второй половине XX века, в частности, на теорию литературы и литературную критику и стали основополагающими для cultural studies[183][184].

Барт часто воспринимался как один из лидеров структуралистского движения, хотя структурализм был лишь этапом в его сложной интеллектуальной траектории - он успел побывать марксистом и экзистенциалистом, лингвистом и литературным критиком, социологом и главным идеологом авангардного «нового романа». В 1960-е годы Барт отстаивал систематический и научный подход к изучению культуры, считая структурализм способом анализа культурных артефактов на основе методов лингвистики; пропагандировал семиологию как науку о знаках, декларировал создание структуралистской «науки о литературе». После 1968 года он дистанцировался от структурализма и не возражал, когда его называли постструктуралистом[185][186].

В рамках структурализма новаторством Барта было выдвижение на первый план понятия знака по сравнению с леви-строссовской структурой[187]. Барт исходил из посылки, что любые объекты культуры и человеческой деятельности, начиная с одежды или еды, содержат смыслы и, следовательно, являются знаками, хотя люди чаще всего этого не осознают. Знаки определяются системой различий или отношений, внешних или внутренних, и рассматриваются в рамках системы правил, которые обуславливают их существование. Структурализм не учитывает исторический аспект, а изучает структуру и смыслы конкретных феноменов в связи с системой, в которой они функционируют. Знаки шире, чем функции, поскольку в сущности социальны: «с тех пор как существует общество, любой обычай превращается в знак этого обычая». Поскольку знаки присутствуют везде, а количество возможных означиваний бесконечно, то безграничны и возможности злоупотребления знаками, что приводит к тотальной идеологизации общества. Эти злоупотребления Барт называл «мифом». Критический подход позволяет демифологизировать и оздоровить общество, поскольку раскрывает механизмы, с помощью которых господствующие группы манипулируют процессами означивания. Критике идеологии массовой культуры был посвящен ранний сборник статей «Мифологии» (1957), Барт анализировал знаки и символы в повседневной жизни, показывал мифы, создаваемые массмедиа. «Мифологии» представили семиотическую программу на основе формализма и содержали идею рассмотрения любых продуктов человеческой деятельности как «языков»[188][189][190].

Программная статья «Структурализм как деятельность» (1963) определяла структурализм как «деятельность имитации» (или мимесиса), которая не копирует внешний мир и находится за рамками рационализма и реализма (Барт ссылался на Леви-Стросса, Трубецкого, Проппа, Дюмезиля и др.). Структурализм воссоздает объект, чтобы обнаружить правила его функционирования; структура есть подобие объекта. Структурализм не постигает смысл, а выявляет логику его возникновения, исследует не конкретное содержание мысли, а условия её возможности[191]. В «Основах семиологии» (1964), Барт систематизировал свои практические исследования. Масштабный семиотический синтез излагал общие принципы и методологию структурализма и пересматривал дихотомии Соссюра с опорой на Ельмслева и Якобсона. Семиология теперь затрагивала множество областей культуры и человеческого существования. Все социальные практики – от философских идей до повседневных развлечений, включая литературу, питание, моду, кино – рассматривались как знаковые системы, одной из которых являлся язык. Семиология – это лингвистическая критика, применимая к любым обозначаемым объектам – Эйфелевой башне, японской культуре, бифштексу или образу Греты Гарбо. Как пишет Досс, будучи в «методологической эйфории», Барт определял семиологию как внеисторическую науку будущего, которая заменит социологию и психологию и будет главенствовать над лингвистикой, экономикой, этнологией и историей[192][193][194].

В «Системе моды» (1967) Барт исследовал, как мода создает смыслы через различение предметов одежды, придание значимости деталям и связывание ношения одежды с другими областями человеческой деятельности. Система моды определялась как метаязык (в терминах Ельмслева), имеющий три уровня означивания: «реальная одежда», «одежда-образ», «одежда-описание». Переход между уровнями (или кодами) происходит посредством шифтеров (термин Якобсона). Предметом структуралистского анализа является «одежда-описание», поэтому система моды – это система прессы, которая пишет о моде (Барт рассматривал «Le Jardin des modes» и «Elle»). Сущность моды – система означающих, изолированных от означаемых. Система моды формирует миф, поскольку пытается представить установления как естественные факты. В конце работы Барт заключал, что означаемое представляет означающее отчуждения[195][196][197].

