Идеологический контроль в советской науке

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к навигации Перейти к поиску
Серия статей о
репрессиях в СССР
Gulag Location Map.png
Основное
Депортации народов

Идеологический контроль в советской науке — оценка органами государственной и партийно-государственной власти Советской России и СССР научных направлений и исследований с точки зрения их соответствия господствующей идеологии марксизма-ленинизма и заявленной цели общественного развития — построению социализма и коммунизма[1][2]. Наряду с постоянным административным контролем за развитием фундаментальных и прикладных наук, партийный контроль выливался в кампании репрессий, в ходе которых некоторые научные направления объявлялись «буржуазными» и «идеалистическими», а их приверженцы подвергались гонениям и репрессиям, вплоть до физического уничтожения[3]. В некоторых случаях эти кампании содержали элементы антисемитизма[4].

Общий подход[править | править код]

По словам академика Дмитрия Лихачёва, «в науке насаждалось представление, что с самого начала исследования может быть правилен только один путь, одно истинное направление, одна научная школа и, разумеется, только один главный учёный, „вождь“ своей науки». Выбор делался по политическим соображениям схоластического характера и выбранное направление объявлялось «истинно марксистским». Считалось, что в науке есть две точки зрения — правильная марксистская и неправильная, враждебная ей.[5] Академик Андрей Зализняк говорил, что «в отношении гуманитарных наук губительную роль играла установка советской власти на прямую постановку этих наук на службу политической пропаганде»[6].

После окончания гражданской войны, в сентябре — ноябре 1922 года власти РСФСР провели кампанию по высылке из страны ряда учёных, преподавателей вузов и других лиц в основном гуманитарных профессий, чьи взгляды расценивались властями как контрреволюционные[7].

В начале 20-х годов и с конца 50-х — начала 60-х годов советское руководство не вмешивалось в естественные науки, за исключением генетики, для которой «оттепель» наступила в 1965 году[8].

В период 1929—1932 годы Академия наук была обновлена и оказалась под контролем Коммунистической партии[8].

Идеологическое влияние со стороны государства усилилось в конце 1940-х — начале 1950-х годов[9][10] в годы так называемой «борьбы с космополитизмом». В этот период во многих научных учреждениях СССР были организованы идеологические дискуссии, главной целью которых являлось полное подчинение всех советских учёных партийно-административному контролю[9] Наиболее негативные последствия это имело для генетики[11][12]. Августовская сессия ВАСХНИЛ 1948 г. привела к уничтожению советской генетики[11][нет в источнике]. В других областях науки подобные дискуссии имели менее разрушительный характер[9].

По мнению философа А. С. Ахиезера, «логика государственной идеологии в СССР всегда жёстко следовала утилитаризму, который может в принципе использовать любые методы, включая чисто административные, террористические, сметая науку и её представителей с лица земли»[13].

Кампании идеологического вмешательства в советскую науку[править | править код]

Философия[править | править код]

С начала существования большевистского режима, задачей официальной советской философии (с 1930-х годов преподаваемой в качестве обязательного предмета во всех вузах), было теоретическое обоснование идей коммунизма. Этим же целям служило создание Института философии, Института марксизма-ленинизма и ряда других научных организаций. «Советологи», в том числе Иосиф Мария Боченски и Густав Ветер, часто утверждали, что советская философия была не чем иным, как догмой.

В 1922 году из Советской России была выслана группа интеллигенции. Среди высланных были и философы: Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, Н. О. Лосский, И. А. Ильин, Л. П. Карсавин и другие[14].

После смерти В. И. Ленина понятием, обозначающим идейные основы советской философии, стал марксизм-ленинизм. В течение 1920-х и 1930-х годов все другие течения русской философии были подвержены репрессиям, многие мыслители эмигрировали.

В 1920-е годы в советской марксистской философии развернулась дискуссия между «механистами» и «диалектиками» («деборинцами»). В декабре 1929 года И. В. Сталин в своей речи «К вопросам аграрной политики в СССР» заметил, что теоретический фронт отстаёт от «успехов практического строительства». Появившаяся в № 6 за 1930 год журнала «Антирелигиозник» статья М. Б. Митина, П. Ф. Юдина (оба недавно окончили Институт красной профессуры) и ещё нескольких авторов «О задачах борьбы на два фронта» (то есть борьбы как против «механистов», так и против «диалектиков») положила начало крайней политизации философии. Критика «деборинцев» за их отрыв от политической борьбы и задач социалистического строительства была продолжена в статье, подписанной М. Митиным, В. Ральцевичем и П. Юдиным, опубликованной в газете «Правда» 7 июня 1930 года, причём в примечании «Правда» сообщала, что «редакция солидаризуется с основными положениями настоящей статьи». В декабре 1930 года состоялась встреча Сталина с бюро ячейки Института Красной профессуры философии и естествознания, где, по многим свидетельствам, Сталин охарактеризовал возглавляемое академиком А. М. Дебориным течение как меньшевиствующий идеализм. Позиция группы Митина и Юдина была официально утверждена 25 января 1931 года в постановлении ЦК ВКП(б) «О журнале „Под знаменем марксизма“»[15].

Власть рассматривала созданный в 1921 году Г. Г. Шпетом Институт научной философии, а также восстановленные в 1930-е годы в ведущих университетах философские факультеты как идеологические учреждения. Ставилась задача превратить философию диалектического материализма в идеологию и подчинить политическим целям[16]. Философы-марксисты не избежали преследований: к примеру, А. М. Деборина отстранили от ряда должностей, а член-корреспондент АН СССР Б. М. Гессен в 1936 году был приговорён к расстрелу за предполагаемое участие в «контрреволюционной террористической организации и подготовке террористических актов». В 1938 году та же участь постигла и ведущего партийного теоретика академика Н. И. Бухарина. Позднее были расстреляны или умерли в лагерях философы Н. А. Карев, И. К. Луппол, Я. Э. Стэн, С. Ю. Семковский, Г. Г. Шпет, П. А. Флоренский и другие[17].

