Шахтинское дело

Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Перейти к: навигация, поиск
Доставка в суд обвиняемых по «Шахтинскому делу»

«Ша́хтинское дело» (официально «Дело об экономической контрреволюции в Донбассе») — инсценированный судебно-политический процесс, проходивший с 18 мая по 6 июля 1928 года в московском Доме Союзов. В рамках процесса группа из 53-х руководителей и специалистов угольной промышленности СССР — входившая в ВСНХ, трест «Донуголь» и в управляющие органы ряда шахт Донбасса — обвинялась во вредительстве и саботаже, а также — в создании подпольной контрреволюционной организации, связанной с зарубежными антисоветскими центрами. Первые аресты отдельных участников произошли в июне-июле 1927 года; в марте 1928, после того как Политбюро ЦК приняло версию о «заговоре», дело стало политическим. Итоговые обвинения, за отсутствием улик, строились на компрометирующих показаниях и самооговорах. В связи с арестом ряда граждан Германии, дело стало причиной серьезного дипломатического кризиса. «Шахтинский процесс» над группой представителей дореволюционной («буржуазной») интеллигенции стал знаковым событием в истории СССР, обозначив переход от НЭПа к «социалистическому наступлению» в экономике.

В 2000 году Генеральной прокуратуры РФ все осуждённые были реабилитированы за отсутствием состава преступления.

Исторический контекст[править | править вики-текст]

В конце 1927 года в советской экономической политике наметилось значительное изменение: в октябре Бухарин призывал к усиленному наступлению на капиталистические элементы в советской деревне — на «кулака»; в декабре Пятнадцатый съезд одобрил данное предложение, хотя и уточнил, что новые меры, в частности, коллективизация, будут иметь постепенный характер. Но в том же году возникла проблема со сбором зерна: если весной и летом 1927 года фактический сбор даже несколько опережал плановый, то к концу года ситуация заметно ухудшилась (в ноябре и декабре сбор составлял менее половины от объема прошлого года). Руководство партии оказалось встревожено как перспективой нехватки продовольствия, так и общим нарушением экономических планов: часть руководителей, во главе со Сталиным, обвинило в создании кризиса кулаков. В партии возникла дискуссия по поводу необходимости дополнительных мер для борьбы с «классовыми врагами»: кулаками в деревне и «буржуазными» специалистами в промышленности[1][2].

« Таким образом, выводы тов. СТАЛИНА в его докладе на Пленуме ЦК в отношении новых форм работы контр-революции и подготовки интервенции, получают фактическое подтверждение в материалах этого дела.
из докладной записки председателя ГПУ Украины В. А. Балицкого Г. Г. Ягоде, 25 апреля 1928 года[3]
»

Истоки дела. Следствие[править | править вики-текст]

По мнению профессора Красильникова в действиях чекистов по «расследованию» «Шахтинского дела» прослеживались три основные стадии: (1) шахтинский «дополитический»[4] этап (с июнь по октябрь 1927 года), в рамках которого основные следственные мероприятия осуществлялись сотрудниками Шахтинско-Донецкого оперативного сектора ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю лишь при некотором участии ростовских чекистов; (2) ростовский этап (с октября 1927 по февраль 1928); и (3) ростовско-украинский этап (с марта по апрель 1928), в рамках которого к следствию подключились — а затем и стали доминировать — украинские и ряд московских чекистов[5].

Шахтинский этап[править | править вики-текст]

Первые аресты нескольких инженеров, техников и управленцев Донецко-Грушевского рудоуправления «Донугля» произошли в июне-июле 1927 года: только трое из арестованных в дальнейшем оказались среди подсудимых; остальные были репрессированы Коллегией ОГПУ. Следующая серия арестов (5 человек) состоялась в период с 9 по 11 ноября 1927 года; еще один арест произошел 3 декабря. В новом, 1928, году еще пятеро были арестованы в двухмесячный период с января по февраль. В итоге к началу марта 1928 года — к моменту информирования о раскрытии «заговора» членов Политбюро ЦК ВКП(б) — под арестом находилось около четверти из будущих подсудимых; дополнительные обвиняемые «добирались» в рамках последующих «форсированных» следственных мероприятий. С 3 по 10 марта харьковскими чекистами были задержаны 19 человек, а затем — в течение месяца — были взяты под стражу еще два десятка человек; последние ордеры на арест были датированы 15 апреля 1928 года[6].

Красильников, называя начальную фаза следствия «затяжной и вялотекущей», полагал, что причиной тому была невозможность выстроить доказательную базу, способную превратить «факты проявления халатности и небрежности в обвинения во вредительстве и шпионаже». Так первому «шахтинцу» — технику В. И. Беленко, заведовавшему «проходкой» им. Красина Донецко-Грушевского рудоуправления (ДГРУ) треста «Донуголь» — 15 апреля 1927 годы были предъявлены обвинения по статье 108 Уголовного Кодекса РСФСР, предусматривавшей наказание «за небрежное и халатное отношение к своим обязанностям»: причиной начала следствия стала гибель шахтера в забое. В начале мая Беленко был отпущен под подписку о невыезде, под поручительство профсоюзной организации; при этом он был снят со своей должности и переведен техником на другую шахту. После этого в Шахтинский отдел ОГПУ поступило сразу несколько заявлений от местных рабочих[7], в которых они указывали на «многочисленные нарушения», допущенные Беленко в работе: на одно заявление от 23 июля начальник окружного отдела ОГПУ Финаков наложил резолюцию о создании технико-экспертной комиссии для проверки фактов, а также — об открытии в отношении Беленко нового дела, которое должно было быть «увязано» с делом № 267 в отношении нескольких других инженеров и техников ДГРУ, арестованных в июне по статье 58-й (пункт 7, «экономическая контрреволюция»)[8].

Краевой этап[править | править вики-текст]

9 сентября 1927 года следствие по делу против 13 человек перешло в ведение Экономического отдела ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю: на начальном этапе в качестве ключевых фигур чекисты рассматривали заведующих шахтами Н. А. Гавришенко и Беленко. В тот период в деле появились несколько заявлений от рабочих, сообщавших о недоплате и обвинявших Беленко во враждебном отношении к советской власти. Летом 1927 года к местным чекистам в из города Шахты прибыли их ростовские коллеги: Е. П. Еленевич, Борисевича-Луцик и М. Д. Яхонтов — что позволило ускорить ход дела. Арестованным стали организовывать очные ставки с бывшими сотрудниками и агентами «белогвардеской» контрразведки, которые давали «стереотипные» показания о причастности арестованных к репрессиям в отношении рабочих. Красильников полагал, что давление на арестованных оказывалось по трем направления: (1) «саботаж и вредительство на производстве», (2) ненормальные взаимоотношения с пролетариями (обсчеты, грубость, рукоприкладство, и так далее) и (3) активно прорабатывалась «антирабочая и антиреволюционная деятельность» подозреваемых в период революций и Гражданской войны[9][10].