Барта обвиняли в полемичности, догматизме, идеологическом импрессионизме[198]. Резкой критике подвергались его установки, что существуют лишь знаки, а семиотическая коммуникация характеризуется непреднамеренностью, спонтанностью и неопределенностью, в ней не важны согласие или интенции участников[199]. Так, его постоянный оппонент лингвист Мунэн считал, что Барт извратил Соссюра, подменив семиологию коммуникации семиологией означивания – его целью была «симптомология буржуазного мира» в русле социальной психологии. Как отмечал Досс, с одной стороны, структуралистская программа позволяла осуществить радикальную критику господствующей идеологии, поскольку подрывала смыслы, которые представлялись как естественные и неизменные. С другой стороны, семиология являлась убежищем, где можно было укрыться от индустриального общества и массового потребления, занять нейтральную позицию и во имя науки разоблачить механизмы господства[200][201].

В других областях[править | править код]

Под влиянием структурной антропологии Леви-Стросса школа «Анналов» (Бродель и др.) в начале 1960-х годов совершила структуралистский поворот. Пьер Вилар пытался наполнить понятие структуры конкретным историческим содержанием. В работах Жана-Пьера Вернана по исторической антропологии («психоистории») со структуралистских позиций исследовались ментальности, воображаемое, труд, мифы, техническое мышление на материале Древней Греции; Вернан использовал бинаризм, хотя отказался от формализма, и учитывал социальный и политический контекст[202]. Работа Фуко «История безумия в классическую эпоху» (1961), по мнению Барта, первое применение структурализма к истории, порывала с традиционной концепцией западного субъекта. Фуко обратился к «изнанке» разума - образу Другого - безумию, восприятие которого исторически изменялось. В эпоху Ренессанса безумие не отделялось от разума, и хотя подвергалось исключению, не рассматривалось как нечто человеческое. В XVII веке, после декартовского определения безумия как ошибки или иллюзии, оно превратилось в угрозу для воцарения разума, оппозиция между разумом и неразумием заменила разделение добра и зла. Началась изоляция безумия, что, однако, оставалось правовым, а не медицинским вопросом. Лишь в конце XVIII веке безумие стало болезнью, нуждавшейся в лечении. Воссоздав генеалогию безумия, Фуко исследовал условия возможности истины в научном дискурсе (психиатрия) и описал изменение в западной культуре - переход от власти закона к власти нормы, ставшей критерием для разделения индивидов. Хотя книга содержала исторические неточности, цель структуралистской истории, указывает Досс, была более масштабной: радикальная критика модерна и Просвещения, деконструкция деспотии разума, развенчание власти в обличье знания и превознесение забытых и угнетенных[203][204].

Программа философа М. Серра (1961) имела целью объединить все науки и области знания — от мифов до математики, его «логоанализ» избавлял структуру от любого смыслового содержания[205].

В 1950-е и 1960-е годы структурализм распространился во французской экономической мысли, в т.н. «социологической школе» (Ф. Перру и др.), а также в экономической антропологии и эконометрике. Согласно Ф. Перру, структура экономического целого определяется сетью связей между простыми и сложными элементами и их комбинациями. Если Перру считал структуру статичной и устойчивой к экономическим изменениям (экономические циклы), то Андре Маршаль отмечал её динамичность[206].

Полемика[править | править код]

Марксистские критики, например, один из первых и наиболее яростных критиков Леви-Стросса и Альтюссера Анри Лефевр[207](«Структуралистская идеология», 1971) или Касториадис, считали структурализм идеологией «господствующего класса» технократического и бюрократического государства де Голля, поскольку бюрократия «в сущности структурирующая и структурируемая». Эпистемологические предпочтения структуралистов (структура, формализм и т.д.) рассматривались как уход от проблем современности — структуралисты теоретизировали «конец истории» и отрицали историческое развитие в условиях политического тупика, угасания левого движения. По Лефевру, эта идеология целостности, стабильности и равновесия («интеллектуальная шизоидность» или «шизофрения языка») восходила к элеатам, их приверженности идее совершенного и неподвижного космоса, поклонению сферам и кругам, формам и тождеству. Позиции Лефевра развивались некоторыми англоязычными исследователями[208][209][210]. Курцвейл полагала, что структурализм — «новый консерватизм левых» — был аполитичным, однако предоставлял французским левым псевдополитическую теорию, которая не имела прямого отношения к марксизму, но сохраняла социалистическую ориентацию[211][212]. По оценке Курцвейл, несмотря на удаленность от политики наиболее радикальных составляющих (бессознательные структуры) структурализма, его практические следствия, особенно популяризированных версий, часто рассматривались как более подходящие для целей эгалитаризма и демократии, чем конституционные свободы, поскольку утверждали принципы равенства (Леви-Стросс), устраняя различие между «дикими» и «цивилизованными» обществами, между третьим миром и развитыми странами[213].