Постановлением ЦК партии от 14 ноября 1938 года «Краткий курс истории ВКП(б)», в состав которого вошёл очерк И. В. Сталина «О диалектическом и историческом материализме», был объявлен «энциклопедией основных знаний в области марксизма-ленинизма», где дано «официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований». Очерк «О диалектическом и историческом материализме» был положен в основу преподавания философии[17].

Догматизация марксизма в предвоенные годы привела к тому, что длительное время единственной областью, где вёлся научный поиск, оставалась история философии. Значительными считаются историко-философские исследования таких советских авторов как В. Ф. Асмус, П. П. Блонский, И. А. Боричевский, В. К. Брушлинский, Н. А. Карев, А. Ф. Лосев, А. О. Маковельский, В. К. Сережников, О. М. Фрейденберг, Б. С. Чернышёв, Ф. И. Щербатской, С. А. Яновская[17].

В начале 1940-х годов готовилось фундаментальное многотомное издание «История философии» под редакцией Г. Ф. Александрова, Б. Э. Быховского, М. Б. Митина и П. Ф. Юдина, задуманное в семи томах. Вышедший в 1943 году третий том, посвящённый немецкой классической философии, подвергся резкой критике, в частности в редакционной статье журнала «Большевик» (1944) «О недостатках и ошибках в освещении истории немецкой философии конца XVIII и начала XIX века», в которой немецкий идеализм был охарактеризован как реакционная философия юнкерства и идеология захватнических войн и расизма. После этого работа над изданием была прекращена[17].

В 1947 году по указанию Сталина состоялась дискуссия по книге Г. Ф. Александрова «История западноевропейской философии». В докладе А. А. Жданова это учебное пособие характеризовалось как немарксистская работа, игнорирующая совершённый марксизмом революционный переворот в философии. Участники дискуссии были поставлены в известность относительно новой, провозглашённой Сталиным оценки классического немецкого идеализма как «аристократической реакции» на Французскую революцию и французский материализм XVIII века. Жданов в своём докладе характеризовал историко-философскую науку как историю материализма; идеалистическая философия могла рассматриваться в историко-философских трудах только как объект критики со стороны материализма[18].

Последствия дискуссии по книге Александрова для советской философии были негативными. Основной научный журнал «Вопросы философии» практически перестал публиковать исследовательские статьи, место которых заняли официозные материалы и критика «буржуазной» идеологии. В подготовленных в последующие годы учебных пособиях по диалектическому и историческому материализму марксистско-ленинская философия изображалась как учение, которое разрешило все когда-либо существовавшие проблемы. Теперь повышение теоретического уровня философских исследований трактовалось в том смысле, что все положения, высказываемые автором какой-либо статьи или книги, должны были сопровождаться соответствующей цитатой, в частности из работ Сталина; самостоятельные мысли, не подтверждённые цитатами, могли подвергнуться критике как «отсебятина»[19].

После смерти Сталина и осуждения культа его личности XX съездом КПСС (1956) появилась возможность обсуждения теоретических проблем, хотя только с позиций марксизма[20]. Э. В. Ильенков вернулся к дебатам 1920-х годов между «механистами» и «диалектиками»[21]. В это же время значительные научные труды удалось опубликовать Б. М. Кедрову, П. В. Копнину, М. К. Мамардашвили, Г. П. Щедровицкому. В 1960-е и 1970-е годы аналитическая и континентальная философия, включая логический эмпиризм, стали чаще обращаться к советской философской мысли.

В период перестройки из Конституции СССР было исключено положение о руководящей роли КПСС, марксизм-ленинизм перестал быть официальной идеологией[20].

Биология[править | править код]

В период НЭПа практически всем крупным биологам, независимо от их политических взглядов, была предоставлена возможность продолжать исследования, занимать руководящие должности в научных организациях, преподавать[22].

С начала 30-х годов все планы научных исследований в области биологии нужно было представлять в Ассоциацию естествознания Коммунистической академии для осуществления идеологического контроля над деятельностью учёных[22].

Генетика[править | править код]

В середине 1930-х годов растениевод Т. Д. Лысенко при поддержке властей начал кампанию против генетики. Во множестве публикаций в прессе, инициированных Лысенко и И. И. Презентом, генетики сначала изображались как противники «мичуринской биологии», затем как носители буржуазной идеологии и наконец — как «враги народа», противники советского строя. Когда в феврале 1935 года Т. Д. Лысенко, выступая на II Съезде колхозников-ударников, говорил о «вредителях» в науке, о «классовой борьбе на фронте яровизации», присутствовавший на заседании Сталин воскликнул: «Браво, товарищ Лысенко, браво!»[11]. В конце 1930-х годов среди учёных начались аресты[источник не указан 1064 дня]. 6 августа 1940 года был арестован академик Н. И. Вавилов, затем из Всесоюзного института растениеводства были уволены 36 человек, против фамилий 19 из них в документе в качестве причины увольнения указано «морганист»[23]. Многие учёные попали в лагеря, а некоторые были расстреляны (С. Г. Левит, И. И. Агол и другие). В 1941 году был арестован генетик Г. Д. Карпеченко. В распоряжении о его аресте говорилось: «материалами Управления НКВД по Ленинградской области установлено, что Карпеченко ряд лет под руководством Вавилова вел открытую борьбу против передовых методов научно-исследовательской работы и ценнейших достижений академика Лысенко по получению высоких урожаев». 9 июля 1941 года Г. Д. Карпеченко и Н. И. Вавилов были приговорены к расстрелу; позже Вавилову приговор был заменён на 20 лет заключения. Н. И. Вавилов умер в тюрьме в 1943 году[23]. Среди репрессированных учёных — В. П. Эфроимсон, дважды осуждённый на длительные сроки и отбывавший наказание в тюрьмах и лагерях.