Постепенно изменилось и поведении самих арестованных: в конце августа 1927 года Беленко и Гавришенко, практически одновременно, изменили свою прежнюю линию поведения — они начали давать показания о наличии в ДГРУ целой группы управленцев и техников, настроенных антисоветски. 24 августа 1927 года Беленко сообщил следователям, что[11]:

« Группа, родственно связанная между собой, а также связанная между собой деловыми дореволюционными связями во главе с Емельяном Колодубом, в прошлом известным шахтовладельцем. »

В тот же день Беленко впервые озвучил и конкретные обвинения, заключавшиеся в сокрытии данных о богатых угольных месторождениях, разведанных еще до 1917 года и, одновременно, в разработке бесперспективных угольных пластов. Гавришенко в своих показаниях «солидаризировался» с коллегой. Красильников считал неизбежным, что после подобных признаний технико-экспертные комиссии начали давать «нужные чекистам заключения»[12].

Следующий «сюжет» дела состоял в выявлении причин сбоев и аварий на производстве. Он рассматривался сразу в двух аспектах: (1) конкретные (единичные) акты «вредительства» и (2) выявление причин, по которым насыщение местного производства новой техникой (зачастую, иностранного производства) не давало «ожидаемых» результатов. В совокупности это создавало перспективы для выхода следствия на новый уровень: «заговорщики» были обнаружены на более высоких уровнях управления — в правлении харьковского треста «Донуголь» и среди иностранных специалистов[12].

Во второй половине января 1928 года в ходе следствия произошел «принципиальный перелом»: через полтора месяца после ареста начал давать «признательные» показания инженер А. Б. Башкин, длительное время работавший в ДГРУ. Красильников считал, что Башкин представлял «особый интерес» для следствия, поскольку имел брата, проживавшего в Берлине, с которым состоял в переписке и получал от которого получал посылки. 21 января — ознакомившись с предъявленными ему обвинениями сразу по нескольким пунктам 58-и статьи, включая и «шпионский»[k 1] — Башкин написал[14]:

« Взвесив и хорошо обдумав всю свою прошлую деятельность, я пришел к такому выводу, что[,] не будучи идейным противником Советской власти, что вследствие своей слабохарактерности и вхождению в круг знакомых и приятелей, занимавшихся преступной деятельностью, направленной против Советской власти[,] я решил раскаяться в своей прошлой деятельности и стать искренним другом Советской власти, для чего хочу и буду помогать раскрывать существующие заговоры и лиц, принимавших в них участие. <…> Быстрое развитие каменноугольной промышленности и укрепление ея с большими достижениями срывались врагами и буржуазией, диктовавшей свою борьбу и методы ведения ея через приезжавших внутрь страны иностранцев и организованных в центре Управления Донугля лиц, принимавших эти задания и передававших их дальше, через главных инженеров или путем выезда выезжавших на места, то есть в Рудоуправления[,] иностранцев. »

После этого, с 21 января по 23 марта 1928 года, следователи допросили Башкина 48 раз — больше, чем кого-либо из других арестованных; протоколы его допросов заняли около 280 машинописных страниц. В результате, на признаниях Башкина ростовские чекисты составили свои первые обзоры по «Шахтинскому делу», направленные ими в центральный аппарат ОГПУ. Кроме того, данные показания послужили толчком для аналогичных признаний целого ряда других арестованных. В частности, Н. А. Гавришенко после ознакомления с признаниями Башкина также решил дать признательные показания, однако у него вскоре произошел «психологический слом» и он начал давать «ложные и противоречивые» показания. 30 января Гавришенко выбросился из окна четвертого этажа[15] — следователь К. И. Зонов, «благодаря чрезвычайно умелому допросу» ответственный за основные показания Гавришенко, «имевшие решающее значение в деле» был представлен к боевому ордену (представление было отклонено Президиумом ЦИК)[16].

Далеким от уравновешенного было в тот период и состояние самого Башкина: директор клиники нервных заболеваний, профессор П. И. Эмдин 11 марта дал заключение, что «гражданин Башкин в настоящее время страдает общим неврозом, пограничным с реактивным состоянием»; медик предложил поместить подозреваемого в клинику, добавив, что знал в течение двух лет знал больного «как психостеника». В результате Башкин около недели провел в специализированной клинике, после чего он был возвращен обратно в тюрьму для проведения трех завершающих допросов. Красильников полагал, что психологическое состояние основных источников информации привело к тому, что обзоры ростовских чекистов не сразу убедили ряд высокопоставленных начальников в том, что деяния шахтинских инженеров действительно следовало квалифицировать как «экономическую контрреволюцию»[17]:

« Ворошилов: Миша! Скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытом суде в шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ? Томский: По шахтинскому и вообще по угольному делу такой опасности нет, ибо картина ясная. Главные персонажи в сознании[18]. »

Республиканский этап[править | править вики-текст]

После того как Политбюро приняло версию «заговора», в регионе началась полоса массовых арестов. Группа следователей под руководством И. М. Блата, начальника экономического управления ГПУ УССР, развернула интенсивные действия в отношении арестованных инженеров и управленцев, что вывело дело на требуемый Москвой уровень: из собранных материалов следовало наличие подпольной организации, разветвленной и связанной с зарубежьем. Украинские чекисты получили признательные показания от целого ряда арестованных руководителей «Донуголя»: в частности, от Ю. Н. Матова и Д. М. Сущевского, работавших в Управлении нового строительства треста. Преимущественно на основании показаний Матова (рукописный подлинник протокола одного из его допросов занял 53 листа с оборотами[19]) и Сущевского республиканское ГПУ подготовило к 1 апреля шестидесятистраничный обзор, озаглавленный «Экономическая контр-революция в Донбассе. Следственное дело „Донуголь“». 11 апреля Политбюро приняло решение объединить следственное дело «Донугля» с «Шахтинским». 24 апреля появился девяностопятистраничный доклад «Экономическая контр-революция в Донбассе», имевший двадцать три раздела — в нем была «предвосхищена» схема обвинительного заключения[20].