C марксистских позиций Джеймисон полагал, что структурализм был ограничен изучением надстройки (в «Первобытном мышлении» Леви-Стросс писал, что «надеется внести свой вклад» в теорию надстройки, «лишь едва намеченную Марксом»), а более точно — идеологии. С одной стороны, структурализм, представлял одну из первых последовательных попыток разработать философию моделей вместо органицизма[214], выстроенную по аналогии с языком, поместить сознание в рамки той или иной конкретной модели, от которой сознание зависит[215]. C другой стороны, сдвиг от восприятия к моделям, от материальных объектов к духовным или культурным феноменам, привёл к тому, что разделение между базисом и надстройкой, культурой и природой, смыслом и первичным материалом, оказалось внутри феномена, хотя структурализм имлицитно сохранял понятие внешней реальности. Опора на соссюровскую модель знака усиливала идеалистические тенденции, поскольку лишала доступа к референту или «реальному миру» и, как следствие, не позволяла выйти за рамки изучения идеологии. Cтруктуралисты по-разному пытались разрешить эту дилемму (теоретическая практика у Альтюссера, социальные и идеологические материалы у Барта, идея природы у Леви-Стросса): согласно одному решению, система знаков как целое всё же соответствует реальности, при несовпадении отдельных элементов; другая позиция, позитивистская у Леви-Стросса или спинозистская у Альтюссера, предполагала «предустановленную гармонию» между структурами сознания и внешним миром[216]. Однако, заключал Джеймисон, структурализм, вольно и невольно, остался в плену у антиномий кантовской критической философии[217].

Мильнер, используя аналогию платоновской пещеры, заключал, что структурализм постулировал безысходность – если Платон представлял выход из пещеры иллюзий посредством философии, то для структуралистов люди — пленники мира структур, которые нельзя преодолеть ни с помощью силы мысли, ни через абсолютную случайность свободы, ни с помощью революции[218].

Как писал Коз, «мегаломания» некоторых версий структурализма способствовала его восприятию как мировоззрения абсолюта, истоков и центра (хотя децентрация вполне совместима со структурализмом), что заставило некоторых его представителей отвергнуть структурализм[219].

Критика Деррида[править | править код]

Жак Деррида

Главным «могильщиком» структурализма был Деррида, чьи работы представляли, по оценке Гидденса, наиболее проработанный вариант перехода от структурализма к постструктурализму. Деррида указал на противоречия или апории в проектах Соссюра, Леви-Стросса и Фуко. Критика структурализма была частью более обширной программы критики западной «метафизики присутствия» и велась «изнутри» структурализма. Деррида довел до логического завершения соссюровскую идею (развитую Якобсоном) о конститутивной природе различия. Деконструкция поставила крест на научных или системных амбициях структуралистов, показав неприменимость бинарных оппозиций к описанию феноменов культуры[220][221][222].

В структурализме системы рассматривались в пространственных терминах - все последовательные элементы существуют одновременно. Однако, согласно Деррида, подобные вневременные модели суть иллюзия. Деррида ввел темпоральный элемент, превратив соссюровское различие в «различание» - бесконечную отсрочку или откладывание. Время и язык структурно идентичны, темпоральность, понимаемая как становление, а не как история, неотделима от природы означиваний. Языковые структуры всегда порождаются предшествующими событиями, последние сами детерминированы структурами, среди которых невозможно найти изначальную. Каждое последующее означаемое есть также и означающее, и так до бесконечности. Процесс отсылок от знака к знаку никогда не прекращается, поскольку нет выхода из знаковой системы. Для Деррида представления о том, что смыслы предшествуют их выражению в языке, являются нонсенсом и идеализмом, поскольку нет смысла, который нельзя сформулировать. Существует лишь «след» - парадоксальная структура постоянных отсылок, предшествующих любой сущности[223][224][225]. Согласно Деррида[226]:

...ни один элемент не может функционировать как знак, не отсылая к какому-то другому элементу, который, в свою очередь, не остается просто присутствующим. Благодаря такой сцепленности каждый «элемент» — фонема или графема — конституируется на основе отпечатывающегося на нем следа других элементов цепочки или системы… Ничто, ни в элементах, ни в системе, нигде, никогда не выступает просто присутствующим или отсутствующим.