В 1948 году, добившись личной поддержки Сталина, Лысенко организовал и провёл августовскую сессию ВАСХНИЛ, где выступил с докладом «О положении в биологической науке». Хотя сессия планировалась как «парад победителей», на ней прозвучали и голоса несогласных: генетиков И. А. Рапопорта, С. И. Алиханяна, А. Р. Жебрака, эволюциониста И. И. Шмальгаузена, ботаника П. М. Жуковского. После сессии большинство из генетиков и сочувствующих им биологов были уволены. Из МГУ были уволены академик И. И. Шмальгаузен, физиолог растений Д. А. Сабинин, генетики Н. И. Шапиро, С. И. Алиханян, Р. Б. Хесин, из ЛГУ — генетик М. Е. Лобашев, эмбриолог П. Г. Светлов, зоолог Ю. И. Полянский, физиолог Э. Ш. Айрапетьянц, из Горьковского университета — С. С. Четвериков, из Киевского — С. М. Гершензон. Преподавание генетики было прекращено, книги изымались из библиотек[23]. Институт генетики АН СССР, руководимый Лысенко, осуществлял преимущественно прикладные сельскохозяйственные исследования, зачастую с элементами псевдонауки.

В начале 60-х годов работы по генетике проводились в СССР с использованием разного рода хитростей, в частности под прикрытием таких выдающихся и влиятельных физиков, как академик И. В. Курчатов[24]. Руководители Института атомной энергии И. В. Курчатов и А. П. Александров создали в нём Радиобиологический отдел, в котором биологи могли заниматься наукой без оглядки на Лысенко[25]. В 50-е годы с лекциями по генетике в Москве и Ленинграде выступал физик, впоследствии лауреат Нобелевской премии, И. Е. Тамм[23].

С 1955 года В. С. Фёдоров, в прошлом сотрудник лаборатории Г. Д. Карпеченко в ВИРе, начал читать полноценный курс генетики в ЛГУ[25]. В конце 1950-х годов против псевдонаучного философствования, распространившегося вокруг работ Лысенко, выступил философ И. Т. Фролов[11].

Позиция Н. С. Хрущёва была неоднозначной: с одной стороны, он поддерживал Лысенко, с другой — поддержал такого его противника как Н. Н. Кулешов[11].

К концу 1964 года, когда генетика была реабилитирована, существовало не менее пяти учреждений, где достаточно широко проводились генетические исследования. С 1965 года началась организация новых генетических лабораторий и кафедр; стал выходить журнал «Генетика»; восстанавливалось преподавание генетики в высших учебных заведениях[25].

Физика[править | править код]

В конце 1940-х годов некоторые физические теории, в частности специальная и общая теория относительности, а также Копенгагенская интерпретация квантовой механики, были также подвержены критике по причине «идеалистичности»[26]. Советские физики, такие, как К. В. Никольский, Д. И. Блохинцев, разработали версию Статистической интерпретации квантовой механики, которая рассматривалась как более соответствующая принципами диалектического материализма[27][28][29].

Однако несмотря на то, что это первоначально планировалось[30][31], этот процесс не зашёл так далеко, как определял «идеологически правильный» вариант физики.

В конце 1948 года началась подготовка Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики, назначенного на 21 марта 1949 года, с целью исправления якобы имевших место упущений в физике.[32][33] Был выпущен сборник статей «Против идеализма в современной физике», в котором подверглись критике советские последователи идей Альберта Эйнштейна.[32][33] Выдвигались предложения разгромить в физике «эйнштейнианство».[33] Однако, когда заместитель председателя Совета министров СССР Л. П. Берия, курировавший работы по созданию советской атомной бомбы, спросил у научного руководителя атомного проекта И. В. Курчатова, правда ли, что нужно отказаться от квантовой механики и теории относительности по причине их «идеалистичности», то услышал в ответ: «Если от них отказаться, то придётся отказаться и от бомбы»[32]. В ответ Л. П. Берия заявил, что самое главное — бомба, а всё остальное — ерунда[32]. Физик Ю. Б. Харитон, также участвовавший в осуществлении атомного проекта, в беседе с Л. П. Берия высказал опасения относительно предполагавшегося разгрома «идеалистического направления в физике», на что Берия сказал: «Мы не позволим этим засранцам мешать работе»[34]. В итоге намечавшееся совещание завкафедрами физики было отменено[32].

Химия[править | править код]

В 1951 году была начата кампания идеологического вмешательства в органическую химию. Она задумывалась как звено в цепи аналогичных пропагандистских мероприятий в других областях науки и была призвана очистить советскую науку от «буржуазных», «идеалистических» теорий и «рабского преклонения перед буржуазными научными авторитетами».[35]

Объектом критики стала «теория резонанса» в органической химии.[36] Она была разработана известным американским химиком Лайнусом Полингом как часть представлений о природе химической связи. Тремя годами позднее эта работа Полинга была удостоена Нобелевской премии в области химии.

В СССР теория резонанса была объявлена «идеалистической» — и поэтому неприемлемой[36].

Первыми пострадали от преследований теории резонанса сотрудники химического факультета Московского государственного университета Я. К. Сыркин и М. Е. Дяткина, преподававшие в то время курс теории строения химических соединений[уточнить (обс.)] [37].

В июне 1951 года прошла «Всесоюзная конференция по состоянию теории химического состава органической химии», на которой резонансная теория была объявлена буржуазной лженаукой, а соответствующий доклад был направлен Сталину.

Гонения на теорию резонанса в органической химии получили негативную оценку в мировой научной среде. В одном из журналов Американского химического общества в обзоре, посвящённом положению в советской химической науке, в частности, отмечалось[38]:

В большинстве русских статей на эти темы (…), по-видимому, довлеет шовинистическая идея, что теория резонанса Лайнуса Полинга противоречит догмам диалектического материализма и поэтому должна быть отвергнута. Размах и резкость этого осуждения не имеет аналогов в истории химии

Астрономия[править | править код]

См.[39][40]

Теория информации[править | править код]

В 1930 году подверглись разгрому и были запрещены как «троцкистские» первые исследования в области теории информации. Руководство «Коммунистического института журналистики» (КИЖ), в которое входили учёные Михаил Гус и Александр Курс, было объявлено «импортёрами буржуазного газетоведения».[41][42]

Кибернетика[править | править код]

Языкознание[править | править код]

В 1920-е и в начале 1930-х годов доминирующей фигурой в советском языкознании был академик Николай Яковлевич Марр (1864—1934), который утверждал, что язык является инструментом классового господства и что структура языка определяется экономической структурой общества. Теория Марра носила псевдонаучный характер и содержала ряд недоказуемых утверждений (например, сведение всех слов всех языков к «четырём элементам»). Внедрение этой теории в начале 1930-х годов происходило при прямом участии партийного руководства и Сталина лично[43], а ряд критиков Марра, развивавших научное языкознание, были репрессированы; впрочем, репрессиям в 1937—1938 годах подверглись и некоторые марристы.