Несмотря на значительные масштабы следственных мероприятий, включавших аресты сотен человек и сопровождавшихся изъятием всех возможных вещей (а также — личных и служебных документов), ни в одном из доступных на 2011 год трех сотен архивно-следственных дел не было обнаружено ни одного вещественного доказательства, способных подтвердить многолетнюю деятельность разветвленной «подпольной организации» и ее тайных контактов с заграницей. Итоговые обвинения строились на компрометирующих[19] показаниях и самооговорах, добытых в ходе допросов. Красильников полагал, что на «сценарный характер» следствия указывал и тот факт, что «развернутых» показаний о структуре «организации» не существовало до 1 апреля — до тех пор, пока структурная схема подобной организации не была «разработана и представлена» украинскими чекистами[21].

Помимо самооговоров обвиняемых — «неразрывно связанных с оговорами других» — следователи также активно использовали и очные ставки. В частности, 22 апреля 1928 года — во время очной ставки между Ю. Н. Матовым и А. Я. Юсевичем — Матов заявил, что он лично привлек Юсевича в 1925 году к работе в «организации». В ответ на вопрос, подтверждает ли Юсевич показания Матова: «В течение тридцати семи минут обвиняемый Юсевич колебался между ответом да или нет. Наконец[,] он заявил, что подтверждает показания инж[енера] Матова и заявляет, что желает искренне раскаяться»[22].

Итоги следствия[править | править вики-текст]

В итоге дознание велось группой следователей ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю и ГПУ УССР, в частности В. И. Антоновичем, Л. С. Арровым-Тандетницким, Е. А. Евгеньевым-Шептицким, Е. П. Еленевичем, Ю. Л. Зверевым, А. Б. Инсаровым, А. Б. Розановым, З. М. Ушаковым, П. Е. Финаковым, М. Д. Яхонтовым[23], Курским, Федотовым, которые выполняли поручение, целью которого было получить «чистосердечные признания», придать делу характер общегосударственного[24][25]. Предварительное следствие вёл следователь по важнейшим делам при прокуроре РСФСР Э. Э. Левентон[26].

Красильников считал, что само предварительное следствие по «Шахтинскому делу» показало «невысокий» уровень работы органов ОГПУ, перед которыми встала задача доказать наличие несуществующей заговорщицкой организации. Кроме того, в деле проявилась и недостаточная компетентность самих чекистов, входивших в экономические подразделения: поскольку в течение нескольких месяцев следственный аппарат не мог «сломать» ряд арестованных руководителей шахт, «закаленных в хозяйственных конфликтах» и «уверенно опровергавших обвинения», следствие не укладывалось в нормативами сроки и неоднократно продлевалось. Особенно «скандальными» оказались действия чекистов в отношении арестованных немецких специалистов[27].

Международный аспект дела[править | править вики-текст]

Кризис в советско-германских отношениях[править | править вики-текст]

Шахтинское дело стало причиной одного из самых серьезных дипломатических кризисов в системе взаимоотношений Советской России и Германии за период с 1922 по 1933 год. Начало кризису было положено 6 марта 1928 года, когда в 23:00 народный комиссар СССР по иностранным делам Г. В. Чичерин принял у себя в кабинете посла Германии У. Брокдорфа-Ранцау, которого нарком лично попросил прийти (что Красильников считал нехарактерным для Чичерина). После нескольких общих вступительных слов советский нарком сообщил, что «им обоим предстоит серьезная работа», направленная на то, «чтобы воспрепятствовать тому негативному влиянию на немецко-русские отношения, которые может оказать одно непосредственно предстоящее печальное событие». На просьбу немецкого посла выражаться более конкретно Чичерин заявил, что в СССР вскоре состоится большой судебный процесс, на котором «преимущественно будут фигурировать поляки», но также и граждане Германии. Он также сообщил и фамилии будущих подсудимых: Гольдштейн, Отто, Мейер и Вегнер — все они, по версии Чиченина, являлись сотрудниками кампании АЕГ, работавшими в регионе[28].

Советский нарком также сделал два дополнительных заявления: согласно первому из них, в деле ни в коем случае не будут фигурировать немецкие официальные учреждения и фирмы; согласно второму — было обещано открытое и справедливое судебное разбирательство, исключающее тайное расследование и осуждение обвиняемых во внесудебном порядке. В ответ Брокдорф-Ранцау заявил, что германская сторона «со всей настойчивостью и со всеми имеющимися […] средствами» придет на помощь свои гражданам[29].

Дело существенно отличалось от предыдущих скандалов с «германскими шпионами» в СССР — так полпред в Германии H. Н. Крестинский в письме Чичерину от 12 марта писал, что[30]:

« ...арест инженеров и монтеров, посланных для установки заказанного в Германии оборудования, является гораздо более заметным фактом, чем аресты немецких студентов, никому в Германии не известных и поехавших с неизвестной целью, и даже аресты так называемых консульских агентов в Закавказье. Из-за студентов шумела печать, но никто, в сущности, кроме близких к этим студентам людей, не был серьезно заинтересован в них. Так наз[ываемые] консульские агенты были люди, исконно жившие в СССР и мало кому в Германии известные. […] Другое дело арест инженеров, служащих большого концерна. Это непосредственный удар по промышленникам. Это вызовет взрыв негодования среди широких промышленных кругов […] Помните, что германская тяжелая индустрия являлась до сих пор главной опорой советофильских настроений в Германии. »

Шляпа и плащ как сигналы к саботажу[править | править вики-текст]

В то же время линия ОГПУ предполагала криминализацию контактов с заграницей. Но, поскольку никаких улик (инструкций, шифровок, специального оборудования и тому подобного) следствием обнаружено не было, а отдельные документы и письма, которые приобщались к делу не содержали никаких следов деятельности «организации», одному из сотрудников ОГПУ «пришла идея» выставить в качестве улик вещи, которые передавались немцами гражданам СССР от родственников: а именно — шляпу и плащ-макинтош, полученные Башкиным. С «помощью» следователя Майхина, арестованный Мейер «вспомнил», что в посылке была мягкая мужская шляпа, а также то, что посылку он отправил в Москву — на имя некой Спектор (сестры жены брата Башкина, урожденной М. И. Поляковой). Кроме того, в декабре 1927 года инженер Отто привез Башкину еще одну посылку от брата: в ней находился дешевый мужской плащ-дождевик. Следствие пришло к выводу, что дождевик являлся сигналом шахтинским заговорщикам на совершение крупного акта саботажа, а фетровая шляпа — приказом на проведение более мелкой диверсии. Самому Башкину на значение переданных братом вещей «открыл глаза» следователь и монтер Г. Вегнер, который якобы передал Башкину 750 рублей «за услуги». Красильников полагал подобную историю «достойной третьесортного детектива»[31][32].