Для Деррида проект Леви-Стросса был невыполним, его исследования дописьменных культур парадоксально являлись формой западного «логоцентризма». Соссюр сумел подвергнуть критике «метафизику присутствия», поскольку осознал произвольную природу знака и негативность системы языка, но не смог преодолеть логоцентризм западной метафизики - «отсутствие целого» в его работах остается ностальгией по присутствию. В соссюровской концепции знака означающее обеспечивает доступ к означаемому и подчиняется понятию сообщаемого смысла; приоритет смысла влечет первенство речи - как естественной, непосредственной коммуникации, в которой совмещаются и форма, и смысл - над письмом, представляемым как искусственная и искаженная репрезентация речи. Деррида перевернул дихотомию в пользу означающего и письма: отсутствие и отсрочка вписаны в сущность письма, как условия любого означивания. Как отмечал Гидденс, письмо и речь понимались не буквально, «письмо» - это процесс темпорального расположения и повторения означивания. В письме наиболее явно проявляется различие, более ясно, чем в речи, можно увидеть относительность означиваний во времени и в пространстве[227][228].

Значение[править | править код]

Структурализм представлял попытку объединить гуманитарные науки на основе общей методологии, полностью перестроить систему знаний (Леви-Стросс), даже преодолеть разрыв между точными и гуманитарными дисциплинами[39]. В 1950-е и 1960-е годы структурализм воспринимался, по выражению Пароди, как «великая надежда» для гуманитарных наук, движение объединило множество учёных, особенно во Франции, вокруг неоднозначной эпистемологической революции[229]. На пике популярности движения в начале 1970-х годов обсуждение структурализма затрагивало множество областей – от математики до религиоведения, от лингвистики и семиотики до кибернетики и теории систем[230]. Влияние структурализма прослеживается до сегодняшнего дня, его неудача была одной из причин последующего скептицизма в отношении возможности научного гуманитарного знания[30].

Проект опирался на модель структурной лингвистики как наиболее «строгой» науки, хотя её положения часто интерпретировались весьма вольно и оригинально; иногда далеко идущие выводы делались из определения Соссюром семиологии как «общей науки, изучающей жизнь знаков в рамках жизни общества»[39]. Достоинством структурализма был строгий подход к рассмотрению социальных феноменов, анализ внутреннего устройства социальных целостностей (totalities)[231]. Начатая Леви-Строссом концептуализация структуры позволила социальным ученым окончательно преодолеть субстанциональный органицизм XIX века[К 2] и позднее уйти от структурного функционализма, который доминировал в англо-американской науке в середине XX века; в начале 1980-х годов идеи Леви-Стросса были интегрированы в постклассическую социальную теорию Э. Гидденсом, автором влиятельной теории структурации. Успех структурализма в социальных науках был связан и с тем, что он избегал биологического или психологического редукционизма при изучении культурных и социальных феноменов[232]. Преимущества структуралистского подхода резюмировала Мэри Дуглас (1968)[104]:

Структурный анализ не редуцирует все символы к одному или двум, а предполагает абстрактное описание структурированных связей всех символов друг с другом.

Большинство исследователей связывают крах структурализма в теоретическом плане, с одной стороны, с появлением генеративной грамматики Хомского, нацеленной против принятой в структурной лингвистике системной и синхронической модели языка[К 3], а с другой стороны, с критикой логоцентризма и понятия структуры у Соссюра и Леви-Стросса в работах Деррида «Письмо и различие» и «О грамматологии» (1967)[К 4][233][234]. Мильнер полагает, что публикация работы Хомского «Звуковая модель английского языка» (1968) ознаменовала не только завершение структурной лингвистики, но и структуралистской программы в целом..По оценке Э. Гидденса (1987) структурализм (как и постструктурализм) являлся устаревшей традицией мысли[235].

Комментарии[править | править код]

  1. Структура не является понятием, правилом или законом, ни простым способом интерпретации. Как отмечает Декенс, Леви-Стросс избегал позитивного онтологического определения, обращаясь к марксистским и фрейдистским моделям[122]. Структура часто трактовалась как первичный «строительный блок» культурной системы в смысле Парсонса и Гирца или как «идеи» Вебера. Как отмечает Лизардо, Леви-Стросс иногда сближал структуру с коллективными когнитивными схемами, однако не сводил её к социальной и культурной норме[123].
  2. Наследие Спенсера, Шеффле и Дюркгейма.
  3. Мильнер, Досс, Шис и Пюэш.
  4. Досс, Павел, Каллер.