В первой половине 1930-х и в конце 1940-х годов в ходе проработочных кампаний преследовалось как «расистское» сравнительно-историческое языкознание, репрессиям подвергалась славистикадело славистов» в 1934 году), реабилитированная во время Великой Отечественной войны. Однако в это время многие лингвисты занимались фактически другими направлениями языкознания, ограничиваясь формальными ссылками на Марра и не используя его лженаучных положений[43].

В ходе «борьбы с космополитизмом» в 1948—1949 годах началась очередная проработочная кампания марристов, нацеленная на отказ от «буржуазной» науки и ортодоксальное следование «новому учению о языке». Сталин, который и раньше (с 1913 года) писал о языковой политике, в том числе в годы, когда был наркомом по делам национальностей, в 1949 году получил письмо от грузинского лингвиста Арнольда Чикобавы с критикой теории Марра. В апреле 1950 года Сталин «вызвал Чикобаву на обед, который продолжался с 9 вечера до 7 утра, старательно делая заметки.»[44]. Таким образом, он уяснил основные аргументы против псевдонаучного марризма, что положило конец его идеологическому господству в советской лингвистике. Позиция Сталина в данной области была выражена в работе «Марксизм и вопросы языкознания», опубликованной в газете «Правда» во время дискуссии о языкознании в июне-августе 1950 г. Лингвистика благодаря вмешательству Сталина освободилась от диктата марризма (20 лет назад утвердившегося при его участии), причём бывшие марристы не подверглись репрессиям или массовому изгнанию с работы. Официальную поддержку получила школа русистики академика В. В. Виноградова, ориентирующаяся на русскую дореволюционную традицию. Некоторое время осуждались как «антиисторичные» лингвистическая типология и семантика, которыми занимались последователи Марра, но после смерти Сталина эти направления уже не критиковались.

В дальнейшем, в 1950—1980-е годы, лингвистика в СССР развивалась в обстановке плюрализма школ и подходов; идеологический контроль в языкознании носил в основном цензурный характер (с 1970-х годов вводился запрет на упоминание эмигрировавшего И. А. Мельчука, допускалось лишь негативное упоминание Н. Хомского, до 1985 года не удавалось издать сборник трудов Р. О. Якобсона).

Задача построения особого «марксистского» языкознания после дискуссии 1950 г. официально больше не ставилась, и к 1970-м годам статьи на эту тему исчезли со страниц советских лингвистических журналов[45].

Литературоведение[править | править код]

До середины 1930-х годов в официальном советском литературоведении господствовал вульгарный социологизм (литературные явления прямолинейно объяснялись экономическими и социальными, например, «ростом натурального хозяйства»)[46], крайности которого с этого времени стали также подвергаться критике. Обязательной для литературоведения стала марксистская позиция, с уделением особого внимания писателям, связанным с освободительным движением, и революционным или «прогрессивным» с марксистской точки зрения тенденциям в литературе. Критике и прямому запрету подвергался созданный российскими и советскими учёными в 1920-е годы формальный метод.

Литературоведение переживало репрессии (так, в 1929 году был сослан и до 1963 года не печатался М. М. Бахтин, прошли через лагеря будущие академики Д. С. Лихачёв и Г. М. Фридлендер; тюрьмы и ссылки прошёл Борис Ярхо, чьи основные труды были напечатаны лишь в 2006 году; в лагере под Магаданом скончался Д. П. Мирский; во время борьбы с космополитизмом были арестованы и умерли в заключении Григорий Гуковский и Исаак Нусинов; литературовед Яков Эльсберг был известен доносами на коллег в НКВД[47]), проработочные кампании (исходившие от имевших высокий официальный статус функционеров, таких как Михаил Храпченко и Владимир Ермилов) и цензурные вмешательства. Юбилейное собрание сочинений Пушкина по прямому указанию Сталина вышло без комментариев, кроме текстологических[48]. Преследованиям и огульной критике в печати в разные годы подвергались М. К. Азадовский, П. Г. Богатырёв, Г. А. Бялый, М. И. Гиллельсон, Л. Я. Гинзбург, И. Н. Голенищев-Кутузов, Л. П. Гроссман, А. С. Долинин, В. Я. Кирпотин, Е. М. Мелетинский, Ю. Г. Оксман, В. Ф. Переверзев, Л. Е. Пинский, В. Я. Пропп, И. З. Серман, О. М. Фрейденберг, Б. М. Эйхенбаум и другие исследователи.

Известный филолог Юрий Лотман рассказывал, что в 1984 году весь тираж 645-го выпуска «Учёных записок» Тартуского университета был уничтожен из-за упоминания имен Гумилёва и Бердяева[49]. В 1960—1980-е годы идеологический контроль в литературоведении в целом был ослаблен по сравнению с предшествующим периодом, были изданы и получили большую известность труды Бахтина, развивалось советское стиховедение и точные методы в литературоведении, стали возможны изучение и публикация наследия формалистов.

Социология[править | править код]

После Февральской революции социология была постепенно «политизирована, большевизирована и в конечном итоге, сталинизирована»[50]. С 1930-х по 1950-е годы данная дисциплина фактически прекратила своё существование в Советском Союзе[50]. Даже когда были разрешены практические исследования, и социология не подменялась марксистской философией, в теоретическом плане сохранялась монополия марксистско-ленинского учения. Таким образом, социология в СССР и других странах Варшавского договора была представлена в значительной степени лишь одним направлением — марксистским обществоведением[50].

После XX съезда КПСС в 1956 году ограничения на социологические исследования были несколько ослаблены, и, наконец, после XXIII съезда КПСС в 1966 году, социология в СССР вновь получила официальное признание в качестве приемлемой области науки[51]. В системе АН СССР был создан Институт конкретных социальных исследований, учреждена Советская социологическая ассоциация, однако социологические факультеты появились в вузах только во времена Перестройки.