Внимание следователей привлек и инженер Эрнст Отто, являвшийся членом немецкой организации «Штальхельм» («Стальной шлем») и прямо заявлявший на допросах о своих симпатиях к национал-социализму — резко осуждая при этом немецких коммунистов. Следствием были предприняты попытки разработать версию «пятой колонны»: связать Отто с немецкими колонистами, проживавшими в СССР. Но 4 мая 1928 года Отто заявил, что он не является членом Союза заграничных немцев «Бунд дер Аусланддейчен», и опроверг получение каких-либо поручений, связанных с поездками в «германские колонии на Украине»[33].

«Потерянный арестованный»[править | править вики-текст]

9 марта 1928 года Чичерин вторично принял у себя посла Брокдорф-Ранцау, сообщив теперь уже о шести, а не четырех, арестованных немцах: «по той справке, которую для этой цели прислал мне тов[арищ] Ягода». В новом списке появились две дополнительные фамилии: «Костер — акционер фирмы „Кнаппе“» и «Байштыбер — сотрудник фирмы „Кнаппе“». Арестованный акционер Кестер (в советских документах его фамилию писали как «Костер») стал причиной скандала, так как директор фирмы «Кнапп» Кестер в момент ареста немецких инженеров находился за границей и никогда по «Шахтинскому делу» не задерживался[29].

16 марта, в беседе с сотрудником наркомата иностранных дел И. Л. Лоренцем, секретарь немецкого посольства Гай задал вопрос: кто же является шестым арестованным? После сверки списков стороны выяснили, что в немецком списке отсутствует Кестер. Двумя днями позже, получив информацию об освобождении Гольдштейна и Вегнера, немецкий посол потребовал предоставления сведений о судьбе остальных четырех арестованных и, одновременно, немецкая сторона заявила, что фирма «Кнапп» не имеет в СССР инженера по фамилии Кестер. При этом, в справке ОГПУ Кестеру инкриминировались «совершенно точно охарактеризованные проступки» и приводилась сумма истраченных им на шпионаж денег (200 тысяч советских рублей). По мнению Чичерина, СССР попал «в глупейшее положение»; Ранцау сообщил Чичерину[34]:

« что если мы приписываем совершенно точные преступления лицу, которое оказывается несуществующим, то какова же ценность всей нашей информации и всех наших обвинений »

Чичерин «на ходу» изменил версию, назвав Кестера русским немцем, после чего «на заседании комиссии т[оварища] Рыкова» данную версию подтвердил председатель ОГПУ Менжинский. Но история с «потерянным арестованным» на этом не закончилась — 27 марта теперь уже министр иностранных дел Германии констатировал[35]:

« То обстоятельство, […] что в отношении личности якобы германского подданного Кестера длительное время царила полная неясность, показывает, что советско-русские судебные органы действовали с безответственным легкомыслием. »

Красильников с соавторами полагал, что чекистская халатность дискредитировала в глазах мирового сообщества как обвинения по делу, так и советских дипломатов — выставив последних марионетками тайной полиции. В своем «завещании» потенциальному преемнику — Куйбышеву — Чичерин в 1930 году писал[36]:

« Следующий „внутренний враг“, понятно — ГПУ. При т[оварище] Дзержинском было лучше, но позднее руководители ГПУ были тем невыносимы, что были неискренни, лукавили, вечно пытались соврать, надуть нас, нарушить обещания, скрыть факты. […] ГПУ обращается с НКИД как с классовым врагом […] Ни одна полиция в мире не базировала бы дела на таких никчемных основах. »

В то же время международный аспект «Шахтинского дела» получил оценку и политического руководства СССР: 2 марта 1928 годов Сталин и Молотов написали членам Политбюро, что «дело может принять интереснейший оборот, если организовать известное судебное разбирательство к моменту выборов в Германии»[37].

Предварительное следствие прокуратуры[править | править вики-текст]

Следствие прокуратуры во главе со следователем по важнейшим делам при прокуроре РСФСР Э. Э. Левентоном[38], ставшим впоследствии доцентом Московского юридического института, лишь придало действиям спецслужб характер юридической легитимности и не добавило чего-либо принципиально нового к имевшейся «доказательной базе» — в текст итогового обвинительного заключения были включены только отдельные (незначительные) фрагменты из ряда очных ставок между фигурантами дела[39].

Суд[править | править вики-текст]

Всего по делу было арестовано несколько сотен человек: одна часть арестованных была освобождена, другая (82 человек) — осуждена во внесудебном порядке Коллегией ОГПУ; на судебный процесс по делу «Об экономической контрреволюции в Донбассе» было выведено 53 человека[23].

Защитники на «Шахтинском процессе» знакомятся с документами обвинения. Май 1928 г.

Судебные заседания, проходившие в колонном зале Дома Союзов, начались 18 мая 1928 года и продолжались 41 день. В число судей входил В. П. Антонов-Саратовский. Кроме государственных обвинителей (Крыленко и Рогинский) в заседаниях принимали участие 4 общественных обвинителя[23]. Обвиняемых защищали 15 адвокатов, членов московской губернской коллегии защитников: А. Э. Вормс, Л. Ф. Добрынин, А. М. Долматовский, Н. В. Коммодов, В. Ю. Короленко, Э. А. Левенберг, Владимир Николаевич Малянтович (брат Павла Малянтовича[40]), Л. А. Меранвиль, С. П. Ордынский, М. А. Оцеп, И. Н. Плятт, Л. Г. Пятецкий-Шапиро, Л. И. Розенблюм, А. М. Рязанский, Смирнов[23]. Двух оправданных германских поданных защищал А. Э. Вормс. На суде присутствовали многочисленные журналисты и зрители. 23 из 53 обвиняемых отказались признать себя виновными, 10 признали свою вину лишь частично[24].

Решением суда 11 человек были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. Инженеры Н. Н. Горлецкий, Н. А. Бояринов, Н. К. Кржижановский, А. Я. Юсевич и служащий С. 3. Будный были расстреляны 9 июля 1928 года[41]. Для шести остальных (Н. Н. Березовский, С. П. Братановский, А. И. Казаринов[k 2], Ю. Н. Матов, Г. А. Шадлун и Н. П. Бояршинов) расстрел был заменён 10 годами. Четверо обвиняемых (в том числе двое германских граждан) были оправданы и четверо (в том числе один гражданин Германии) приговорены к условным срокам наказания. Остальные — к лишению свободы сроком от 1 до 10 лет с поражением в правах на срок от 3 до 5 лет.