Примечания[править | править код]

  1. Sturrock, 2003, p. 19.
  2. 1 2 Léon, 2013, p. 1.
  3. 1 2 3 4 5 Léon, 2013, p. 4.
  4. Dosse, 1997, p. 43.
  5. Sapiro, 2016, p. 133.
  6. Sturrock, 2003, pp. 22—23.
  7. Puech, 2013, p. 1.
  8. 1 2 3 4 Léon, 2013, p. 2.
  9. 1 2 Angermuller, 2015, pp. 1—2.
  10. Léon, 2013, pp. 1—2.
  11. Jackson, 2014, p. XIV.
  12. Sapiro, 2016, p. 135.
  13. Glucksmann, 2015, p. 136.
  14. Caws, 1991, pp. 1—2, 169.
  15. Giddens, 1988, p. 196.
  16. Pavel, 2001, pp. 5—6.
  17. Culler, 1985, p. 21.
  18. Clarke, 1981, pp. 97—100, 117.
  19. Dekens, 2015, pp. 22—23, 27.
  20. Clarke, 1981, p. 103.
  21. Glucksmann, 2015, pp. 136—137.
  22. Dekens, 2015, pp. 27, 30—31, 34.
  23. Léon, 2013, pp. 8—9.
  24. Clarke, 1981, p. 3.
  25. Dosse, 1997, pp. 392—393.
  26. Parodi, 2004, pp. 2, 5, 8.
  27. Dekens, 2015, pp. 28, 34.
  28. Clarke, 1981, p. 217.
  29. Dekens, 2015, pp. 24—30.
  30. 1 2 Parodi, 2004, p. 2.
  31. Dosse, 1997, pp. 134, 157, 159, 361.
  32. 1 2 Dosse, 2007, p. 470.
  33. Dekens, 2015, p. 23.
  34. Léon, 2013, p. 5.
  35. Milner, 2008, pp. 7—10.
  36. Pavel, 2001, pp. 4—5.
  37. Puech, 2013, pp. 4—5.
  38. Dekens, 2015, p. 21.
  39. 1 2 3 Puech, 2013, p. 2.
  40. 1 2 3 Joseph, 2001, p. 1882.
  41. Léon, 2013, p. 6.
  42. 1 2 Dosse, 1997, p. xxii.
  43. Léon, 2013, p. 15.
  44. Caws, 1991, pp. 43—45.
  45. Joseph, 2001, p. 1881.
  46. Léon, 2013, pp. 3, 5.
  47. Léon, 2013, p. 17.
  48. Jackson, 2014, p. 113.
  49. 1 2 Caws, 1991, p. 11.
  50. 1 2 Dekens, 2015, pp. 13—14.
  51. 1 2 Léon, 2013, p. 3.
  52. Dosse, 1997, pp. 158—162.
  53. Léon, 2013, pp. 2—3.
  54. Dekens, 2015, p. 12.
  55. Sapiro, 2016, p. 132.
  56. Dosse, 1997, pp. 173—176.
  57. Dekens, 2015, pp. 12—13.
  58. Angermuller, 2015, p. 22.
  59. 1 2 Léon, 2013, pp. 3—4.
  60. Angermuller, 2015, p. 21.
  61. Kurzweil, 2017, p. XIII.
  62. Caws, 1991, p. 14.
  63. Kurzweil, 2017, p. X.
  64. Caws, 1991, p. 55.
  65. 1 2 3 Gouarné, 2015.
  66. Angermuller, 2015, pp. 12—13, 24, 38, 58—59, 69.
  67. Angermuller, 2015, pp. vii, 2, 35, 60—61, 65—70.
  68. Sturrock, 2003, p. 36.
  69. Joseph, 2001, p. 1883.
  70. Milner, 2008, pp. 39, 43.
  71. Joseph, 2001, p. 1884.
  72. Dosse, 1997, pp. 44—51.
  73. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 Universalis, 2015.
  74. 1 2 Joseph, 2001, pp. 1883—1884.
  75. Giddens, 1988, p. 200.
  76. Joseph, 2001, pp. 1884—1885.
  77. Sturrock, 2003, p. 35.
  78. Dosse, 1997, p. 51.
  79. Puech, 2013, pp. 2–4.
  80. Jackson, 2014, pp. 104–105.
  81. Caws, 1991, p. 97.