Демография[править | править код]

До Второй мировой войны в СССР существовало 2 института демографии — в Киеве (создан в 1918 ещё при УНР) и в Ленинграде (создан в 1930 г.). Ленинградский институт был закрыт в 1934 году, поскольку демографические исследования, по мнению директора Института демографии ГУ-ВШЭ доктора наук профессора Анатолия Вишневского, могли показать потери от массового голода 1933 года[52]. Киевский институт был закрыт в 1938, а руководство было арестовано. Согласно широко распространённой в современной профессиональной демографической среде точке зрения это было сделано руководством страны во главе с И. В. Сталиным, потому что его не устроил результат переписи, показавший крупные потери населения по сравнению с предполагаемой численностью[53][54][55]. Одновременно официально были признанными «дефектными» и «ошибочными» данные всеобщей переписи населения СССР 1937 года[56], а ведущие специалисты ЦУНХУ, руководившие переписью, были расстреляны[57][58].

По мнению Анатолия Вишневского, после этого демография как академическая наука в СССР «перестала существовать». Он также утверждал, что в результате такой политики «до середины 50-х годов вообще никто не знал, сколько людей живёт в Советском Союзе».[52] Первая послевоенная перепись была проведена только в 1959 году[58].

Статистика[править | править код]

« «Лукавая цифра». Название известной статьи журналиста Василия Селюнина и экономиста Григория Ханина, в «Новом мире», февраль 1987, # 2: 181—202[59] »

Качество (точность и надёжность) данных, опубликованных в Советском Союзе, и использование в исторических исследованиях подвергаются сомнению рядом советологов.[60][61][62][63] Марксистские партийные теоретики рассматривали статистику как общественную науку, поэтому многие из статистических приложений математики были ограничены, особенно в сталинский период.[64] В рамках централизованного планирования, ничто не могло произойти случайно.[64] Закон больших чисел или идея среднеквадратического отклонения были запрещены, как «ложные теории».[64] Статистические издания и факультеты были закрыты; всемирно известные статистики, как Андрей Колмогоров и Евгений Слуцкий были вынуждены забросить статистические исследования.[64]

Педология[править | править код]

В 1920-е годы при щедрой поддержке правительства большевиков стремительно набрало популярность общественное движение, противопоставлявшее себя традиционной, дореволюционной педагогике и претендовавшее на статус самостоятельной научной дисциплины под названием педология. В этот период по всей стране была создана разветвленная сеть педологических организаций, занявшимся решением целого ряда практических вопросов, в том числе, тестирования и отбора детей в специализированные классы школы. Зародившись на стыке веков за границами Российской империи (в Западной Европе и США), педология как самостоятельная научно-практическая дисциплина фактически прекратила свое существование во всем мире уже к концу Первой мировой войны, но продолжала существование в Советском Союзе как «анти-буржуазный» и «революционный» проект 1920-х годов. Это резкое несоответствие советской и мировой практики было скорректировано административным решением руководящих органов верховной власти в последующем десятилетии, когда педологическая практика стала подвергаться все большей критике уже с самого начала 1930-х годов.

В 1936 году после выхода постановления ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» от 4 июля 1936 года это движение было официально запрещено, то есть лишено финансирования и государственной поддержки. Основной критике в постановлении подверглась практика использования методов формальных тестов в сфере народного образования. В особенности под критику попал низкий профессиональный уровень в применении тестов к задачам оценки умственного развития детей, в результате чего в определенных случаях до четверти всех обследованных школьников оценивались как умственно отсталые и переводились в соответствующие специализированные школы для обучения детей с отставанием в развитии. В результате постановления местные педологические службы по всей стране были закрыты, книги по педологии были изъяты торговой сети и переведены в отделы специального хранения с ограниченным допуском (спецхран), а педологическая литература вошла в «Списки книг, подлежащих изъятию из библиотек и книготорговой сети», издаваемых Главлитом, и оставалась в этих списках до 1987 года.[65] Многие педологические издания того времени сейчас становятся доступными либо в виде переизданий, либо в виде отсканированных оригинальных публикаций, сохранившихся в отделах спецхранов библиотек по всей стране. Также, в соответствии с партийным постановлением, всем педологам рекомендовалось сменить профиль на «педагогов». Косвенным образом от «педологического» постановления пострадала система психотехнических организаций по стране (в связи с использованием метода тестирования) и дефектологических заведений (в связи с переоценкой концепции отставания в развитии, дефектологической практики и методов оценки отклонения от нормы), что отразилось в реорганизации системы психотехнической службы в стране, а также системы специального, дефектологического образования детей с отклонениями в развитии.

История[править | править код]

История как наука также была объектом идеологического вмешательства.

До конца 1920-х годов историки дореволюционной школы продолжали работать относительно свободно. Они могли преподавать и издавать свои труды, признание истинности марксистско-ленинского учения от них не требовалось. В этот же период формировалась советская марксистская историческая школа, лидером которой был историк М. Н. Покровский[66]:26—28.

В 1930 году было создано дело «буржуазных историков». За решёткой оказались известные учёные, в том числе академики Сергей Федорович Платонов, Евгений Викторович Тарле, Матвей Кузьмич Любавский, Николай Петрович Лихачёв и ряд других. Историков обвиняли в великодержавном шовинизме и монархических взглядах[66]:28—29.

М. Н. Покровский, борясь с шовинизмом, впал в противоположную крайность — национальный нигилизм. Вместе со своими учениками он резко осуждал арестованных историков[66]:29—30.

В 1930-е годы политика приобрела определяющее значение для исторической науки в СССР, а конкретные исторические исследования стали сверяться с историческими воззрениями Сталина. Основой взглядов Сталина на историю России было представление об её отсталости, высказанное в 1931 году в речи на I Всесоюзной конференции работников промышленности: «История старой России состояла, между прочим, в том, что её непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость. За отсталость военную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную»[67].

Когда в 1932 году умер Покровский, его похоронили на Красной площади, а в газетах было напечатано сообщение ЦК ВКП(б), в котором его называли «всемирно известным ученым-коммунистом, виднейшим организатором и руководителем нашего теоретического фронта, неустанным пропагандистом идей марксизма-ленинизма». Имя Покровского было присвоено Московскому университету и Московскому историко-архивному институту[66]:29—31.