Материалы дела[править | править вики-текст]

Согласно материалам обвинительного заключения, разоблаченная советскими рабочими и органами ОГПУ в начале 1928 года организация вредителей, состоящая из инженеров и техников, работавших до революции в угольной промышленности (Матов, Калганов, Березовский и др.), бывших шахтовладельцев и акционеров (Самойлов, Колодуб и др.), меньшевиков: инженер Калнин, техник Васильев[42]:

1. Охватывала собой не только наиболее крупные рудоуправления Донбасса и руководящий центр Донугля, но имела своих сторонников и активных членов среди высшего руководящего технического персонала каменноугольной промышленности в Москве.
2. Была связана с такими же организациями в других отраслях промышленности.
3. Одновременно была связана… с органами и деятелями иностранных держав, не имеющими никакого отношения к каменноугольной промышленности, как таковой.
4. Ставила своей задачей не только экономическое вредительство, но и прямое оказание помощи неприятелю в момент грядущей подготовляемой капиталистическим миром интервенции.

Согласно материалам следствия, указание на необходимость начала вредительских действий было отдано служащим бывшими владельцами на совещании владельцев и инженеров в Ростове-на-Дону в 1920 году во время съезда совета горнопромышленников, который происходил после освобождения Донбасса частями Красной Армии. До 1924 года инженеры выполняют указания в индивидуальном порядке, с 1922 пытаются восстановить связь с организаторами вредительства, используя личную переписку. С 1922 года на рудниках формируются вредительские организации, которые получают деньги от бывших собственников для «за сохранение в порядке отобранных у них шахт, за переоборудование и улучшение их и, наконец, за сокрытие от соввласти наиболее ценных месторождений с тем, чтобы наиболее важные подземные богатства к моменту падения Советской власти могли быть возвращены хозяевам нетронутыми и неистощенными». На финансирование вредительской деятельности зарубежной разведкой и контрреволюцией было выделено до 700 тысяч рублей. При этом, технический персонал шахт и рудников свои вредительские действия отрицал, объясняя их «неполадками»[42].

Версия Евдокимова (1937)[править | править вики-текст]

Расследование было организовано по предложению полномочного представителя ОГПУ в Северном Кавказе Е. Г. Евдокимова и начальника экономического отдела Северо-Кавказского управления ОГПУ К. И. Зонова, дело было подготовленно ОГПУ, а затем передано в Специальное присутствие Верховного суда под председательством Вышинского. Е. Г. Евдокимов заявил, что аварии, происходящие на шахтах треста «Донуголь», являются непосредственным результатом антисоветской деятельности нелегальной контрреволюционной вредительской организации, состоящей из дореволюционных технических специалистов[24].

Позднее, на февральско-мартовском пленуме ВКП(б) в 1937 году Е. Г. Евдокимов рассказывал, с чего началось и как проводилось Шахтинское дело — он также сообщил и о лично роли Сталина в деле[k 3].

Список обвиняемых[править | править вики-текст]

Горные инженеры[править | править вики-текст]

П. И. Антонов, А. Б. Башкин, Н. Н. Березовский, Н. А. Бояринов, С. П. Братановский, А. К. Валиковский, В. В. Владимирский, Н. Н. Горлецкий, А. В. Деттер, С. Г. Именитов, А. И. Казаринов, П. Э. Калнин, Н. К. Кржижановский, Л. Б. Кузьма, В. В. Люри, Ю. Н. Матов, Л. Н. Мешков, И. И. Некрасов, М. А. Овчарек, В. К. Одров, Э. Э. Отто (гражданин Германии), В. Ф. Петров, Г. П. Потемкин, Л. Г. Рабинович, В. С. Ржепецкий, Н. И. Скорутто, В. О. Соколов, И. К. Стояновский, Д. М. Сущевский, С. Е. Чернокнижников, Н. А. Чинакал, Г. А. Шадлун, В. Э. Штельбринк, А. Я. Элиадзе, А. Я. Юсевич.

В апреле 1928 арестованы дополнительно П. И. Пальчинский (член президиума Всероссийской ассоциации инженеров, расстрелян в мае 1929) и И. И. Федорович[24].

Горные техники, механики, технические специалисты[править | править вики-текст]

С. А. Бабенко, В. И. Бадштибер (гражданин Германии), В. И. Беленко, Н. П. Бояршинов, С. 3. Будный, Ф. Т. Васильев, И. Г. Горлов, Н. Е. Калганов, С. Л. Касаткин ,А. К. Колодуб, Е. К. Колодуб, В. М. Кувалдин, М. К. Майер (гражданин Германии), В. Н. Нашивочников, А. Е. Некрасов, М. Е. Никишин, В. Н. Самойлов, П. И. Семенченко, П. М. Файгерман[24]

Оценки и влияние[править | править вики-текст]

Шахтинское дело не стало единственным актом выявления и наказания «экономических контрреволюционеров — вредителей». Процесс получил большой резонанс и «показал» так называемых «специалистов — вредителей», организовавших «третий этап подрывной работы международной буржуазии против СССР». Поэт В. Маяковский опубликовал стихотворение «Вредитель». О необходимости борьбы с контрреволюцией среди техников и специалистов заявляется на съездах партии, к активной борьбе по выявлению призывает И. В. Сталин[42][43]:

« …Нельзя считать случайностью так называемое шахтинское дело. «Шахтинцы» сидят теперь во всех отраслях нашей промышленности. Многие из них выловлены, но далеко ещё не все выловлены. Вредительство буржуазной интеллигенции есть одна из самых опасных форм сопротивления против развивающегося социализма. Вредительство тем более опасно, что оно связано с международным капиталом. »

Одновременно, признавая достоверность судебных материалов по делу, Лев Троцкий использовал «донецкий заговор» как доказательство «внутренней гнилости» режима, установившего в СССР после разгрома «объединенной оппозиции» (см. Внутрипартийная борьба в ВКП(б) в 1920-е годы): уже находясь в эмиграции, революционер использовал заговор как подтверждение своей концепции о том, что причиной бюрократизации советского государственного и партийного аппарата являлось «буржуазное влияние»[44].

«Шахтинское дело» ознаменовало переход от нэпа к «социалистическому наступлению»[45]. Красильников с коллегами полагали, что «свое законченное выражение» представление об СССР как об «окруженной крепости» — где врагам внешним обязательно помогали враги внутренние, представленные «бывшими» — получило уже в годы Большого террора[2].

В результате публичных разбирательств «старые спецы», оставшиеся в СССР, ощутили на себе «смену вех» в партийном руководстве: репрессии вызывали протестные настроения в среде специалистов, не носившие при этом какого-либо организованного характера. В сводках ОГПУ, содержавших сведения о настроениях в среде специалистов в связи с «Шахтинским делом», было отмечено «единодушное» мнение, что само дело было инспирировано ОГПУ и имело своей целью канализировать широкое недовольство рабочих. В частности в июне 1928 года член-корреспондент АН СССР В. Е. Грум-Гржимайло писал, что «настоящее подлинное вредительство есть легенда, а имел место только шулерский прием»[46] и что «весь шум имел целью свалить на чужую голову собственные ошибки и неудачи на промышленном фронте… Им нужен был козёл отпущения, и они нашли его в куклах шахтинского процесса»[47]. В целом, после «Шахтинского дела» общими и преобладавшими настроение советской интеллигенции стала «тревога и ожидание худших перемен в положении спецов», в то время как рабочие начали активные поиски «второго Донбасса», уже на своих производствах[48].