  82. Léon, 2013, pp. 11—12.
  83. 1 2 Caws, 1991, p. 46.
  84. 1 2 Joseph, 2001, pp. 1898—1899.
  85. Léon, 2013, p. 13.
  86. Dosse, 1997, pp. 54, 57.
  87. Caws, 1991, pp. 85, 94.
  88. Joseph, 2001, p. 1885.
  89. Dosse, 1997, pp. 52—53.
  90. Milner, 2008, pp. 184—185.
  91. Caws, 1991, p. 94.
  92. Dosse, 1997, pp. 47, 57.
  93. Caws, 1991, pp. 84—88, 93.
  94. 1 2 Joseph, 2001, p. 1887.
  95. Joseph, 2001, p. 1887—1888.
  96. Caws, 1991, pp. 92—93.
  97. Sturrock, 2003, pp. 29—30.
  98. Caws, 1991, pp. 46, 96.
  99. Joseph, 2001, p. 1899.
  100. Léon, 2013, pp. 6—7.
  101. Dosse, 2007, p. 472.
  102. Dosse, 1997, pp. 16—21.
  103. Kurzweil, 2017, pp. 46, 49.
  104. 1 2 Lizardo, 2010, p. 652.
  105. Glucksmann, 2015, pp. 83—85, 91.
  106. Dosse, 1997, pp. 27—30.
  107. Joseph, 2001, p. 1890.
  108. Dosse, 1997, pp. 27—28.
  109. Dosse, 2007, pp. 472—473.
  110. Kurzweil, 2017, pp. 52—53.
  111. 1 2 Joseph, 2001, p. 1891.
  112. Dosse, 1997, p. 24.
  113. Clarke, 1981, pp. 48—51, 62−65.
  114. Jackson, 2014, p. 86.
  115. Dosse, 1997, pp. 19—23, 28—29.
  116. Glucksmann, 2015, pp. 26, 78—82.
  117. Dekens, 2015, p. 22.
  118. Glucksmann, 2015, p. 48.
  119. Dekens, 2015, pp. 22, 89, 92.
  120. Lizardo, 2010, p. 656.
  121. Dekens, 2015, p. 89.
  122. Dekens, 2015, pp. 92—93.
  123. Lizardo, 2010, pp. 657—660.
  124. Glucksmann, 2015, p. 47.
  125. Caws, 1991, p. 142.
  126. Lizardo, 2010, pp. 655—661.
  127. Dosse, 1997, p. 229.
  128. Dekens, 2015, pp. 88—94.
  129. Glucksmann, 2015, pp. 20, 92, 95.
  130. Clarke, 1981, pp. 187, 196—197.
  131. Dosse, 1997, pp. 250—255.
  132. Kurzweil, 2017, pp. 41—46.
  133. Joseph, 2001, pp. 1890-1891.
  134. Kurzweil, 2017, pp. 38—39.
  135. Kurzweil, 2017, pp. 47, 50.
  136. Dekens, 2015, p. 78.
  137. Dosse, 1997, pp. 235—236.
  138. Dekens, 2015, p. 79.
  139. Dekens, 2015, p. 94.
  140. Kurzweil, 2017, pp. 49—50.
  141. Dosse, 1997, pp. 253, 261—262.
  142. Giddens, 1988, p. 212.
  143. Glucksmann, 2015, p. 101.
  144. Dosse, 1997, pp. 258—260.
  145. Clarke, 1981, pp. 189—191.
  146. Dosse, 1997, p. 252.
  147. Glucksmann, 2015, pp. 20—21, 102—103.
  148. Jackson, 2014, p. 83.
  149. Kurzweil, 2017, pp. 55—56.
  150. Jackson, 2014, pp. 83, 120.
  151. Léon, 2013, pp. 7—9.
  152. Kurzweil, 2017, p. 52, 55—56.
  153. Glucksmann, 2015, pp. 97—100.
  154. Clarke, 1981, p. 234.
  155. Dosse, 1997, p. 21.
  156. Dosse, 2007, p. 473.
  157. Dosse, 1997, pp. 93—94, 101—105, 110—111, 117.
  158. Kurzweil, 2017, pp. 182, 185, 190.
  159. Dekens, 2015, p. 46.