В 1920-е годы были ликвидированы исторические факультеты университетов, заменённые факультетами общественных наук, где история специализированно не изучалась. Восстановление исторических факультетов, уже на коммунистических принципах, произошло в середине 1930-х годов.

16 мая 1934 года вышло совместное постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б) «О преподавании гражданской истории в школе». Историкам было поручено написать конспекты будущих учебников. К этим конспектам в августе 1934 года были написаны «Замечания товарищей Сталина, Кирова и Жданова». В «Замечаниях» партийных деятелей подвергались критике многие положения, которые авторы конспектов взяли у Покровского. «Замечания» были опубликованы в январе 1936 года, когда вышло новое постановление Совнаркома и ЦК ВКП(б) «О преподавании истории в школе». В этом постановлении осуждалась «школа Покровского»[66]:31—32.

Существенной причиной осуждения М. Н. Покровского было то, что его концепции не соответствовали новой идеологической ситуации. С середины 1930-х годов официальная пропаганда сделала резкий поворот от идеи мировой революции к имперскому представлению о «великом русском народе»[66]:36.

Сталину импонировало самодержавие и наивный монархизм масс с его обожествлением государя. Неслучайно монография вернувшегося из ссылки Е. В. Тарле «Наполеон» понравилась Сталину. Тарле, не скрывавший своего, хотя и небезоговорочного, преклонения перед сильной личностью «императора Французской республики», был прощён и даже стал одним из наиболее влиятельных советских историков[66]:37. В 1937—1939 годах были изданы три его новых исследования. Историк был неоднократно удостоен Сталинской премии[67].

14 ноября 1938 года было опубликовано постановление ЦК ВКП(б) «О постановке партийной пропаганды в связи с выпуском „Краткого курса истории ВКП(б)“», в котором, в частности, говорилось: «В исторической науке до последнего времени антимарксистские извращения и вульгаризаторство были связаны с так называемой „школой“ Покровского…»[66]:32—33. На протяжении примерно двух десятков лет «Краткий курс» оставался основополагающей работой для изучающих новейшую историю России и СССР.

В учебниках, изданных до начала Великой Отечественной войны, честно писали о завоевательной политике царской России. В конце 1930-х годов стали говорить, что завоевание Россией было для народов окраин Российской империи «наименьшим злом». После войны усилилась кампания шовинизма, выражение «наименьшее зло» ушло в прошлое, появилась универсальная формула «добровольное присоединение». Народные движения против царского колониализма стали рассматриваться как антирусские и реакционные. Примером такой перемены в трактовках является оценка борьбы горцев Кавказа под руководством Шамиля. Прежде он изображался бесстрашным героем и лидером освободительной войны. В 1950 году оценка резко изменилась. Азербайджанский ученый Г. Гусейнов, получивший Сталинскую премию за книгу по истории азербайджанской философии, был через несколько месяцев её лишён, поскольку в своей работе положительно писал о Шамиле. Затем в журнале «Большевик» появилась статья первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана М. Д. Багирова, в которой Шамиль назывался агентом Англии и Турции. Началось разоблачение Шамиля и «реакционной сущности мюридизма». Позже, в 1956—1957 годах, в связи с XX съездом КПСС, был поднят вопрос о возвращении к оценке движения Шамиля как национально-освободительного[66]:37—38.

В 1949 году с редакционной статьи в «Правде» под названием «Об одной антипатриотической группе критиков» началась «борьба с космополитизмом». Вскоре «безродных космополитов» и «антипатриотов» начали выискивать и «разоблачать» повсеместно, в частности, на историческом факультете МГУ. Слово «космополит» служило эвфемистической заменой слова «жид». О стиле обвинений свидетельствует текст из журнала «Вопросы истории» за 1949 год: «Историческая наука является одним из участков идеологического фронта, на котором кучка безродных космополитов пыталась вести свою вредную работу, распространяя антипатриотические взгляды при освещении вопросов истории нашей Родины и других стран»[66]:38—40.

После смерти Сталина возможности историков расширились, начались острые дискуссии по ранее запретным темам. Рамки дозволенного стали шире, но сохранялись и при Хрущёве, и при Брежневе. Однако выход за их пределы наказывался не так сурово, как прежде[66]:40.

В 1953—1957 годах главный редактор журнала «Вопросы истории» А. М. Панкратова и её заместитель Э. Н. Бурджалов (А. М. Некрич называет его «мотором журнала»[68]) стремились последовательно проводить линию на десталинизацию советской исторической науки, считали важной задачей журнала пересмотр многих положений «Краткого курса истории ВКП(б)». Журнал организовывал дискуссии по проблемам истории. Партийные органы расценили редакционную политику как излишне радикальную, в постановлении ЦК КПСС от 9 марта 1957 «О журнале "Вопросы истории"» Панкратовой были предъявлены обвинения в либерализме и буржуазном объективизме, фактически она была отстранена от должности главного редактора[69]. Бурджалов был снят с работы[70].

А. М. Некрич по поводу дискуссии о его книге писал: «Когда я думаю о наказании, которое постигло почти всех участников дискуссии, не могу отделаться от мысли, что дело было не только в книге, а в общей тенденции, возникшей в нашей стране вскоре после революции. Партийная установка, нигде публично не высказанная в прямой форме, заключалась в том, чтобы создать новую коллективную память народа, начисто выбросить воспоминания о том, что происходило в действительности, исключить из истории все, что не соответствует или прямо опровергает исторические претензии КПСС»[71].

Согласно М. Альтшулеру, в то время как на Западе первым долгом историка является интеллектуальная и научная честность, в соответствии с которой ему следует стремиться быть по возможности объективным и делать выводы на основании фактов, для советского историка эти цели не обладают безусловной ценностью, поскольку советская историческая наука должна служить целям коммунистического воспитания; кроме того, она опирается на априорное мировоззрение[72].

Только в 1989 году на русском языке была впервые опубликована работа Карла Маркса «Разоблачения дипломатической истории XVIII века»[73]. По словам Ю. Н. Афанасьева, её не публиковали потому, что в ней Маркс «вторгся в святая святых нашей самобытности: заговорил о сомнительной нравственности и неприглядной природе княжеской власти на Руси, высказал своё мнение о причинах возвышения Москвы»[74].