Английский экономист и историк Э. Саттон сформулировал свое мнение следующим образом: «Хотя оно [иностранное техническое содействие] началось еще в 1919—1920 годах, оно значительно усилилось после подписания в 1921 году Торгового соглашения с Германией и экономических, военных и торговых протоколов к Раппалльскому договору. О глубине и полноте экономической и технической помощи, оказываемой Германией после 1922 года свидетельствует большое количество документов из архивов Германского МИДа. Фактически, на первых порах эта помощь была почти исключительно германская. Шахтинское дело отражает степень германского влияния на СССР. Советское правительство было обеспокоено присутствием очень большого числа немецких специалистов, работавших в советской промышленности, и оказываемым ими влиянием. Они присутствовали на большинстве крупных промышленных и горнорудных предприятий и во многих случаях наладили отношения с дореволюционными инженерами. Независимо от правовой несостоятельности „судов“ по Шахтинскому делу, ОГПУ было, вероятно, право в своей оценке угрозы для Революции. Был уже 1928 год, а советская промышленность управлялась партнерством немецких и дореволюционных инженеров вне даже символического партийного контроля»[49].

По заявление нового главы фирмы АЕГ Бюхнера, компания не потеряла в СССР ни одного пфеннига. Красильников с коллегами делал вывод, что близящийся мировой кризис, неблагоприятная экономическая конъюнктура в самой Германии, конкуренция с английским капиталом и растущая заинтересованность в советских заказах привели к тому, что немецкие концерны — несмотря на арест немецких граждан — продолжили деловые контакты с СССР. В частности, заседания советско-германской экономической конференции, прерванные в марте 1928 года в связи с арестом в СССР немецких специалистов, возобновились уже 27 ноября и завершились успешно. Постепенно «немецкий след» в деле был предан забвению («шахтинская страница» была «вырвана»), а на «московских» политических процессах власти предпочитали обходиться без иностранных граждан на скамье подсудимых[50][51]:

« Сталинский режим получил свои внутриполитические дивиденды от «Шахтинского дела», минимизировав по возможности его негативные внешнеполитические последствия[50]. »

Историография[править | править вики-текст]

Большинство как российских, так и зарубежных исследователей рассматривало «Шахтинское дело» как «знаковое» явление в советской жизни, обозначившее переход к новой фазе построения общества в СССР. При этом, если советские историки — в соответствии с тезисом об «обострении классовой борьбы» — рассматривали данное дело как свидетельство перехода «контрреволюционных сил» к новым формам сопротивления советской власти, то для исследователей XXI века оно стало обозначать переход в СССР к политике создания тоталитарного («сталинского») режима — стало «маркером» «Великого перелома». Несмотря на подобные оценки, историография дела не столь обширна[52].

По мнению профессора Сергея Красильникова и его соавторов, в историографии «Шахтинского дело» к началу XXI века можно было выделить два основных направления: первое направление было связано с изучением «Шахтинского дела» как такового (с реконструкцией «заговора» инженеров и действий властей); второе же акцентировало свое внимание на исследовании причин и последствий дела (прежде всего, с точки зрения изменения отношения к «старой» дореволюционной интеллигенции)[53].

«Заговор» инженеров и его фабрикация[править | править вики-текст]

Формирование советской официальной историографической концепции «Шахтинского дела» началось с появлением в печати СССР сообщений о «раскрытии контрреволюционной организации» в Донбассе: уже 12 апреля 1928 года в газете «Правда» появилась резолюция Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), в которой «раскрытая организация» была охарактеризована как «вредительская» и имевшая своей целью подготовку иностранной интервенции. Дополнением версии «заговора» стали и описания хода судебного процесса, ежедневно публиковавшиеся в газете «Известия». После вынесения приговора в ряде популярных брошюр и «Кратком курсе истории ВКП(б)» была сформулирована версия, которая оставалась практически неизменной до конца 1980-х годов: в соответствии с данной версией в шахтинской организации участвовало до 20 % от общего числа инженеров и техников района, а важной составляющей данной концепции стало само понятие о «вредительстве» — именно благодаря судебному процессу термин, появившийся в 1926 году в новом Уголовном кодексе РСФСР, получил «конкретное и вместе с тем расширенное толкование»[54][55].

Альтернативная версия «Шахтинского дела» была представлена в сочинениях А. Г. Авторханова и А. И. Солженицына — а также, получила распространение среди зарубежных исследователей. В частности, Авторханов писал о сфабрикованности всего дела Северо-Кавказским ПП ОГПУ и связывал следствие по делу с формированием «следственной техники „ежовщины“». В то же время Солженицын рассматривал «Шахтинское дело» в качестве одного из первых в СССР опытов организации показательных процессов как таковых, а феномен шахтинского «вредительства» — как способ объяснения широким массам населения хозяйственных неудач[56]. Солженицын полагал, что это был «бесконфликтный судебный процесс… где к единой цели стремились бы дружно и суд, и защита, и подсудимые»[57].

В исследованиях, пришедшихся на конец 1980-х или начало 1990-х годов, впервые в советской историографии появились версии о невиновности шахтинских инженеров и был поставлен вопрос о целях, методах и результатах фабрикации дела против них. Красильников полагал, что наиболее обстоятельно данная позиция была изложена в монографии профессора С. А. Кислицына «Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР»; именно Кислицын ввел в научный оборот документы из архива Северо-Кавказского крайкома ВКП(б), показывавшие «заказной» характер «Шахтинского дела», и обратил внимание на особенность дела, связанную с тем, что партийное руководство сначала приняло решение, которое потом было уже юридическим оформлено на судебном процессе[56].

В то же время, до 2011 года возможности исследователей были серьезно ограничены доступной источниковой базой: в качестве источников в основном выступали опубликованные в периодической печати и вышедшие отдельными изданиями отчеты о ходе судебного процесса. В такой ситуации «определенными преимуществами» обладали историки, которые имели возможность ознакомиться с архивно-следственными делами и документами Политбюро ЦК ВКП(б) вследствие своего служебного положения. В частности, О. Б. Мозохин опубликовал крупные фрагменты из «шахтинских» дел Архива Президента РФ. По состоянию на 2011 год наиболее подробно сам судебный процесс был описан в «кропотливой» работе А. А. Есиневича «Театр абсурда, или Судебный процесс по „Шахтинскому делу“», изданной в 2004 году; книга, по мнению Красильникова, не содержала «высокий уровень обобщения сделанных наблюдений»[58].