  160. Sturrock, 2003, pp. 94, 145.
  161. Milner, 2008, pp. 196—197, 204.
  162. Dosse, 1997, p. 101.
  163. Caws, 1991, p. 30.
  164. Dosse, 1997, pp. 94, 106.
  165. Dekens, 2015, p. 72.
  166. Kurzweil, 2017, pp. 187—188, 192.
  167. Dekens, 2015, pp. 70—72, 98—99.
  168. Dosse, 1997, pp. 119—121.
  169. Milner, 2008, pp. 200—202, 216, 220.
  170. Dosse, 1997, pp. 104—108.
  171. Dekens, 2015, pp. 72, 103.
  172. Dosse, 1997, pp. 104—105, 120.
  173. Milner, 2008, pp. 197, 202.
  174. Caws, 1991, p. 31.
  175. Parodi, 2004, p. 120.
  176. Dosse, 1997, pp. 106, 108, 120—121.
  177. Milner, 2008, pp. 227—229.
  178. Dekens, 2015, p. 70.
  179. Caws, 1991, pp. 30—31.
  180. Joseph, 2001, p. 1896.
  181. Parodi, 2004, pp. 118—119, 124—125, 121, 129.
  182. Dekens, 2015, pp. 98—99.
  183. Culler, 2002, pp. viii,1—2, 66.
  184. Joseph, 2001, p. 1893.
  185. Culler, 2002, pp. 1—3, 65.
  186. Kurzweil, 2017, p. 209.
  187. Milner, 2008, pp. 168—169.
  188. Dosse, 1997, pp. 74—77.
  189. Sturrock, 2003, pp. 89—91.
  190. Culler, 2002, pp. 57, 59,65—66.
  191. Dosse, 1997, pp. 207—209.
  192. Dekens, 2015, p. 29.
  193. Dosse, 1997, pp. 205—206.
  194. Milner, 2008, pp. 163, 171—173.
  195. Culler, 2002, pp. 59–62.
  196. Dosse, 1997, pp. 216—217.
  197. Milner, 2008, p. 175.
  198. Kurzweil, 2017, p. 212.
  199. Sturrock, 2003, p. 83.
  200. Dosse, 1997, pp. 77, 208—209.
  201. Milner, 2008, pp. 165—166.
  202. Dosse, 1997, pp. 181—184.
  203. Dosse, 1997, pp. 142—143, 150—157.
  204. Kurzweil, 2017, pp. 232—233.
  205. Dosse, 1997, pp. 89—90.
  206. Dosse, 1997, pp. 168—172.
  207. Kurzweil, 2017, p. 92.
  208. Dosse, 1997, pp. 163, 357—358.
  209. Sapiro, 2016, pp. 136—137.
  210. Dragan, 2012, p. 128.
  211. Sapiro, 2016, p. 136.
  212. Kurzweil, 2017, pp. 3—4.
  213. Kurzweil, 2017, p. 54.
  214. Caws, 1991, p. 113.
  215. Jameson, 1974, pp. 101—102.
  216. Jameson, 1974, pp. 105—110.
  217. Jameson, 1974, p. 214.
  218. Dekens, 2015, p. 11.
  219. Caws, 1991, p. 159.
  220. Sturrock, 2003, pp. 122—124.
  221. Giddens, 1988, pp. 202, 204.
  222. Culler, 1985, pp. 28, 219—221.
  223. Culler, 1985, pp. 95—99.
  224. Giddens, 1988, pp. 202—203, 212—213.
  225. Sturrock, 2003, pp. 123—125.
  226. Giddens, 1988, p. 208.
  227. Culler, 1985, pp. 99—100.
  228. Giddens, 1988, pp. 202—203, 208.
  229. Parodi, 2004, pp. 1—2.
  230. Sapiro, 2016, pp. 133—134.
  231. Glucksmann, 2015, p. 166.
  232. Lizardo, 2010, pp. 652—653.
  233. Léon, 2013, pp. 13, 17.
  234. Dekens, 2015, p. 8.
  235. Giddens, 1988, p. 195.