Искусствоведение[править | править код]

В 1933—1934 годах по сфабрикованному ОГПУ делу «Российской национальной партии» были репрессированы несколько десятков учёных. Арестованные по этому делу сотрудники Русского музея, в частности, обвинялись в том, что создавали и сохраняли экспозиции залов, посвящённых русскому искусству дореволюционного периода, которые «тенденциозно подчеркивали мощь и красоту старого дореволюционного строя и величайшие достижения искусства этого строя»[75].

См. также[править | править код]

Примечания[править | править код]

  1. Loren R. Graham, Science and philosophy in the Soviet Union. New York, 1972, https://www.questia.com/PM.qst?a=o&d=8979265
  2. Ахундов М. Д., Баженов Л. Б. У истоков идеологизированной науки // Природа : журнал. — 1989. — Вып. 2. — С. 90-99.
  3. Loren R. Graham (2004) Science in Russia and the Soviet Union. A Short History. Series: Cambridge Studies in the History of Science. Cambridge University Press. ISBN 978-0-521-28789-0
  4. Геннадий Костырченко. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм.
  5. Лихачёв Д. С. Предисловие // Репрессированная наука : Сборник. — Наука, 1991. — С. 5-6.
  6. Pечь А. А. Зализняка на церемонии вручения ему литературной премии Александра Солженицына
  7. «Очистим Россию надолго». К истории высылки интеллигенции в 1922 г. // Отечественные архивы. — № 1. — 2003.
  8. 1 2 См.: Грэхэм Л. Р. Исторический и политический фон / Глава I. Исторический обзор // Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М.: Политиздат, 1991. — 480 с.
  9. 1 2 3 Кожевников А.Б. Игры сталинской демократии и идеологические дискуссии в советской науке: 1947-1952 гг.. — Вопросы истории естествознания и техники, 1997. — № 4. — С. 26-58. — ISSN 0205-9606.
  10. Н. Л. Кременцов. Советская наука на пороге холодной войны: «дело КР».
  11. 1 2 3 4 5 Струнников В.А., Шамин А. Лысенко и лысенковщина: особенности развития отечественной генетики (рус.). Скепсис. Архивировано 19 апреля 2012 года.
    • Струнников В. А., Шамин А. Н. Т. Д. Лысенко и лысенковщина. Разгром советской генетики в 30-40-х гг. // Биология в школе. — 1989. — № 2. — С. 15-20.
    • Струнников В. А., Шамин А. Н. Т. Д. Лысенко и лысенковщина. Трудные годы советской биологии // Биология в школе. — 1989. — № 3. — С. 21-25.
  12. Наука и идеология
  13. На переломе. Философские дискуссии 20-х годов: Философия и мировоззрение / Сост. П. В. Алексеев. — М.: Политиздат, 1990. — С. 14. — 528 с. — 150 000 экз. — ISBN 5-250-00722-8.
  14. Яхот И. Глава 3. Ход дискуссий с «меньшевиствующими идеалистами» // Подавление философии в СССР (20-е — 30-е годы). — N. Y., 1981.
  15. Об Институте
  16. 1 2 3 4 Введение в философию, 2003, Огурцов А. П. Дискуссии 30-х годов, с. 298—300.
  17. Введение в философию, 2003, Огурцов А. П. Дискуссия 1947 года, с. 300—301.
  18. См.: Огурцов A. П. Раздел I. Возникновение философии и её культурно-исторические типы. Часть IV. Современная философия. Синтез культурных традиций. Глава 6. Марксистская философия (XX ВЕК). 3. Марксистско-ленинская философия. Дискуссия 1947 года // Фролов И. Т. и др. Введение в философию: Учеб. пособие для вузов. — 3-е изд., перераб. и доп. — М.: Республика, 2003. — С. 300—301. — 623 с. — 5000 экз. — ISBN 5-250-01868-8.
  19. 1 2 Введение в философию, 2003, Келле В. Ж. Развитие научных и гуманистических оснований отечественной философии в конце 50 — начале 90-х годов, с. 301—308.
  20. «Ленинская диалектика и метафизика позитивизма» (1979) и др. работы
  21. 1 2 Колчинский Э. И. В поисках советского «союза» философии и биологии.
  22. 1 2 3 4 Захаров И. А. 3. Лысенковщина: 1935—1964 // Краткие очерки по истории генетики. — М.: Наука, 2003.
  23. Грэхем Л. Лысенкоизм после 1948 г. Глава IV. Генетика // Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М.: Политиздат, 1991. — 480 с.
  24. 1 2 3 Захаров И. А. 4. Восстановление генетики: 1956—1966 // Краткие очерки по истории генетики. — М.: Наука, 2003.
  25. Грэхем Л. Глава X. Квантовая механика // Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М.: Политиздат, 1991. — 480 с.
  26. По поводу отечественных дискуссий в философии квантовой механики // Послесловие переводчика: Карл Поппер и философия квантовой механики, к книге Карл Раймунд Поппер, «Квантовая теория и раскол в физике», Логос, ISBN 5-88439-101-3.
  27. Оливер Дж. Фрайр. Марксизм и квантовые противоречия: отвечая на вопрос Макса Джаммера Архивировано 14 ноября 2012 года.
  28. Зегеди Питер.Холодная война и интерпретации, в квантовой механике
  29. "Опасно, когда власть вмешивается в науку
  30. Этан Поллок. Сталин и советские войны в науке. — Принстонский университет, 2006.
  31. 1 2 3 4 5 Барсенков А. С., Вдовин А. И. История России. 1917—2007. — М.: Аспект Пресс, 2008. — С. 418
  32. 1 2 3 Барсенков А. С., Вдовин А. И. История России. 1917—2007 — М.: Аспект Пресс, 2008. — С. 417
  33. Д. А. Черняховский «Заметки врача» // Независимый психиатрический журнал
  34. А.С. Сонин Печальный юбилей одной кампании (рус.) // Вестник РАН. — 1991. — Т. 61, № 8. — С. 96-107.