К началу XXI века почти неизученной оставался международный аспект «Шахтинского дела», который преимущественно рассматривался в работах немецких авторов, посвященных советско-германским отношениям 1920-х годов. «Шагом вперед» в осмыслении влияния дела на межгосударственные отношения был сделан в публикации французской исследовательницы Сабины Дюллен, специализировавшейся на советской внешней политики: Дюллен рассмотрела «Шахтинское дело» как часть динамики взаимоотношений и конфликтов советского руководства с политиками стран Западной Европы[59].

Изменение отношения к интеллигенции[править | править вики-текст]

Формирование второго направления в историографии «Шахтинского дела», связанного с изучением его последствий для советской интеллигенции, также началось весной 1928 года: в тот период в официальных документах и, в особенности, в публицистических материалах советской печати «вредительство» стало отождествляться с деятельностью «старой» интеллигенции; сами специалисты с дореволюционным стажем характеризовались как привилегированное в прошлом сословие, наделенное буржуазным сознанием и проникнутое «духом кастовой замкнутости» и «узкокорпоративными настроениями». При этом в публикациях 1920-х годов одновременно подчеркивалась как недопустимость «спецеедства», так и необходимость улучшения условий работы подобных специалистов. В дальнейшем советские историки, признавая наличие «враждебных» групп среди интеллигенции, напрямую увязывали «спецеедческие» настроения конца 1920-х и начала 1930-х годов с «Шахтинским» и рядом другими «вредительских» процессов: при этом «истинными» причины «спецеедства» в те годы в СССР считалась экономическая и культурная отсталость страны, а также — в «антагонизме пролетариата и интеллигенции» и в недостатках политики местных властей[60].

Исследовательский интерес к истории отечественной интеллигенции существенно возрос на рубеже 1980—1990-х годов, после чего «Шахтинское дело» стало рассматриваться с точки зрения взаимоотношений интеллигенции и власти — как переломный момент в истории репрессий в отношении интеллигенции. В частности, основываясь на материалах из региональных архивов, историки проанализировали влияние дела на положение провинциальной интеллигенции в СССР. В зарубежной историографии «Шахтинское дело» рассматривалось как один из публичных политических процессов 1920—1930-х годов, в которых институты юстиции использовались в политических интересах, а также — как инструмент социальной мобилизации населения. При этом зарубежные историки были вынуждены опираться на источниковую базу, сформировавшуюся в советскую эпоху[61].

Реабилитация[править | править вики-текст]

27 декабря 2000 года Генеральная прокуратура РФ, после пересмотра «Шахтинского дела», вынесла заключение, из которого следовало, что в материалах «дела» не оказалось доказательств для признания обвиняемых виновными в инкриминировавшихся им преступлениях — и что осужденные по делу подлежат реабилитации. В заключении Генпрокуратуры опровергались два взаимосвязанных тезиса, положенные в основу обвинительного заключения 1928 года: тезис о «вредительстве» и тезис о «шпионаже». Кроме того, были оценены и методы работы советского следствия: было отмечено, что уже «на первых допросах следователи, искусно манипулируя сведениями о политическом прошлом арестованных, о фактах аварий, затоплений на шахтах, антисоветских высказываний отдельных инженеров, добились от некоторых специалистов признания о контрреволюционной вредительской организации»[62].

Интересные факты[править | править вики-текст]

Фактически признаки вредительства как такового являлись необязательным для его выявления условием, поскольку существовало так называемое «скрытое» и «тонкое» вредительство и внешне человек мог производить «хорошее впечатление»[42]:

« Более опытные и осторожные вредители (подобно инженеру Кузьма) проводили вредительство так тонко и осмотрительно, что не только не было заметно его следов, но, наоборот, внешне рудник (Власовский) производил весьма хорошее впечатление. »

См. также[править | править вики-текст]

Комментарии[править | править вики-текст]

  1. В циркуляре ОГПУ, озаглавленном «По Германской разведке и борьбе с ней», утверждалось, что связи родственников эмигрантов «со здешними представительствами и прочими германскими учреждениями, получение через них пособий, посылок, корреспонденции из-за границы, отправка таковых, получение разрешения на въезд в Германию, посланных из Германии и т. д. являются иногда верными признаками связи эмигранта с германской разведкой и сознательного или несознательного ведения разведки в пользу немцев со стороны родственников данного эмигранта»[13].
  2. Казаринов дал первые «признательные показания» 16 апреля 1928 года, после чего он продолжал подвергаться ежедневным интенсивным допросам. В преамбуле к собственноручным показаниям от 17 апреля он написал: «Рассчитывая на милостивое снисхождение со стороны органов пролетарского правосудия в отношении содеянных мною тяжких преступлений, я с полной искренностью и чувством глубокого раскаяния правдиво сообщаю, как это гадко не было, нижеследующее…»[19].
  3. Из выступления Е. Г. Евдокимова на февральско-мартовском пленуме ВКП(б) в 1937 году: «Я хочу рассказать сжато, как было раскрыто Шахтинское дело и кому мы обязаны открытием этого Шахтинского дела. Обязаны мы т. Сталину… Вы помните 1926-27 годы. В нашей стране на ряде крупных предприятий прошла полоса пожаров и аварий… В Москве в 1926 или в 1927 г… в ОГПУ было совещание … на котором был поставлен доклад на тему «Борьба с диверсиями». Когда я вернулся на Северный Кавказ с совещания из Москвы, я собрал чекистов и поставил задачу… — говорил о том, что нам нужно покрепче заняться изучением всех наших промышленных предприятий, особенно тех, где аварии происходят… — выяснить, кому эти предприятия принадлежали в прошлом, каким фирмам, каким акционерным обществам, кто на этих предприятиях из старых служащих работает… В 1927 г. я встретился в Сочи с т. Сталиным. Он, как обычно, спрашивает, как дела. Я ему рассказал, и, в частности, рассказал об этом деле. Он внимательно выслушал, расспрашивал о подробностях дела. Я в конце беседы сказал о следующем: «Для меня ясно, что мы имеем дело с людьми, сознательно срывающими производство, но для меня не ясно, кто ими руководит. Или это идет по линии штабов, в частности, Польского штаба, или в срыве производства заинтересованы фирмы, которым в прошлом принадлежали эти предприятия, то есть по линии Бельгийского акционерного общества». … т. Сталин мне сказал: «Когда окончишь дело, пришли его в ЦК». Вы сами понимаете, это меня вздыбило, как боевого коня. Вернулся я, собрал … товарищей, говорю— так и так, беритесь. Взялись мы за это дело, крутили, крутили, однако не сумели доказать в то время вредительство, арестованные не «раскололись» и путали нас… Одновременно… мы накопили материалы о всякого рода неполадках на шахтах Донецко-Грушевского рудоуправления, а этих неполадок-аварий и прочего было огромное множество. Мы все материалы привели в известный порядок, систематизировали, причем связали происшествия с людьми, от которых зависел ход производства, которые руководили шахтами. Прояснили их прошлое и настоящее, их политическую физиономию. В результате выяснилось, что неполадки неслучайного характера и зависят от чужих людей, сидящих у руководства, занимавшихся, кстати, контрреволюционными разговорами в быту. Произвели аресты первой группы… Что было неясно на первых порах? Неясны были особенности контрреволюционной деятельности вредителей. Тогда еще не было и таких слов, как вредительство. …К моменту приезда т. Андреева в край в качестве секретаря крайкома мы получили показания арестованных о вредительстве и приоткрыли завесу над происходившими на шахтах неполадками. Когда я доложил т. Андрееву об этих показаниях, он тут же написал телеграмму в ЦК, а я послал ЦК обзор Шахтинского дела. … Если бы мы … не послали в ЦК материал, то я не знаю, как бы выглядело Шахтинское дело и увидело ли бы оно вообще белый свет.»