Литература[править | править код]

  • Основные направления структурализма. М., 1964
  • Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики. М., 1966
  • Сапаров М.А. "Три структурализма" и структура произведения искусства//Вопросы литературы, 1967, №1.
  • Звегинцев В. А. Язык и лингвистическая теория. М., 1973
  • Структурализм: «за» и «против». М., 1975
  • Ревзин И. И. Современная структурная лингвистика. М., 1977
  • Строение фильма. М., 1985
  • Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1985
  • Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1989
  • Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996
  • Эко У. Отсутствующая структура. М., 1998
  • Алпатов В. М. История лингвистических учений. М., 1998
  • Тодоров Ц. Теории символа. М., 1999
  • Angermuller, Johannes. Why There Is No Poststructuralism in France. The Making of An Intellectual Generation.. — L., etc.: Bloomsbury, 2015. — ISBN 978-1-4742-2631-8.
  • Caws, Peter. Structuralism: the art of the intelligible. — N.J., L.: Humanities Press International, 1991. — ISBN 0391036866.
  • Clarke, Simon. The Foundations of Structuralism: A Critique of Lévi-Strauss and the Structuralist Movement. — N.J.: Barnes & Noble, 1981. — ISBN 0-389-20115-4.
  • Culler, Jonathan. Barthes: A Very Short Introduction. — Oxford: Oxford University Press, 2002. — ISBN 0192801597.
  • Culler, Jonathan. On Deconstruction.Theory and Criticism after Structuralism. — Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1985. — ISBN 0801492017.
  • Culler, Jonathan. Structuralist Poetics: Structuralism, Linguistics and the Study of Literature. — L., N.Y.: Routledge, 2002. — ISBN 0415289890.
  • Dekens, Olivier. Le Structuralisme. — P.: Armand Colin, 2015. — ISBN 978-2-200-60085-3.
  • Dosse, François. History of Structuralism. Volume I: The Rising Sign, 1945—1966. — L., Minneapolis: University of Minnesota Press, 1997. — ISBN 0-8166-2239-6.
  • Dosse, François. History of Structuralism. Volume 2: The Sign Sets, 1967—Present. — L., Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998. — ISBN 0-8166-2239-6.
  • Dosse, François. Structuralism // The Edinburgh Companion to Twentieth-Century Philosophies. — Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007. — P. 469—478. — ISBN 978-0-7486-2097-5.
  • Dragan, Simona. Le destin d’un mouvement: le structuralisme // Alkemie. Revue semestrielle de littérature et philosophie. — 2012. — № 10. — P. 125—133.
  • Giddens, Anthony. Structuralism, Post-structuralism and the Production of Culture // Social Theory Today / A. Giddens, J. H. Turner (eds.). — Stanford: Stanford University Press, 1988. — P. 195—223. — ISBN 9780804715140.
  • Glucksmann, Miriam. Structural Analysis in Contemporary Social Thought. A comparison of the theories of Claude Lévi-Strauss and Louis Althusser. — L., N.Y.: Routledge, 2015. — ISBN 9781317650706.
  • Gouarné, Isabelle. Le champ de la théorie. Essor et déclin du structuralisme en France, J. Angermuller // Sociologie du travail. — 2015. — Vol. 57, № 2. — P. 261—263.
  • Jackson, Leonard. The Poverty of Structuralism: Literature and Structuralist Theory. — L., N.Y.: Routledge, 2014. — ISBN 0582066964.
  • Jameson, Fredric. The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. — Princeton: Princeton University Press, 1974. — ISBN 0691013160.
  • Joseph, John E. The Exportation of Structuralist Ideas from Linguistics to Other Fields: An Overview // History of the Language Sciences: An International Handbook on the Evolution of the Study of Language from the Beginnings to the Present / S. Auroux, E. F. K. Koerner, H.-J. Niederehe, K. Versteegh (eds.). — Berlin, N. Y.: Walter de Gruyter, 2001. — Vol. 2. — P. 1880—1908.
  • Kurzweil, Edith. The Age of Structuralism: From Levi-Strauss to Foucault / with a new introduction by the author. — L., N.Y.: Routledge, 2017. — ISBN 9781351305846.
  • Léon, Jacqueline. Historiographie du structuralisme généralisé. Etude comparative // Les dossiers de HEL [supplément électronique à la revue Histoire Epistémologie Langage]. — P.: SHESL, 2013. — № 3.
  • Léon, Jacqueline. Chomsky et le structuralisme. Mise en perspective continuiste d’un débat revisité // Résonances des structuralismes / Jean-François Bert, Jérôme Lamy (dir.). — P.: Archives contemporaines, 2016. — P. 21—31. — ISBN 9782813002433.
  • Lizardo, Omar. Beyond the antinomies of structure: Levi-Strauss, Giddens, Bourdieu, and Sewell // Theory and Society. — Springer, 2010. — № 6. — P. 651—688.
  • Milner, Jean-Claude. Le Périple structural. Figures et paradigme. — Verdier, 2008. — ISBN 978-2-86432-532-1.
  • Parodi, Maxime. La modernité manquée du structuralisme. — P.: PUF, 2004. — (Sociologies). — ISBN 2130543057.
  • Sapiro, Gisèle; Dumon, Lucile. La diffusion internationale du structuralisme: entre appropriation et rejet // Résonances des structuralismes / Jean-François Bert, Jérôme Lamy (dir.). — P.: Archives contemporaines, 2016. — P. 123—138. — ISBN 9782813002433.
  • Pavel, Thomas G. The Spell of Language: Poststructuralism and Speculation. — L., Chicago: University of Chicago Press, 2001. — ISBN 0226650677.
  • Puech, Christian. Présentation du dossier: Est-il temps de faire l’histoire des structuralismes. // Les dossiers de HEL [supplément électronique à la revue Histoire Epistémologie Langage]. — P.: SHESL, 2013. — № 3. — P. 1—12.
  • Puech, Christian; Сhiss, Jean-Louis. Le structuralisme linguistique // Structuralisme. — Les Grands Articles. — Encyclopaedia Universalis, 2015. — ISBN 9782852297654.
  • Rabaté, Jean-Michel. Introduction 2003: Are you History? // Structuralism. — Oxford, etc.: Blackwell Publishing, 2003. — P. 1—16.
  • Sturrock, John. Structuralism / with a new introduction by Jean-Michel Rabaté. — Oxford, etc.: Blackwell Publishing, 2003. — ISBN 0-631-23238-9.

Ссылки[править | править код]