  35. 1 2 Лорен Грэхэм. Глава IX. Химия // Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М.: Политиздат, 1991. — 480 с.
  36. Симон Шноль. Атака на химию. Архивировано 19 апреля 2012 года.
  37. I. Moyer Hunsberger (1954). «Theoretical chemistry in Russia». J. Chem. Educ. 31 (10): 504 - 514. DOI:10.1021/ed031p504.
  38. Смирнов В. А. Астрономия на крутых поворотах XX века. — Дубна: Феникс, 1997
  39. Астрономия под гнётом репрессий
  40. Жирков Г. В. Цензор цензоров // История цензуры в России XIX—XX вв. Учебное пособие. — М.: Аспект пресс, 2001. — 358 с. — ISBN 5-7567-0145-1.
  41. Алексеев А. Замечание об истории социологии «с человеческим лицом» // Телескоп : журнал. — СПб, 2008. — № 3.
  42. 1 2 Алпатов В. М. История одного мифа. Марр и марризм. М., 1991
  43. Монтефиоре. с. 638, Феникс, Издание в мягкой обложке
  44. Алпатов В. М. Бахтин, Волошинов и лингвистика. М., 2005.
  45. Переверзев, Валерьян Фёдорович // Русские писатели. 1800—1917, т. 4, М. 1999
  46. Тименчик Р. Д. Ахматова в шестидесятые годы. Торонто, 2006
  47. А. С. Пушкин. Сочинения / под ред. Дэвида Бетеа. Т. 1. М., 2007
  48. Киселёва Л. «Кафедра принадлежит истории культуры». Кафедра русской литературы Тартуского университета. Проверено 31 марта 2009. Архивировано 19 августа 2011 года.
  49. 1 2 3 Элизабетр Анн Вайнберг, Развитие социологии в Советском Союзе, Тэйлор & Френсис, 1974, ISBN 0-7100-7876-5, Google Print, стр. 8-9
  50. Элизабет Анн Вайнберг, Развитие социологии в Советском Союзе, стр. 11
  51. 1 2 Руководитель Центра демографии и экологии человека Анатолий Вишневский
  52. Демоскоп-Weekly, № 275—276 5-18.02.2007
  53. А. Г. ВОЛКОВ Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда
  54. Кваша А. Цена побед / А. Кваша // СССР: демографический диагноз / сост. В. И. Мукомель. М.: Прогресс, 1990. С. 241—251
  55. Перепись населения 1937 года: вымыслы и правда
  56. Microform Collection: The all-union population census, [1937 and] 1939
  57. 1 2 Время большой лжи
  58. Алан Смит, Россия и мировая экономика: проблемы интеграции, Routledge, 1993, ISBN 0-415-08924-7, Google Print, стр.34-35
  59. Николас Эберштадт и Дэниэл Мойнихэн, Тирания чисел: Искажай и властвуй, Американский институт предпринимательства, 1995, ISBN 0-8447-3764-X, Google Print, стр.138-140
  60. Конквест, Роберт Размышления об опустошенном веке (2000) ISBN 0-393-04818-7, стр. 101
  61. Эдвард А. Хьюитт, Реформирование советской экономики: Эффективность против равенства, Brookings Institution Press, 1988, ISBN 0-8157-3603-7, Google Print, p.7
  62. Николай Михайлович Дронин, Эдвард Г. Беллинджер, Зависимость климата и продовольственная проблема в России, 1900—1990, Central European University Press, 2005, ISBN 963-7326-10-3, Google Print, стр.15-16
  63. 1 2 3 4 Дэвид, С. Зальцбург, Как статистика перевернула науку в XX веке, Owl Books, 2001, ISBN 0-8050-7134-2, Google Print, стр.147-149
  64. Блюм А. В. Советская цензура эпохи большого террора // Индекс/Досье на цензуру : журнал. — 1997. — № 2. — ISSN 18133541.
  65. 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 Кобрин В. Б. Под прессом идеологии // Известия АН СССР. — 1990. — № 12. — С. 25—40.
  66. 1 2 Балашов В. А., Юрчёнков В. А. Глава 3. Отечественная наука в 30-е гг. // Историография отечественной истории (1917 — начало 90-х гг.). — Саранск: Изд-во Мордовского университета, 1994.
  67. Некрич А. М. Отрешись от страха. Воспоминания историка. London: OPI. 1979. — С. 143.
  68. Панкратова // Большая российская энциклопедия : [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов. — М. : Большая российская энциклопедия, 2004—2017.
  69. Щагин Э. М. Э. Н. Бурджалов: его вклад в историческую науку и образование
  70. Некрич А. М. Отрешись от страха // Нева : журнал. — М., 1995. — № 6.
  71. Альтшулер М. Борьба евреев с нацизмом и участие евреев в боевых действиях в СССР: советская и западная историография. [Доклад, сделанный в 1983 г.] // Даниил Романовский, Давид Зильберкланг Яд ва-Шем: исследования : сборник. — Иерусалим: Яд ва-Шем, 2010. — Т. 2. — С. 225-244. — ISSN 1565-9941.
  72. См.: Маркс К. Разоблачения дипломатической истории XVIII века
  73. Юрий Афанасьев: Я хотел бы увидеть Россию расколдованной // Новая газета. — М., 27 мая 2009.
  74. Дело «Российской национальной партии» («Дело славистов»)

Литература[править | править код]

  • Трагические судьбы: репрессированные учёные Академии наук СССР : Сб. ст. / [Сост., авт. предисл. И. Г. Арефьева] Рос. АН, Отд-ние истории, Арх. РАН. — М.: Наука, 1995. 251с.
  • Репрессированная наука. Сб. статей / под общей ред. проф. М. Г. Ярошевского. Л.: Наука, 1991, 558 с.
  • Фролов И. Т. и др. Раздел I. Возникновение философии и её культурно-исторические типы. Часть IV. Современная философия. Синтез культурных традиций. Глава 6. Марксистская философия (XX век). 3. Марксистско-ленинская философия // Введение в философию: Учеб. пособие для вузов. — 3-е изд., перераб. и доп. — М.: Республика, 2003. — 623 с. — 5000 экз. — ISBN 5-250-01868-8..

Ссылки[править | править код]