Примечания[править | править вики-текст]

  1. Twiss, 2015, pp. 199—203.
  2. 1 2 Блюм и др., 2012, с. 19.
  3. Блюм и др., 2012, с. 8.
  4. Блюм и др., 2012, с. 6.
  5. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 22—23.
  6. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 23—24.
  7. Сергей Валерьевич Шарапов Роль Свидетелей-Рабочих В Шахтинском Судебном Политическом Процессе 1928 Года // Вестник Новосибирского Государственного Университета. Серия: История, Филология. — 2012. — Т. 11, вып. 1. — С. 126–130. — ISSN 1818-7919.
  8. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 23.
  9. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 24.
  10. Блюм и др., 2012, с. 9.
  11. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 24—25.
  12. 1 2 Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 25.
  13. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 37.
  14. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 25—26.
  15. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 26.
  16. Блюм и др., 2012, с. 13.
  17. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 26—27.
  18. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 27.
  19. 1 2 3 Блюм и др., 2012, с. 11.
  20. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 27—28.
  21. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 28.
  22. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 28—29.
  23. 1 2 3 4 Ходатайство В. Р. Менжинского в Политбюро ЦК ВКП(б) о награждение сотрудников ОГПУ за расследование «Шахтинского дела» // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги. В 2 кн. — М.: Российская политическая энциклопедия, 2010. — Т. 1. — ISBN 978-5-8243-1503-5.
  24. 1 2 3 4 5 Беляков Л. П. «Шахтинское дело» // Репрессированные геологи. М.-СПб. 1999, с. 395—398.
  25. Аграновский А. Люди-вредители. Шахтинское дело. — М.-Л., 1928.
  26. ЦА ФСБ РФ. Ф. Р-49447. Т. 145—147
  27. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 29—30.
  28. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 30.
  29. 1 2 Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 30—31.
  30. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 33—37.
  31. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 37—38.
  32. Блюм и др., 2012, с. 10.
  33. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 38—39.
  34. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 39—40.
  35. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 40.
  36. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 40—41.
  37. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 41.
  38. Левентон, 1939.
  39. Блюм и др., 2012, с. 13—14.
  40. Блюм и др., 2012, с. 16.
  41. Ратьковский И. С., Ходяков М. В. Глава 3. Советское общество в конце 20-х — 30-х гг. // История Советской России. — СПб.: Издательство «Лань», 2001. — 416 с. — ISBN 5-8114-0373-9.
  42. 1 2 3 4 Минаев В. «Подрывная работа иностранных разведок в СССР» // — М.: Воениздат НКО СССР, 1940.
  43. Сталин И. В. «Вопросы ленинизма», 10-е изд., стр. 243.
  44. Twiss, 2015, pp. 209—211, 251, 277, 290, 309, 311, 317, 327—328.
  45. Куромия X. Сталинский великий перелом и процесс над Союзом освобождения Украины
  46. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 66.
  47. Перчёнок Ф. Ф. Академия наук на «великом переломе» — С. 179
  48. Блюм и др., 2012, с. 22.
  49. Antony C. Sutton. Western technology and Soviet economic development, 1917 to 1930.
  50. 1 2 Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 42.
  51. Блюм и др., 2012, с. 19—20.
  52. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 10—11.
  53. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 11.
  54. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 11—12.
  55. Блюм и др., 2012, с. 15.
  56. 1 2 Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 12.
  57. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 13.
  58. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 12—13.
  59. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 14.
  60. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 14—15.
  61. Красильников, Савин, Ушакова, 2011, с. 15—16.
  62. Сергей Александрович Красильников Шахтинский Процесс 1928 Года: Предварительное Следствие В Архивных Документах // Вестник Новосибирского Государственного Университета. Серия: История, Филология. — 2009. — Т. 8, вып. 1. — С. 59–66. — ISSN 1818-7919.

Литература[править | править вики-текст]

  • Красильников С. А., Савин А. И., Ушакова C. H. Шахтинский политический процесс 1928 года: источники в контексте эпохи // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги : в 2 кн. Кн. 1 / отв. ред. С. А. Красильников. — М.: РОССПЭН; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2011. — 975 с. — (История сталинизма. Документы). — 1000 экз. — ISBN 978-5-8243-1503-5. — ISBN 5824315035.
  • Блюм А., Красильников С. А., Савин А. И., Ушакова C. H. Предисловие // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги : в 2 кн. Кн. 2 / отв. ред. С. А. Красильников. — М.: Российская политическая энциклопедия, 2012. — 1088 с. — (История сталинизма. Документы). — 1000 экз. — ISBN 978-5-8243-1603-2.
  • Кислицын С. А. Шахтинское дело. Начало сталинских репрессий против научно-технической интеллигенции в СССР. Ростов н/Д, 1993.
  • Twiss T. M. Trotsky and the Problem of Soviet Bureaucracy. — Haymarket Books, 2015. — 502 p. — (Historical Materialism Book Series, ISSN 1570-1522, Vol. 67). — ISBN 9781608464784. — ISBN 1608464784.
  • Левентон Э. Э. Экспертиза в советском уголовном процессе / Под ред. И. Т. Голякова. — М.: Юриздат, 1939. — 52 с. — (Библиотека народного судьи и народного заседателя / Всес. ин-т юрид. наук НКЮ СССР).

Ссылки[править | править вики-текст]